Читать книгу "Все оттенки порока"
Активация диссоциативных примитивных объектных отношений во взаимодействии партнеров может создавать замкнутые реакции, приобретающие фиксированное качество, которого может и не быть при обычном разрыве отношений пары. Например, вспышки ярости одного из партнеров могут спровоцировать справедливое негодование и идентификацию с примитивными функциями Супер-Эго. Это приводит к мазохистскому подчинению, провоцирующему его или ее партнера, превращаясь в новый всплеск ярости или моментальное усиление ярости в качестве вторичного механизма защиты от бессознательной вины. Эти реакции могут усиливаться до тех пор, пока такие диссоциативные примитивные объектные отношения не приобретут повторяющийся характер.
Еще одним видом перверсии является фиксация отношений на одном паттерне бессознательных комплементарных объектных отношений прошлого. Обычно прошлые взаимоотношения взаимодействуют с реальными отношениями. Иллюстрацией типичной гибкости взаимодействия партнеров может служить неосознанная смена мужем роли сексуального и возбуждающего лидера, который символически воплощает любящего и понимающего отца, на роль ребенка, получающего удовольствие от кормления матерью, символически представленной женщиной, подарившей ему свой оргазм. В дальнейшем он может превратиться в ребенка, нуждающегося в матери, кормящей его, укладывающей в постель, но может быстро сменить эту роль на роль отца, заботящегося о дочери, чинящего разбитую лампу, которую она не может (или делает вид, что не может) починить.
Жена также может изменить свою роль взрослого сексуального партнера на роль дочери, о которой заботится мать, или на роль матери, кормящей мальчика-мужчину. Она также может превратиться в маленькую виноватую девочку, соблазненную садистическим отцом, или представить себе во время полового акта, что ее «насилуют», подтверждая, таким образом, отсутствие вины за получение сексуального удовольствия; или стыдливо выставлять себя напоказ, искупая, таким образом, сексуальное удовольствие, получаемое от того, что любящий мужчина восхищается ею.
Или мужчина может сменить роль виноватого маленького мальчика, распекаемого строгой матерью, на ревнивого маленького мальчика, подглядывающего за тайными занятиями взрослых женщин. Или он может испытывать чувство обиды по отношению к женщине, полностью посвятившей себя своей профессии или воспитанию их общего ребенка; при этом он испытывает чувство отверженного ребенка – противоположность скрытому женскому чувству обиды по отношению к профессиональным успехам мужа, воспроизводящему раннюю зависть к мужчинам.
Проигрывание этих и других ролей может быть взаимоприемлемым, поскольку они одновременно включают любовь и ненависть, то есть интеграцию агрессии в рамках любовных отношений. Но эти скрытые роли могут разрушиться, а агрессия может проявиться в бессознательной «фиксации» себя и сексуального партнера на определенных ролях, что приводит к типичным случаям постоянных супружеских конфликтов: зависимая, цепляющаяся, ищущая любви женщина и нарциссический, безразличный, эгоцентричный мужчина; властная, сильная женщина, желающая видеть своим партнером взрослого мужчину и испытывающая фрустрацию из-за его роли ненадежного, инфантильного мальчика-мужчины, неспособного осознать застывший характер их отношений. Или «голодный» мужчина, неспособный понять ограниченный сексуальный интерес своей жены. Ну и, конечно, виновник и обвинитель во всех возможных вариациях…
* * *
Мазохизм, как мы видели, является ключевым аспектом сексуального возбуждения, в основе которого лежит потенциально эротическая реакция на переживание дискретной физической боли и символическое превращение этой способности (то есть трансформации боли в сексуальное возбуждение) в способность растворять, или интегрировать, ненависть в любви.
В оптимальных обстоятельствах связанные с болью аспекты эротического возбуждения трансформируются в удовольствие, усиливая сексуальное возбуждение и ощущение близости с эротическим объектом. Интернализация эротического объекта, объекта желания, включает также и требования, предъявляемые этим объектам как условия сохранения любви. Основная бессознательная фантазия может быть выражена следующим образом: «Ты причиняешь мне боль – это часть твоего ответа на мое желание. Я принимаю боль как часть твоей любви – она скрепляет нашу близость. Испытывая наслаждение от причиненной тобой боли, я уподобляюсь тебе».
Требования со стороны объекта также могут быть трансформированы в неосознаваемый моральный кодекс, находящий выражение в базисной бессознательной фантазии, которая может быть выражена примерно так: «Я принимаю твое наказание – оно должно быть справедливо уже потому, что исходит от тебя. Я заслуживаю его тем, что удерживаю твою любовь, и в страдании я сохраню тебя и твою любовь».
Агрессивные импликации боли (агрессия, исходящая от желаемого объекта или приписываемая ему, и гневная реакция на боль), таким образом, переплетены или сплавлены с любовью как неотъемлемая часть эротического возбуждения и как часть «моральной защиты».
В качестве иллюстрации может быть рассмотрен случай одной сорокалетней женщины с депрессивно-мазохистической личностной структурой. В процессе психоанализа она после многих лет брака сумела избавиться от неспособности достигать оргазма со своим мужем. На одной из сессий у пациентки появилась фантазия: она приходит на сессию, полностью раздевается, а я так впечатлен ее грудью и гениталиями, что становлюсь полным рабом ее желаний, сексуально возбуждаюсь, и у нас происходит половой акт. И тогда она, в свою очередь, готова стать моей рабыней, пренебречь всеми своими обязательствами и следовать за мной.
Единственная дочь строгой матери, нетерпимой к любым проявлениям сексуальности, и сердечно относившегося к ней, но в то же время дистанцированного отца, который подолгу не бывал дома, она мгновенно осознала связь между своим желанием сексуальных отношений со мной и своим бунтом против матери, выраженным в желании отобрать у нее отца. Делая меня рабом, она одновременно удовлетворяла свое желание полного принятия мною ее гениталий и ее сексуальности и наказывала меня за предпочтение других женщин (ее матери). Предлагая себя в качестве рабыни, она искупала свою вину.
Кроме того, пациентка переживала отыгрывание фантазии рабства как возбуждающее выражение агрессии, при котором она могла не опасаться ее блокирующего эффекта в отношении сексуального удовольствия. Напротив, она знала, что эта агрессия усилит удовлетворенность полной близости и слияния благодаря дихотомии позиций раб-хозяин.
После этой сессии она впервые в жизни попросила своего мужа в процессе сексуального акта сильно сдавить ей соски; он сделал это, придя в сильное сексуальное возбуждение, и в свою очередь позволил ей расцарапать ему спину до крови, и они впервые вместе пережили мощный оргазм.
Когда мы анализировали этот опыт, у пациентки возникла фантазия о муже как о голодном, фрустрированном младенце, кусающем груди своей матери, и о себе как о могущественной, понимающей, дающей матери, которая в состоянии удовлетворить его нужды, терпя его агрессию. Одновременно она ощущала себя сексуальной женщиной, находящейся в отношениях с мужем-младенцем, – который, таким образом, отнюдь не является грозным отцом, – а также мстящей отцу, покинувшему ее, и мужу, причинившему ей боль, заставляя последнего, в свою очередь, истекать кровью.
И пациентка чувствовала: когда она царапает и одновременно крепко обнимает мужа, их слияние усиливается, так же как усиливается ее ощущение возможности своего участия в его оргазме, а его – в своем оргазме.
* * *
Слиянию с объектом желания, однако, способствует не только сильное эротическое возбуждение и любовь, но также интенсивная боль и ненависть. Когда взаимодействие с матерью носит хронически агрессивный – насильственный, фрустрирующий, провоцирующий характер, интенсивная физическая или психическая боль младенца не может быть интегрирована в нормальную эротическую реакцию или, хотя и садистические, но защищающие и внушающие доверие предшественники Супер-Эго, и потому эта боль непосредственно трансформируется в агрессию.
В экстремальных случаях чрезмерная агрессия находит выражение в примитивной аутодеструктивности. Тяжелые заболевания в раннем возрасте, сопровождающиеся продолжительной болью, физическое или сексуальное насилие, хронически травмирующие и хаотические отношения с родительским объектом – все это может вести к тяжелой деструктивности и аутодеструктивности, порождающей синдром злокачественного нарциссизма. Этот синдром характеризуется патологически грандиозным «Я», пропитанным агрессией, обусловленной слиянием «Я» с садистическим объектом. Соответствующая фантазия может быть описана следующим образом: «Я – наедине с моими страхом, яростью и болью. Становясь единым целым со своим мучителем, я могу защитить себя путем разрушения себя или своего самосознавания. Теперь мне уже не нужно бояться боли или смерти: причиняя их себе или другим, я приобретаю превосходство над всеми остальными, навлекающими на себя эти беды или страшащимися их».
В менее экстремальных случаях садистический объект может быть интернализован в целостное, однако садистическое Супер-Эго, слияние с которым отражается в морально оправдываемом желании разрушить себя. Эта ситуация может приводить к иллюзорному убеждению в собственной «плохости», характерному для психотической депрессии, к стремлению уничтожить фантазийное плохое «Я» и неосознаваемой фантазии воссоединения с любимым объектом посредством самопожертвования. При еще менее тяжелых обстоятельствах мазохистические страдания могут создавать ощущение нравственного превосходства; тип пациентов, который можно назвать «копилкой несправедливостей», репрезентирует это более умеренное компромиссное образование морального мазохизма.
Не только Супер-Эго впитывает агрессию в форме интернализации наказующего, но все-таки нужного объекта желаний: эротический мазохизм также может «контейнировать» агрессию, причем не в обычных садо-мазохистических аспектах сексуального возбуждения, а в своеобразии сексуального возбуждения, связанного с полным подчинением объекту желания и стремлением быть униженным этим объектом.
Мазохизм как ограничительная, жертвенная сексуальная практика трансформирует, таким образом, обычную полиморфную перверзивную инфантильную сексуальность в «парафилию», или перверсию в строгом смысле этого слова. К тому же в этом случае мазохизм, интернализируя садистический объект, способствует ограждению психического развития от генерализованного насыщения Супер-Эго агрессией. Похоже, что эти два вида психической организации формируются отдельно друг от друга в случаях, когда физическое или сексуальное злоупотребление или насилие было относительно ограниченным, или при инцесте, имевшем место в контексте других, сравнительно нормальных объектных отношений, или когда наказание само по себе носило эротическую окраску при избиении и подобных взаимодействиях.
Ранняя сексуальная перверсия может впоследствии быть усилена защитами от кастрационной тревоги и бессознательного чувства вины, проистекающих из более поздних эдиповых конфликтов, и, в конечном счете, «контейнировать» эти конфликты. Однако господство жесткого, но хорошо интегрированного Супер-Эго, интернализирующего репрессивную сексуальную мораль, может способствовать трансформации раннего сексуального мазохизма в моральный мазохизм, на символическом уровне преобразуя сексуальную боль, подчинение и унижение в психическое страдание, подчинение Супер-Эго и реагирование бессознательного чувства вины в унижении или самоуничижительном поведении.
* * *
Между мужчинами и женщинами существуют как сходство, так и отличия в сексуальных мазохистских фантазиях и проявлениях. Необходимым условием оргазма у мужчины являются фантазии и сексуальная активность, отражающие стремление к тому, чтобы быть подчиняемым, поддразниваемым, возбуждаемым, принуждаемым к повиновению могущественной жестокой женщиной. У женщины фантазии и активность связаны с унижением в результате демонстрации себя другим и изнасилования сильным, опасным, незнакомым мужчиной.
Мужской мазохизм обычно сопряжен с большей болью и страданием и с большим акцентом на унижении, неверности сексуального партнера, участии публики и трансвестизме. В противоположность этому, женский мазохизм чаще связан с болью менее сильной, с наказанием в контексте интимных отношений, сексуальных проявлений как унижения и с пассивными зрителями. Мужской мазохизм обычно достигает кульминации в оргазме вне генитального акта, в то время как женский мазохизм обычно получает кульминацию в генитальном сексе, хотя не обязательно завершается оргазмом.
У женщины с мазохистической направленностью проявления сексуальных страхов и запретов могут чередоваться с импульсивными сексуальными контактами при неприятных или даже опасных обстоятельствах. Мазохистические женщины с хорошо интегрированными функциями Супер-Эго в начале своей сексуальной жизни могут испытывать некоторую сексуальную скованность, а затем, порой случайно, им доводится пережить в сексуальном взаимодействии опыт, связанный с особенной болезненностью, унизительностью или подчиненностью, вокруг которого и формируется сексуальная перверсия.
Например, когда во время сексуального акта одной пациентки ее любовник, игриво демонстрируя ей свое доминирование, так сильно вывернул ее руку, что боль стала невыносимой, она впервые испытала оргазм при сексуальном акте. Этот опыт положил начало паттерну мазохистических сексуальных отношений: для максимального возбуждения и оргазма ее руки должны были быть скручены за спиной.
Дамские романы, эти ориентированные на женщин продукты массовой культуры (столь не похожие на стандартные порнографические романы для мужчин), обычно повествуют об отношениях неопытной молодой женщины со знаменитым, неприступным, непостоянным, привлекательным, но опасным или угрожающим мужчиной, зачастую пользующимся дурной славой. Вопреки всему, после многочисленных разочарований и неудач, после опасностей соперничества с другими, могущественными женщинами, героиня, в конце концов, оказывается в объятиях этого великого мужчины (чьи положительные качества к тому моменту восстановлены в правах) и теряет сознание на его руках.
Типично мужские фантазии и переживания ранней юности типа «мадонна-проститутка» под влиянием мазохистической психопатологии непомерно разрастаются. Обычно «невозможная любовь» включает в себя крайнюю идеализацию любимой женщины – доступной или недоступной, и связанный с этим запрет препятствует установлению отношений, в то время как сексуальная активность мужчины ограничена мастурбационными фантазиями отношений или самими сексуальными отношениями с обесцененными женщинами, которые могут включать черты садизма, но при этом переживаются как фрустрирующие, постыдные или унизительные. Идеализация сопровождается скованностью, недостатком напора, бессознательной тенденцией оставлять поле боя сопернику или провоцировать обстоятельства, заранее гарантирующие неуспех.
Как у женщин, так и у мужчин безответное чувство усиливает любовь, вместо того что бы ослаблять ее, как положено при нормальной печали. У мазохистических мужчин и женщин годами можно наблюдать обыкновение влюбляться в «невозможных» людей, чрезмерно подчиняться идеализированному партнеру и именно этой подчиненностью бессознательно подрывать отношения.
Мазохизм – моральный и сексуальный
(из статьи М. де М`Юзана «Перверзный мазохизм и вопрос количества», перевод с английского А. Марина)
Ранее я уже писал о перверзном мазохизме. И однажды я наткнулся на исключительный случай, сущностные «клинические» аспекты которого я здесь и намерен описать. Этот случай имел место несколько десятилетий назад. Ко мне как к врачу обратился мужчина, переживший приступ кровохарканья. И хотя подобных случаев далее не повторялось, все же требовалась тщательная проверка, поскольку ранее клиент перенес туберкулез.
Моя коллега провела полную проверку физического состояния пациента. Наверное, она «упала со стула», поскольку то, что она обнаружила, превзошло все ожидания. Она перенаправила его в мое отделение госпиталя, поскольку предположила, что я заинтересуюсь этим случаем. Она также решила, что и самому пациенту будет интересна такая встреча: хотя его перверзные практики к тому времени остались в прошлом, своим поведением пациент представлял из себя загадку. Этот пациент, очень интеллигентный мужчина, был высококвалифицированным рабочим, специализировавшимся в области электроники. К тому времени, когда он согласился встретиться со мной, он уже вышел на пенсию, но надеялся, что эта встреча позволит ему лучше понять свой перверзный мазохизм, доминировавший в его жизни столь долгое время. И хотя он читал много литературы по этой теме, но не смог найти ничего, что бы убедило его.
Субъект, которого мы назовем М. (от Maso), как он сам себя представил, легко шел на контакт, поскольку сохранял активность и исключительную работоспособность – как результат его высокой квалификации, что подтверждало предположение о том, что в обычной жизни (вне сферы перверсии) он не проявлял никакого морального мазохизма. Но тело его говорило об обратном. Его можно было читать как текст, написанный столь красноречиво, что доктор, направивший его ко мне, смог упомянуть все традиционные концепции эротогенного мазохизма.
Начать следует с татуировок, покрывавших практически все его тело за исключением лица. На спине можно было прочитать «В ожидании петушков», а ниже – буквальная надпись, сопровождаемая стрелкой «Вход для клевых штучек». На фронтальной стороне тела, в добавление к пенису, покрытому татуировками со всех сторон, был размещен целый список: «Я – сука»; «Я – дырка в заднице»; «Да здравствует мазохизм!»; «Я – ни мужчина и ни женщина, а сука, шлюха, кусок мяса для удовольствия»; «Я – живой кусок дерьма»; «Ссы и сри в мой рот, я все это проглочу с удовольствием»; «Мне нравится, когда меня всего бьют, избей меня посильнее»; «Я – сука, трахни меня в задницу»; «Я – шлюха, изнасилуй меня как бабу»; «Я – король дырок от задницы, мой рот и моя жопа открыты для крутых членов».
Шрамы и следы побоев были не менее впечатляющи. Правая половина груди буквально исчезла: она была сожжена каленым железом, проколота иглами и покрыта разрезами. Пуп был превращен в подобие воронки, куда залили расплавленный свинец, капли которого оставили после себя жуткие следы ошпаренной кожи темно-красного цвета. Спина была исполосована следами от крюков, на которых мистер М. был подвешен в то время как другой человек мучил его. Маленький палец правой ступни отсутствовал: он был ампутирован самим пациентом при помощи железной пилы по приказу партнера. Поверхность костей была неровной и местами напоминала терку. Все, что было можно, было проткнуто иглами, даже грудная клетка. Ректальная область была увеличена – «чтобы напоминать вагину». Во время этой операции велась фотосъемка.
После этих издевательств не происходило никакого нагноения – даже когда в тело вживлялись чужеродные объекты: иглы, шурупы, куски стекла и т. п. Более того, годы систематического почти ежедневного поглощения мочи и экскрементов не возымели никакого болезнетворного эффекта. При опросе М. врачом клиники пациент показал ей различные инструменты, применявшиеся для пыток: планка, утыканная сотнями гвоздей; небольшое колесо с иголками, закрепленное на рукоятке – для того, чтобы проводить иглами по телу.
Но более всего пострадали гениталии. Несколько тонких иголок были, как показало рентгеновское исследование, загнаны в тестикулы. Пенис был весь синий – вероятно, вследствие заталкивания его во флакон с чернилами Индиго. Головка пениса была располосована бритвенным лезвием (вероятно, для того, чтобы сделать отверстие больше). На конце пениса постоянно носилось стальное кольцо диаметром в несколько сантиметров, для чего в крайней плоти был устроен специальный подсумок из впрыснутого под кожу парафина и воска. В саму головку пениса были вставлены магнитные стрелки. Это было, насколько я понял, некоей формой черного юмора, поскольку пенис, возбудившись, был способен изменить направление стрелок. Второе, съемное кольцо было закреплено вокруг мошонки и в основании пениса.
Все, что я здесь столь детально описал, было документально зафиксировано. Знаки издевательств недвусмысленно подтверждали истинность того, что человек заявлял о себе сам. Все это привело к тому, что я (вероятно, в качестве некоторых защитных приемов – со своей стороны) не мог избежать сомнений в истинности определенных выводов, касающихся агрессии и того, что он сообщал о своей жене, которая являлась его двоюродной сестрой и которая, как он позже выяснил, также была мазохисткой. И хотя она в сравнительно молодом возрасте умерла от туберкулеза легких, она также похожим образом питала слабость к самым непредставимым мазохистическим практикам и принимала участие в самых разных экспериментах, включая участие третьего человека, исполнявшего роль садиста.
* * *
Опираясь на случай с М. (Maso), я бы хотел уделить некоторое внимание разнице между перверзным мазохизмом, феминным мазохизмом и моральным мазохизмом. Фрейд, полагая перверзный мазохизм основой двух последующих, имплицитно опирается на роль биологических факторов. Пытки, то есть физическое страдание – это средство, способ достижения оргазмического взрыва, который становится сильнее, когда пытки достигают своего апогея. Отличительным качеством изложенного случая является способность субъекта наслаждаться моментом, так сказать, «нормальной» сексуальности – особенно в начале его брака.
Второй тип мазохизма, так называемый феминный мазохизм (не имеющий, кстати сказать, ничего общего с мазохизмом женщин, поскольку присущ также в равной степени и мужчинам) определяется как потребность представить себе в фантазиях некие практики, схожие с теми, что выполнял М. (Maso) для того, чтобы достичь оргазмического взрыва. Например, фантазии об изнасиловании, вызываемые в представлении субъекта – мужчины или женщины – который никогда не позволит себе подобных практик в реальной жизни.
Что касается морального мазохизма, то он наглядно выражается в том, как человек строит собственную жизнь. Это и постоянные поиски неудач, и моральное страдание, и болезненные отношения с суровым суперэго, и экстенсивное развитие парализующего чувства вины и так далее.
Моральный мазохизм приводит к концу эволюции. К частичному или полному завершению мазохистической траектории. Моральный мазохизм являет собой финал этой траектории, когда ментальная работа наиболее полна и насыщенна.
Фрейд со всей тщательностью занимался тем, что он назвал «феноменом либидинального совозбуждения», в соответствии с которым все, что происходит с телом – например, переживания боли – вносит дополнительный элемент в либидинальное возбуждение.
Иное место у Фрейда занимает в мазохизме влечение к смерти. Если вернуться к теме либидинального совозбуждения, то можно обнаружить, что Фрейд не считал его полностью проясняющим «чудо» перверзного мазохизма. Это можно объяснить, полагал Фрейд, потребностью в возрастании роли влечения к смерти, называемом иногда «деструктивным драйвом»: влечением, которое остается «инкапсулированным», запертым в теле. Это влечение полагалось используемым сексуальной функцией при формировании эротогенного первичного мазохизма. В случае перверсии мазохизм может быть объяснен как комбинация Эроса и влечения к смерти. С другой стороны, вторичный мазохизм может являться следствием интроекции садизма.
* * *
Хотя я согласен с этими тезисами Фрейда, я бы не стал в данном случае ссылаться на влечение к смерти. Вместо этого я бы предпочел обратиться к принципам функционирования: принцип инертности и принцип константности. Принцип инерции вступает в действие при тотальной разрядке возбуждения, в то время, как принцип константности поддерживает возбуждение на его нижнем, почти постоянном уровне. Тем не менее, я согласен с Фрейдом в его оценке роли «конституциональности». Как аналитики, мы вряд ли согласимся работать с материалом, относящимся скорее к области предположений, чем смыслов. Это нечто такое, что должно быть преодолено, поскольку во всех своих работах Фрейд ссылался на роль «конституционального».
Этот же аргумент и относится в значительной степени к случаю М. (Maso): его жена была его кузиной, с которой он познакомился довольно поздно и которая, со своей стороны, занималась мазохистическими практиками с самого детства, когда загоняла булавки под ногти своих пальцев. Более того, однажды М. случайно обнаружил, разбирая письма отца после его смерти, что отец также принимал участие в перверзных практиках. М. (Maso) сам сделал вывод о том, что конституциональные элементы сыграли в данном случае решающую роль.
Я бы хотел в этом месте дать некоторые комментарии относительно количественного фактора, который, так сказать, является движущей силой, наполнением влечения. Когда количество (избыток влечения) превосходит определенный уровень, им становится невозможно управлять при помощи ментализации (в том числе невротической) и субъект в соответствии с принципом инертности, пытается разрядить его самыми разными способами, в частности – и перверзными – или же при помощи соматической симптоматики. Фактически, мы при этом наблюдаем взаимосвязь между мазохистической перверсией и серьезными соматическими патологиями. Все это выводит на первый план экономическую точку зрения Фрейдовской метапсихологии – позицию, которой частенько пренебрегали.
Потребность в неограниченном оргазмическом взрыве, с которой столкнулся М., должна быть понята как выражение определенной неизбежности. Это охватывающее субъекта тотальное требование разрядки. Я не стал бы оспаривать тезисов Теодора Райка о том, что в подобных случаях суперэго как бы вводится в заблуждение, но ввел бы некоторую поправку: в таком контексте суперэго буквально «уходит в сторону».
В своей известной книге по мазохизму Теодор Райк, полагает фантазии субъекта неким вопросом, сформулированным в виде сценария с обильным содержанием. На самом деле эти фантазии характеризуются чрезвычайной нехваткой воображения, стереотипами, которые мой пациент постоянно стремился как-то дополнить и разнообразить – и что давалось ему нелегко. Ему было трудно изобретать новые пытки и приходилось обращаться к идеям других людей, поскольку не получалось придумать что-либо самому. Ситуация сходна с тем, что приходится наблюдать у пациентов, страдающих серьезными психосоматическими расстройствами и испытывающих недостаток онейрической активности. При этом происходит ограничение пространства, используемого в онейрической деятельности и фантазировании в соответствии с влечением – или, лучше сказать, разрядкой влечения.
Другая особенность уже рассматривалась различными авторами: высокомерие, сочетающееся с пренебрежением к другим. То, что остается от репрезентационной активности, может искать выражения именно здесь. Касаясь пренебрежения, М. выделял частичные цели садистического партнера, говоря: «Садист, в конце концов, всегда тратит свои нервы». В то же самое время, тревога, остающаяся подлинным двигателем перверсии, из-за важности ожидания практически пропадает.
* * *
При выделении роли конституциональности, важности «количественного» подхода, то есть движущей силы, энергии влечения, приходится освещать роль судьбы. Фрейд полагал, что судьба, управляемая «экономикой», определенным образом властвует над художниками, которых он считал ведомыми ненормально сильными драйвами. Начиная с того же внутреннего состояния – мощной потребности, основанной на влечении – некоторые субъекты оказываются способны справляться с превышением ментального уровня посредством сублимации. Эти меры, которых никогда не бывает достаточно, могут и должны применяться к перверзионной – например, мазохистической деятельности. Более того, овладение методом сублимации может высвободить дорогу агрессивным тенденциям, способным развернуть перверсию.
Каждый из нас, пытаясь справиться с напряжением – следствием наших отношений как с внешним миром, так и с внутренним миром влечений – имеет в своем распоряжении набор «инструментов», из которого и выбираем требуемый в соответствии с обстоятельствами и интенсивностью сил, участвующих в работе.
