Текст книги "Опасная скорбь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/opasnaya-skorb-88995.jpg)
Автор книги: Энн Перри
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Леди Мюидор ожидала в холле, и миновать ее, ограничившись вежливым поклоном, Монку не удалось. Движением руки она отослала лакея, и Уильяму волей-неволей пришлось остановиться и вступить с ней в разговор.
– Добрый день, леди Мюидор!
Трудно сказать, была ли ее бледность естественной – слишком уж хорошо гармонировала она с роскошными каштановыми волосами. Однако широко раскрытые глаза и некоторая нервозность в движениях выдавали сильное волнение.
– Доброе утро, мистер Монк. Моя золовка сказала мне, будто вы пришли к выводу, что никто тогда в дом не проникал. Это правда?
Солгав, он вряд ли уберег бы ее нервы. Так или иначе она все равно узнает, ложь выплывет наружу, а леди Мюидор заречется на будущее не доверять Монку. И тогда возникнет еще одна помеха – вдобавок к уже имеющимся.
– Да, мэм. Я весьма сожалею.
Она стояла неподвижно. У Уильяма даже возникло впечатление, что она перестала дышать.
– То есть Тави убил кто-то из нас, – сказала леди Мюидор.
Инспектора поразило, каким бестрепетным голосом были произнесены эти страшные слова. Единственная из всей семьи она даже не пыталась притвориться, будто думает, что убийца – кто-то из слуг. Монк невольно восхитился мужеством этой женщины.
– Вы виделись в тот день с миссис Хэслетт, когда она вернулась домой, мэм? – как можно мягче спросил он.
– Да. А в чем дело?
– Кажется, она узнала нечто такое, что сильно потрясло ее, и, по мнению мистера Терска, собиралась выяснить все до конца. Она не говорила с вами об этом?
– Нет. – Глаза леди Мюидор были так широко раскрыты, будто она не мигая рассматривала что-то перед самым носом. – Нет. Тави была очень тиха за столом и ни словом не обмолвилась, если не считать нескольких раздраженных фраз в адрес… – Она нахмурилась. – Киприана и отца. Но я тогда подумала, что у нее просто очередной приступ мигрени. Люди часто раздражают друг друга, особенно если день за днем живут под одной крышей. Перед сном Тави заглянула пожелать мне доброй ночи. Я заметила, что у нее порвался пеньюар, и предложила зашить его. Она никогда не умела как следует обращаться с иглой… – Голос леди Мюидор прервался на миг. Потеря была слишком острой, слишком недавней. Ее ребенок ушел из жизни, и она еще не осознала утрату полностью.
Монк ненавидел себя за то, что не может прервать этот тяжкий разговор, но иного выхода не было.
– Что она вам сказала, мэм? Одно-единственное слово может все прояснить…
– Ничего. Просто пожелала спокойной ночи, – тихо ответила леди Мюидор. – Она была очень ласковой, я помню это, очень ласковой, и поцеловала меня. Как будто знала, что больше мы уже с ней не увидимся…
Леди Мюидор с силой прижала ладони к лицу. Однако Монк по-своему истолковал этот жест: он не мог отделаться от ощущения, что на его глазах скорбь по дочери отступает на второй план. А на первый вырывается горькое понимание, что убийцей является кто-то из ее близких.
К таким прямодушным женщинам Монк всегда испытывал глубочайшее почтение. Его угнетало чувство, что он не имеет права на слова утешения, поскольку стоит по сравнению с ней на самых нижних ступенях общественной лестницы. Уильям мог только произнести обычную дежурную фразу.
– Примите мои глубочайшие соболезнования, мэм, – неловко проговорил он. – Если бы не мои обязанности… – Монк не закончил, но леди Мюидор прекрасно его поняла.
Она отняла руки от лица и еле слышно сказала:
– Конечно.
– Всего доброго, мэм.
– Всего доброго, мистер Монк. Персиваль, будь любезен, проводи мистера Монка.
Вновь появившийся лакей повел Монка, но не к черному ходу, чем весьма удивил инспектора, а к парадным дверям, и затем – по ступеням на мостовую Куин-Энн-стрит. Оказавшись на улице, Монк ощутил знакомое смешанное чувство жалости, возбуждения и растущего недоумения. Должно быть, в прежней, забытой жизни ему не однажды приходилось испытывать это чувство. И оно возникало, наверное, сотни раз, когда он начинал распутывать очередное преступление, узнавал все глубже людей, вникал в их жизни, в их трагедии.
Многие ли из них затронули его душу, изменили что-то в нем самом? Кого из них он любил или жалел? Кого ненавидел?
Однако, поскольку Монку оказали высокую честь, проводив через парадный подъезд, он теперь должен был вернуться к дверям черного хода и найти Ивэна, которого послал поговорить со слугами и хотя бы попытаться поискать нож. Если убийца остался в доме, а не скрылся во мраке ночи, то, стало быть, и оружие его никуда не делось. Впрочем, он мог сразу же избавиться от него – просто вытереть и положить на место. На кухне такого большого дома обычно множество ножей – и некоторые используют для разделки мяса. Выходит, даже кровь на рукоятке ничего не докажет.
От невеселых мыслей его отвлек Ивэн, поднимавшийся по ступенькам. Возможно, сержанту сообщили об уходе инспектора, и он тут же направился к парадному подъезду. Монк смотрел, как он, запрокинув голову, легко взбегает на крыльцо.
– Ну что?
– Мы с констеблем Лоули обшарили весь дом, особенно комнаты слуг, но пропавших драгоценностей не нашли. Как, собственно, и следовало ожидать.
Монк кивнул. Версия об ограблении была давно отвергнута. Драгоценности наверняка спустили в канализацию, а серебряная ваза, скорее всего, потерялась задолго до убийства.
– Что насчет ножа?
– На кухне их полно, – сказал Ивэн, спускаясь с крыльца вслед за Монком. – Выглядят довольно зловеще. Кухарка говорит, что все ножи на месте и ничего не пропало. Если воспользовались одним из них, то его тут же вернули на кухню. Вы думаете, что виновен кто-то из слуг? Почему? – Он недоверчиво поморщился. – Ревнивая горничная? Не поделили любвеобильного лакея?
Монк фыркнул.
– Гораздо вероятнее другое. Она что-нибудь узнала.
И он рассказал Ивэну обо всем, что сумел сегодня выяснить.
В Олд-Бейли Монк прибыл в полчетвертого и потратил еще полчаса на то, чтобы с помощью лести и угроз проникнуть в зал, где шел к завершению процесс над Менардом Греем. Рэтбоун как раз произносил заключительную речь, и Уильям был немало удивлен, не услышав риторических украшений, пауз и прочувствованных восклицаний. Адвокат казался ему человеком самовлюбленным, тщеславным, педантичным, а главное – склонным к актерству, и Монк ожидал чего-нибудь подобного. Но Рэтбоун говорил спокойно, поражая меткостью определений и безупречностью логики. Он не делал попыток поразить присяжных или апеллировать к их чувствам. Или он сдался, или осознал наконец, что вынесенный присяжными приговор должен быть еще принят судьей, к которому и следует взывать о сострадании.
Жертвой убийства был джентльмен благородного происхождения, человек из высшего общества. Но то же относилось и к Менарду Грею. Он долго носил на своих плечах груз знания о чудовищных мошенничествах, жертвами которых становились все новые невинные люди, и эта страшная ноша наконец побудила его к действию.
Монк смотрел на лица присяжных и понимал, что они будут просить о снисхождении. Но поможет ли это?
Невольно он поискал глазами Эстер Лэттерли. Она обещала прийти. Монк уже не мог думать о деле Грея, чтобы не вспомнить при этом Эстер. Она просто не могла не появиться здесь сегодня.
Леди Калландра Дэвьет сидела в первом ряду рядом со своей невесткой Фабией Грей, вдовствующей леди Шелбурн. По другую руку от матери сидел Лоуэл Грей, бледный, собранный, не отрывавший взгляда от брата на скамье подсудимых. Трагедия, казалось, лишь прибавила тому достоинства, уверенности в своей правоте, которой так не хватало ему прежде. Всего ярд отделял его от матери, но Монк-то знал, какая пропасть разделяет их на самом деле.
Леди Фабия напоминала каменное изваяние: белая, холодная, неумолимая. Иллюзии ее рухнули и погребли саму леди Фабию. Осталась одна ненависть. Изящные черты лица как будто стали резче, заострились; в уголках рта залегли безобразные морщины; подбородок заметно выпятился; на тонкой шее напряглись жилы. Если бы из-за ее слепоты не погибло столько людей, Монк бы ей посочувствовал. Но сейчас, глядя на нее, он ощущал лишь страх. Сын, которого она боготворила, погиб. С его смертью жизнь для Фабии утратила всякое очарование. Один лишь обожаемый Джослин мог ее развлечь, развеселить и утешить лестью, что она по-прежнему обворожительна и неотразима. Уже то, что он побывал на войне и вернулся раненый, являлось для нее большим горем. Но вскоре Джослин Грей был избит до смерти в собственной квартире на Мекленбург-сквер – и это уже было выше ее сил. Увы, ни Лоуэл, ни Менард не заменят ей Джослина; да она им и не позволила бы. Любовь и нежность, которую могли бы дать ей другие сыновья, остались бы невостребованными. Печальные открытия Монка, расследовавшего это дело, переполнили горькую чашу ее горя, чего Фабия ему никогда не простит.
Розамонд, жена Лоуэла, сидела рядом с мужем, серьезная и сдержанная.
Судья кратко подвел итог, и присяжные удалились на совещание. Публика осталась сидеть – каждый боялся, что его место могут занять и он пропустит кульминацию разыгравшейся драмы.
Монк хотел бы знать, как часто приходилось ему присутствовать в зале суда, когда решалась участь арестованного им человека. Вся документация, которую он вел, обрывалась до передачи очередного дела в суд. Читая о разоблаченных им преступниках, он тщательно выискивал между строк сведения о самом себе. Судя по этим записям, Монк был человек дотошный, не упускающий ни одной важной детали, обладающий блестящей интуицией, позволявшей ему из разрозненных осколков истины воссоздать цельную картину, неизменно опережая в своих открытиях менее одаренных коллег. Его гнало безудержное честолюбие, шаг за шагом продвигался он по служебной лестнице – ценой бессонных ночей, кропотливого труда и внезапных озарений. Карьера его была стремительна. Он очень редко ошибался и не прощал ошибок другим. Им восхищались, но, кроме Ивэна, никто не любил. И неудивительно! Образ, вырисовывающийся на основе сохранившихся записей, и в самом Монке не вызывал ни малейшей симпатии. С Ивэном же они встретились уже после несчастного случая, и дело Грэя было их первым общим расследованием.
Ожидание длилось минут пятнадцать, и все это время Монк перебирал разрозненные факты, которые он знал о себе самом, пытаясь домыслить остальное. Странно, но такое впечатление, что личной жизни у него не было вообще – одна работа. Ему даже писем никто не писал.
Вернулись присяжные. Лица у них были напряженные, в глазах – тревога. Гомон в зале мгновенно умолк, и наступила полная тишина, изредка нарушаемая лишь шорохом ткани да скрипом башмаков.
Судья спросил присяжных, вынесли ли они решение и все ли с этим решением согласны.
Те ответили утвердительно, и тогда судья попросил старшину присяжных огласить вердикт.
– Виновен, но мы просим о снисхождении, милорд. Проявите все возможное милосердие в рамках, очерченных законом, сэр.
Монк обнаружил, что стоит затаив дыхание, боясь упустить самую ничтожную часть из того, что сейчас будет сказано. Сзади кто-то кашлянул, и Уильям готов был удавить этого человека.
Здесь ли Эстер? Наверное, тоже с замиранием сердца ждет слов судьи.
Он взглянул на Менарда Грея, поднявшегося со скамьи подсудимых, – одинокого, как никто на свете. И в то же время каждый присутствующий в этом сводчатом, обшитом панелями зале ждал решения его судьбы: жизнь или смерть. Стоящий рядом Рэтбоун – стройнее и дюйма на три ниже ростом, чем Менард, – положил руку на плечо подзащитному: то ли чтобы ободрить, то ли просто дать почувствовать, что за него еще кто-то тревожится.
– Менард Грей, – медленно произнес судья, и лицо его сморщилось, стало скорбным, хотя при желании на нем можно было прочесть сочувствие и разочарование. – Суд признал вас виновным в убийстве. В противном случае присяжным не пришлось бы просить о снисхождении. Что, впрочем, свидетельствует в вашу пользу. Ваш адвокат привел многочисленные доводы, что вы были спровоцированы, и живо описал душевные страдания, которые вы испытывали по вине вашей жертвы. Однако суд не может рассматривать это в качестве оправдания. Если каждый, находясь в душевном расстройстве, будет прибегать к насилию, наша цивилизация рухнет.
По залу пробежал гневный шепоток.
– Тем не менее, – продолжал судья, – тот факт, что вершились страшные злодеяния, а вы пытались предотвратить их ради того, дабы уберечь невинных людей, принят нами во внимание. Не сумев найти решение в рамках закона, вы, безусловно, совершили преступление. Однако, по моему мнению, вы – не закоренелый преступник, а просто сбившийся с пути человек. Я приговариваю вас к отправке в Австралию и пребыванию в течение двадцати пяти лет в колонии Ее Величества Западная Австралия. – Он поднял судейский молоток, чтобы возвестить о завершении процесса, но стук потонул в возгласах одобрения, шарканье ног и суматохе, возникшей возле скамьи репортеров, первыми ринувшихся к выходу.
Монку так и не удалось переговорить с Эстер, но он все-таки разглядел ее в толпе. Глаза ее сияли, и обыденность строгой прически и простого платья разом отступила перед радостью победы вкупе с нахлынувшим облегчением. В этот миг она предстала почти красавицей. Их взгляды встретились лишь на секунду, но и этого было достаточно, чтобы испытать единение. А затем толпа оттеснила Эстер, и Монк окончательно потерял ее из виду.
Он нашел глазами леди Фабию Грей. Та покидала зал бледная от ненависти, гордо отклонив помощь, предложенную невесткой. Лоуэл Грей, ее старший и теперь единственный сын, шел следом, чуть поотстав. Голова его была высоко поднята, а на губах играла слабая улыбка. Калландра Дэвьет, по всей вероятности, удалилась с Рэтбоуном. Именно она – отнюдь не самая близкая родственница – наняла для него адвоката, и теперь ей предстояло расплачиваться по счету.
Рэтбоун, видимо, уже принимал поздравления. Но хотя Монк всей душой желал такого завершения процесса, он почему-то чувствовал себя уязвленным, живо воображая самодовольное лицо адвоката и отблеск очередного триумфа в его глазах.
Вернувшись в полицейский участок, Монк поднялся к Ранкорну, чтобы доложить, как продвигается следствие по делу об убийстве на Куин-Энн-стрит.
Ранкорн взглянул на прекрасный выходной костюм Монка, и глаза его тут же сузились, а на скулах проступили красные пятна.
– Я жду вас вот уже два дня, – сказал он, стоило Монку закрыть за собой дверь. – Полагаю, вам изрядно пришлось потрудиться, но я тем не менее требую, чтобы вы постоянно докладывали о своих успехах, если таковые имеются. Читали газеты? Сэр Бэзил Мюидор – чертовски влиятельный человек. Мне кажется, вы еще не до конца осознали, с кем имеете дело. У него друзья в самых высших кругах – в Кабинете министров, в иностранных представительствах, даже в королевской семье.
– А также враги в его собственном доме, – добавил Монк почти с вызовом.
Однако он понимал, что дело вскоре станет еще более запутанным и скверным, нежели теперь. Ранкорн ненавидел такие дела. Он боялся чем-либо оскорбить власть имущих, то есть людей, которые считались влиятельными; он из кожи лез, лишь бы угодить Министерству внутренних дел и раскрыть преступление как можно скорее, чтобы умаслить взбудораженную публику. С другой стороны, Ранкорн страшился оскорбить Мюидора. Монк же оказывался между молотом и наковальней, поскольку в случае неудачи все камни полетели бы именно в него. Уж Ранкорн постарался бы опозорить его на весь свет и укротить слишком ретивого инспектора.
Монк заранее предвидел эти трудности, и его злило, что, даже зная все наперед, он не может их избежать.
– Перестаньте говорить загадками, – бросил Ранкорн. – Если вам ничего не удалось выяснить и дело оказалось слишком для вас сложным, так и скажите. Я найду вам замену.
Инспектор обнажил зубы в улыбке.
– Отличная идея… сэр, – отозвался он. – Благодарю вас.
– Хватит дерзить! – Ранкорн окончательно вышел из себя. Он ждал от Монка совсем другого ответа. – Вы что, намерены подать в отставку? В таком случае делайте это как положено, а не в такой небрежной форме. Вы намерены подать в отставку? – На секунду в глазах его вспыхнула надежда.
– Нет, сэр. – Против желания Монк повысил голос. Первый удар он нанес удачно, но битва была заведомо проиграна. – Я думал, вы просто хотите отстранить меня от дела об убийстве миссис Хэслетт.
– И не собираюсь! С чего бы это вдруг? – Короткие прямые брови Ранкорна полезли на лоб. – Оно вам что, не по зубам? Вы же лучший сыщик во всей полиции – во всяком случае, вы твердили об этом на каждом углу! – Голос его сделался язвительным. – Хотя вы здорово сдали после того несчастного случая. С делом Грея вы справились неплохо, но вспомните, сколько времени вы с ним провозились. Грея, я полагаю, повесят. – Он поглядел на Монка с весьма довольным видом, поскольку прекрасно понимал его чувства и знал, что симпатии инспектора на стороне Менарда.
– Ошибаетесь, – возразил Монк. – Сегодня вынесли приговор. Двадцать пять лет ссылки. – Он улыбнулся, не в силах сдержать своего торжества. – Мистер Грей имеет все шансы начать в Австралии новую жизнь.
– Или помереть от лихорадки, – парировал Ранкорн. – Или от голода. Или быть убитым в драке.
– Такое и в Лондоне случается сплошь и рядом, – с невинным видом заметил Монк.
– Ну, так что вы стоите здесь, как столб! – Ранкорн плюхнулся в кресло. – Что вас так напугало в этом деле? Боитесь оплошать?
– Убийца находился в доме, – сказал Монк.
– Естественно, в доме! – Ранкорн уставился на сыщика. – Да что это с вами, Монк? У вас с головой все в порядке? Она была убита в собственной спальне. Никто и не говорит, что убийца выволок ее на улицу!
Монк усмехнулся, представив реакцию Ранкорна.
– Считалось, что в дом проник грабитель. – Он произносил каждое слово подчеркнуто внятно и медленно, как обычно разговаривают с тугодумами. – А я вам объясняю, что в дом никто не проникал. Кто бы ни убил дочь сэра Бэзила – он, или она, уже находился в доме и сейчас там находится. Общественные приличия обязывают предположить, что это был кто-то из слуг, но здравый смысл скорее указывает на члена семьи.
Ранкорн в ужасе уставился на инспектора, кровь отхлынула от его вытянутого лица, когда он наконец переварил смысл сказанного. Монк не скрывал удовлетворения.
– Это нелепость! – выдохнул начальник. Горло у него пересохло, язык отказывался подчиняться. – Опомнитесь, Монк! Вы что, ненавидите всех аристократов? Как вам в голову могло прийти столь чудовищное обвинение? Или вам мало дела Грея? Да вы с ума сошли!
– Свидетельства неоспоримы.
Ужас Ранкорна был, увы, единственной радостью Монка. Он и сам бы предпочел разыскивать растворившегося в ночи грабителя, выслеживая его в лабиринте притонов и трущоб, куда даже полиция не всегда осмеливается сунуть нос, где царит насилие и где закон – лишь пустое слово. Это было бы куда менее опасно, чем обвинить в убийстве кого-то из Мюидоров.
Ранкорн ловил ртом воздух.
– Что, сэр? – осведомился Монк, широко раскрыв глаза.
Все чувства, которые сейчас испытывал Ранкорн, попеременно отражались на его лице: страх перед последствиями скандала, вызванного бестактным поведением инспектора, сменился надеждой, что в этом случае удастся избавиться от настырного подчиненного, давно уже наступающего ему на пятки.
– Ступайте, – сквозь зубы приказал Ранкорн. – И да поможет вам бог, если вы ошибаетесь. Будьте уверены, уж я-то вам помогать не стану.
– Я на это никогда и не рассчитывал… сэр. – На миг Монк вытянулся по струнке, выражая тем самым скорее насмешку, а не почтение, затем повернулся и вышел.
Уильям был только доволен, что привел Ранкорна в отчаяние, но, направляясь домой на Графтон-стрит, он вдруг задал себе вопрос: а таким ли был Ранкорн, когда они с ним встретились впервые? Когда он еще не почувствовал угрозы, исходящей от Монка – человека честолюбивого, настырного, хвалящегося своим живым умом? Теперь Уильям был почти уверен, что собственноручно создал себе врага. И едва ли оправданием ему мог служить тот факт, что Ранкорн не слишком умен и не одарен способностями. Чем слабее человек, тем постыднее брать над ним верх, пользуясь его изъянами. Если сильный безответственен и своекорыстен, то на что надеяться слабому?
В тот вечер Монк лег рано, но долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок и испытывая острое отвращение к собственной персоне.
На похороны Октавии Хэслетт съехалась добрая половина лондонской аристократии. Кареты запрудили Лонгхэм-плейс, остановив все прочее движение. Вороные лошади с черными плюмажами, кучера и лакеи в ливреях, трепетание траурного крепа, отшлифованная до зеркального блеска и словно онемевшая медь упряжи. Тщеславные особы узнавали в толпе отпрысков древних родов Британии, Франции и даже княжеств Германии. Скорбящие дамы поражали случайных зевак траурными нарядами безупречного покроя, огромными кринолинами, убранными лентами капорами; джентльмены – лоснящимися цилиндрами и сияющей обувью.
Все происходило почти в полной тишине: копыта – закутаны, каблуки – не скрипят, разговоры – только шепотом. Немногочисленные прохожие останавливались и с почтением склоняли головы.
Стоя рядом со слугами на ступенях церкви Всех Святых, Монк наблюдал за прибытием семейства Мюидоров. Первым ступал сэр Бэзил с дочерью Араминтой. Даже траурная вуаль не могла скрыть ее огненных волос и благородной бледности лица. Рука об руку они поднялись по ступеням, и непонятно было, кто из них кого при этом поддерживает.
Следующей шла леди Беатрис Мюидор под руку с Киприаном. Держалась она очень прямо, лица из-за вуали рассмотреть было невозможно, но чувствовалось, что плечи ее напряжены, и она дважды споткнулась. Киприан поддержал мать и что-то тихо сказал ей на ухо.
Чуть поотстав, поскольку прибыли они в отдельном экипаже, шли рядом Майлз Келлард и Ромола Мюидор. Эти двое даже ни разу не взглянули друг на друга. Ромола казалась весьма утомленной, шагала тяжело и слегка сутулилась. Ее лицо также полностью скрывала вуаль. Справа от нее, медленно, с рассеянным видом, шествовал Майлз Келлард. Лишь достигнув верхней ступени, он коснулся локтя спутницы – скорее из вежливости, нежели для поддержки.
Процессию замыкала Фенелла Сандеман в театрализованном траурном платье и шляпке, слишком нарядной для похорон, но, безусловно, прелестной. Талия Фенеллы была такой тонкой, что издалека фигуру тетушки Сандеман можно было назвать девичьей. Однако стоило ей подойти чуть ближе, и становились заметны неестественная чернота волос и блеклость кожи. Монк не знал, сочувствовать этой женщине или же восхищаться ее бравадой.
Следом за Фенеллой, что-то ей беспрерывно нашептывая, плелся Септимус Терск. В беспощадном дневном свете его лицо выглядело особенно усталым. Лицо побитого человека, научившегося радоваться мелким победам, поскольку крупных ему уже никогда ни над кем не одержать.
Монк не сразу вошел в церковь, выжидая, пока мимо него пройдет вся прочая благоговейная, скорбящая и завистливая публика. Он слышал обрывки разговоров, исполненных сожаления, но чаще – гнева. Куда катится мир! Чем вообще занимается столичная полиция, если она могла допустить такое! Зачем мы им платим, если даже люди ранга Мюидоров могут быть зарезаны в собственной постели! Кто-нибудь должен обратить на это внимание министра внутренних дел и потребовать от него адекватных мер!
Монк вполне мог себе представить их страх и гнев, а также все обвинения, которые дождем польются в самое ближайшее время. Уайтхолл выдержит настоящую осаду. Будут звучать успокаивающие заверения и соболезнования, а потом, когда лорды наконец уберутся восвояси, пошлют за Ранкорном и с холодным неодобрением, сквозь которое будет проступать самая настоящая паника, пожелают выслушать его подробный рапорт.
Ранкорн же вылетит от них в холодном поту, вне себя от унижения и тревожных предчувствий. Он не любит оставаться в дураках, но понятия не имеет, как не потерять почву под ногами. И все свои страхи (в виде начальственного гнева) он обрушит на Монка.
Все началось с Бэзила Мюидора и им же и закончится, когда Уильям, вернувшись в его дом, нарушит покой семьи, раскроет истинные отношения домочадцев друг к другу и к мертвой женщине, которую сейчас столь пышно хоронят.
Мимо Монка прошмыгнул мальчишка-газетчик.
– Жуткое убийство! – выкрикивал он, и плевать ему было на то, что рядом ступени церкви. – Полиция озадачена! Читайте об этом в свежем номере!
Служба шла своим ходом: торжественные голоса выводили хорошо знакомые слова, мрачно звучал орган, дневной свет проливался сквозь цветные витражи на серые массы камня, слышалось шарканье ног и шелест платьев. Кто-то всхлипывал. Носильщики двинулись по проходу, и шаги их звучали особенно громко. Скрипели башмаки.
Монк подождал, когда гроб проплывет мимо – процессия двигалась к фамильному склепу, – после чего приблизился, насколько позволяли приличия, к родственникам покойной.
Во время погребения он стоял на заднем плане, рядом с высоким лысеющим мужчиной, чьи редкие пряди волос безжалостно трепал резкий ноябрьский ветер.
Беатрис Мюидор стояла как раз напротив Монка, рядом со своим мужем.
– Этот полицейский тоже здесь, ты заметил? – очень тихо спросила она супруга. – Вон он, позади Льюисов.
– Конечно, – так же тихо ответил сэр Бэзил. – Слава богу, у него хоть вид вполне приличный, так что он не слишком отличается от остальных.
– Его костюм прекрасного покроя. – Леди Беатрис не могла скрыть удивления. – Должно быть, им платят куда больше, чем я думала. Он выглядит почти как джентльмен.
– Он не может выглядеть как джентльмен, – одернул ее сэр Бэзил. – Не будь смешной, Беатрис.
– Он ведь снова придет к нам, ты знаешь? – Она словно не услышала раздражения в голосе мужа.
– Конечно, придет, – процедил он сквозь зубы. – Он будет приходить ежедневно, пока не отступится… или пока не установит, кто это был.
– Почему «отступится»? Думаешь, у него ничего не выйдет?
– Понятия не имею.
– Бэзил!
– Да?
– Что нам делать, если он не оправдает наших ожиданий?
– Ничего. – Голос его был печален. – Что тут можно будет сделать!
– Я не смогу жить, не узнав всей правды.
Он еле заметно пожал плечами:
– Придется, милая. У нас просто нет выбора. Многие преступления остаются нераскрытыми. Мы будем ее помнить, будем скорбеть о ней – и все же продолжать жить.
– Ты словно не слышишь, о чем я говорю, Бэзил! – Голос ее дрогнул лишь на последнем слове.
– Я прекрасно тебя слышу, Беатрис, и отвечаю на каждый твой вопрос, – нетерпеливо отозвался он.
Оба вели разговор, глядя прямо перед собой, не в силах отвести глаз от гроба. Напротив них Фенелла утомленно оперлась на руку Септимуса. Он машинально поддержал ее, но видно было, что мысли его витают далеко. Судя по печальному лицу Септимуса, он думал об Октавии.
– Это был кто-то из домашних, – тихо продолжала Беатрис. – Каждый день мы будем теперь вглядываться в лица, вслушиваться в голоса и улавливать двойной смысл в каждой фразе. И гадать: а вдруг это и есть убийца?
– Не впадай в истерику! – оборвал ее Бэзил, в его тихом голосе звучала злость. – Если это тебя успокоит, я уволю всех слуг и найму новых. А теперь, ради бога, давай помолчим!
– Уволишь слуг? – Слова замерли у нее на устах. – О, Бэзил! Что это даст?
Неподвижный и напряженный, Мюидор стоял, вжав голову в плечи.
– Ты что же, думаешь, что это был кто-то из членов семьи? – сказал он безжизненным голосом.
Она едва заметно дернула подбородком.
– А разве нет?
– Тебе что-то известно, Беатрис?
– Только то, что известно всем… И то, что подсказывает здравый смысл. – Неосознанно она чуть повернулась и бросила взгляд на Майлза Келларда.
Стоящая рядом с ним Араминта встретилась глазами с матерью. Она не могла слышать, о чем разговаривают родители, но натянутая ткань кружевного платочка в ее руках вдруг треснула и разошлась на две половинки.
Церемония завершилась. Священник произнес последнее «аминь», и все направились к ожидающим экипажам. Киприан с женой; следом, чуть отстранившись друг от друга, – Араминта с супругом; Септимус, на этот раз держащийся по-военному прямо; нетвердо ступающая Фенелла и, наконец, сэр Бэзил с леди Мюидор – рука об руку.
Монк смотрел им вслед с жалостью, гневом и нарастающим чувством безысходности.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?