Текст книги "Ты знала"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ty-znala-212330.jpg)
Автор книги: Эшли
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 17
В семь месяцев Вайолет наконец-то стала спать больше чем по двадцать минут за раз, и я снова начала писать. Я утаила от тебя этот факт – ты требовал, чтобы я спала вместе с ней, и каждый раз, возвращаясь домой, спрашивал, удалось ли мне поспать. Это единственное, что тебя волновало. Ты желал видеть меня энергичной, внимательной и терпеливой. Ты настаивал, чтобы я набиралась сил и надлежащим образом исполняла свой долг. Раньше я интересовала тебя как человек, мое счастье и мои желания имели значение. Теперь же я превратилась в поставщика услуг. Ты начал воспринимать меня не как самостоятельную личность, а лишь как мать своего ребенка.
Поэтому я лгала тебе – «да, я спала». Так было проще. Я отдыхала, но мой отдых заключался в том, что я работала над рассказом. Слова лились из меня потоком. Не припомню, чтобы мне настолько легко писалось. Я-то думала, будет наоборот – многие писательницы с маленькими детьми жаловались на упадок творческих сил, по крайней мере в первый год, – однако, включая компьютер, я буквально возвращалась к жизни.
Через два часа, как по будильнику, Вайолет просыпалась. Обычно я была глубоко погружена в процесс – и физически, и эмоционально находилась в другом мире. У меня вошло в привычку давать ей поплакать. «Вот только допишу страницу», – обещала я себе, надевая наушники. Часто одна страница превращалась в две, а то и больше; случалось, я писала еще целый час. Когда Вайолет уже заходилась от крика, я закрывала ноутбук и спешила к ней, словно только что услышала ее плач. Привет! Ты уже проснулась! Ну-ка, иди к мамочке! Не знаю, для кого я разыгрывала это представление. Изнывая от угрызений совести, я пыталась ее успокоить, а она меня отталкивала. Трудно винить ее за то, что она меня отвергала.
Однажды ты вернулся с работы пораньше.
Я не слышала, как ты пришел: Вайолет кричала, а у меня в наушниках играла музыка. Когда ты резко повернул мое кресло, я чуть в обморок не упала. Ты ворвался в детскую, будто там пожар. Затаив дыхание я слушала, как ты ее успокаиваешь. Она билась в истерике.
– Прости, прости меня, – твердил ты, прося прощения за то, что именно я стала ее матерью.
Ты не вынес ее из детской. Я сидела на полу в коридоре, понимая: наши отношения уже не будут прежними. Я предала твое доверие и подтвердила все твои сомнения.
Когда я наконец вошла к вам, ты укачивал ее в кресле-качалке, закрыв глаза и запрокинув голову. Она грызла соску и икала.
Я приблизилась, чтобы взять ее, но ты предостерегающе поднял руку.
– Какого черта ты себе позволяешь?
Оправдываться не имело смысла. Я ни разу не видела тебя в такой ярости.
Я спряталась в ду́ше и плакала, пока вода в бойлере не остыла.
Когда я вышла, ты жарил яичницу, а Вайолет сидела у тебя на бедре.
– Она просыпается каждый день ровно в три. Я вернулся без пятнадцати пять.
Я смотрела, как ты скребешь лопаткой по сковороде.
– Из-за тебя она плакала час и сорок пять минут.
Я не находила сил поднять взгляд.
– Так происходит каждый день?
– Нет, – твердо ответила я, будто это могло сохранить мое достоинство.
Мы по-прежнему не смотрели друг другу в глаза. Вайолет заволновалась.
– Она хочет есть. Покорми ее.
Ты передал ее мне. Я выполнила твой приказ.
Вечером, в постели, ты отвернулся от меня и произнес, глядя в окно:
– Что с тобой не так?
– Не знаю. Прости.
– Тебе нужно поговорить с доктором.
– Поговорю.
– Я за тебя беспокоюсь.
– Не о чем волноваться.
Я никогда не причиню ей вред, не подвергну опасности.
Спустя годы, когда Вайолет уже нормально спала по ночам, я все равно просыпалась – мне чудился ее плач. Схватившись за сердце, я вспоминала, что натворила. Угрызения совести и необъяснимое удовлетворение от того, что я ее игнорирую. Возбуждение, с которым я писала под смесь музыки и рыданий. Как быстро заполнялись страницы, как трепетало сердце, как стыдно было, когда ты меня разоблачил.
Глава 18
Моя мать не могла находиться в замкнутом пространстве. На пыльных полках пустой кладовой валялся мышиный помет – зверьки наведывались туда за засохшим арахисом и сахарными крошками. На дверях сарая висел замок, вход в подвал был заколочен тремя досками. Сесилия сама забила ржавые гвозди.
Мне было восемь. Изнурительно жарким августовским днем я выбралась из душного дома. Мама сидела во дворе за пластиковым столом и курила. Трава на нашем участке, огороженном ржавой проволочной сеткой, вся пожелтела от зноя. В воздухе витала гнетущая тишина; казалось, голоса соседей не могут прорваться к нам сквозь удушливый смог. Утром я была в гостях у Эллингтонов, и миссис Эллингтон отправила нас отдохнуть в прохладный подвал. Она принесла нам туда покрывало, вареные яйца и апельсиновый сок в пластиковых стаканчиках с нарисованными шариками, оставшихся с дня рождения Дэниела, и мы играли в пикник. Я спросила маму, нельзя ли мне спуститься в подвал. Можно ведь отодрать доски другим концом молотка, как делал папа, когда чинил крыльцо на прошлой неделе.
– Нет, – резко ответила она. – Не приставай.
– Мамочка, пожалуйста. В подвале так прохладно.
– Не приставай, Блайт. Я тебя предупреждаю.
– Ну пожалуйста. Я умру от жары, и это будет на твоей совести.
Мама ударила меня по лицу, но пальцы лишь скользнули по мокрой от пота щеке. Она вскочила с места и ударила снова, на этот раз кулаком и прямо по губам, сильно и целенаправленно. Выбитый зуб чуть не попал мне в горло. На футболку закапала кровь.
– Это молочный, он и так бы выпал, – равнодушно произнесла она.
Я в оцепенении смотрела на зуб, лежащий у меня на ладони. Мама затушила сигарету о жесткую траву. Ее накрашенные губы недовольно искривились. Прежде она ни разу не поднимала на меня руку и мне не приходилось ощущать тошнотворную смесь стыда, обиды и жалости к себе. Я вернулась в свою комнату, сделала из рекламного буклета веер и улеглась на полу в одних трусах. Через час мама зашла ко мне, забрала буклет, разгладила складки и сказала, что ей нужен купон на покупку куриных бедрышек.
Она села на мою кровать, чего раньше не делала, и откашлялась.
– Когда мне было столько лет, сколько тебе, моя мама очень жестоко обошлась со мной. В подвале. Поэтому я туда не хожу.
Я неподвижно лежала на полу, вспоминая ее рассказы, подслушанные по вечерам. Мои щеки горели от ее тайн. Я смотрела на мамины ноги. Она единственная в округе красила ногти на ногах.
– Почему она жестоко обошлась с тобой?
– У нее были не все дома. – Судя по маминому тону, я могла бы и сама догадаться. Она оторвала купон, снова сделала из буклета веер и отдала мне. Я дотронулась до гладкого ярко-розового ногтя на большом пальце ее ноги, – обычно мне и в голову не приходило прикасаться к маме. Она вздрогнула, но ногу не убрала. Мы обе смотрели на мой палец на ее ногте.
– Извини за зуб, – произнесла она и встала.
Я медленно убрала руку.
– Он все равно шатался.
В первый раз мама сама рассказала мне про Этту. Возможно, потом она об этом пожалела, потому что в последующие недели держалась особенно отчужденно. Но я помню, как хотела к ней прикоснуться, просто быть рядом. Я приходила к ней по утрам и тихонько гладила по щеке, а когда она начинала просыпаться, тут же убегала.
Глава 19
Следующие несколько месяцев я решила не писать, а сосредоточиться на Вайолет.
Доктор не обнаружила у меня симптомов послеродовой депрессии. Я тоже. На приеме мне предложили заполнить анкету:
Волнуетесь ли вы без особой на то причины? Нет.
Страшитесь ли вы того, что ранее вас радовало? Нет.
Чувствуете ли вы себя настолько несчастной, что не можете спать? Нет.
Вы думали о том, чтобы причинить себе вред? Нет.
Вы думали о том, чтобы причинить вред ребенку? Нет.
Врач посоветовала вернуться к любимым делам, которыми я занималась до рождения ребенка. Например, к написанию рассказов. Я знала, ты плохо отнесешься к такой идее, поэтому солгала, что мне рекомендовали упражнения, прогулки на свежем воздухе и повторный прием через шесть недель. Я начала гулять с Вайолет по утрам. Мы приходили в центр города к твоему офису, около одиннадцати ты спускался к нам выпить кофе. Как только ты появлялся из лифта, Вайолет тут же взвизгивала от восторга. Ты радовался, видя меня довольной и разрумянившейся. Нашей дочери почти исполнился год, она стала интересоваться окружающим миром, поэтому я записалась на музыкальные занятия «Мама и малыш» и в бассейн. Ты снова ко мне потеплел – такой я тебе больше нравилась. Теперь мне приходилось еще сильнее доказывать свою состоятельность. Мы все были при деле.
Случались ли у нас счастливые мгновения? Случались. Однажды вечером я включила музыку, отчищая кухню. Все было заляпано едой – грязные пятна на одежде, на лице у Вайолет, на полу. Она смеялась в своем стульчике, пока я танцевала с веником, и вдруг протянула ко мне руки. Я подхватила ее, закружила по кухне. Она запрокинула голову и радостно взвизгнула. Раньше между нами такого не было – непосредственности, легкомыслия, покоя. Миссис Эллингтон и ее прихватка. Оказывается, счастье так близко, стоит лишь протянуть руку, а я вместо этого выискивала изъяны в нашей семье. Я покрыла Вайолет поцелуями. Та отстранилась и удивленно взглянула на меня, – наша дочь привыкла получать ласки лишь от тебя. Она потянулась ко мне мокрыми губами и издала звук «ах-х-х-х».
– Мы стараемся, правда? – шепнула я.
Все это время ты с улыбкой наблюдал за нами из коридора. Мать и дочь на кухне – безупречная картина. Переодевшись, ты налил вина, поцеловал меня в лоб и произнес:
– Думаю, тебе стоит вновь начать писать.
Я прошла испытание, которое ты мне уготовил. Нам отчаянно хотелось, чтобы жизнь наладилась, мы оба надеялись, что это возможно. Я ткнулась носом в липкую шейку Вайолет и взяла у тебя бокал.
Глава 20
– Она заговорила, богом клянусь. Ну-ка, повтори. – Ты присел на корточки и пощекотал ее ножки. – Ну, давай: «ма-ма».
– Милый, ей только одиннадцать месяцев. Еще рано. – Я принесла нам с тобой кофе. Мы гуляли в парке. Вокруг было полно семей с детьми: родители, замерзшие и усталые, возились с малышами. Я сочувственно улыбнулась одной из мамочек, сжимающей сопливый носовой платок. – Я целыми днями нахожусь рядом, и она ни разу не говорила.
– Мама, – повторил ты. – Скажи: «Мама».
Вайолет надула губы и неторопливо поковыляла в сторону качелей.
– Ни-и-а-а-х-х.
– Ты все пропустила. Как только ты ушла за кофе, она указала на тебя пальцем и сказала: «Мама, мама». Раза три повторила.
– Вот это да… поразительно. – Ты не стал бы мне лгать, однако в такое трудно было поверить.
Ты подсадил Вайолет на качели.
– Надо было снять видео. Жаль, что ты не слышала. – Ты с благоговением взглянул на наше юное дарование, нетерпеливо ерзающее на сиденье, чтобы ты раскачал ее посильнее. Передав тебе стакан с кофе, я привычно засунула руку в задний карман твоих джинсов. Мы вели себя как нормальные молодые родители: убивали воскресное утро в парке и накачивались кофеином.
– Мама!
– Слышишь? – Ты аж подпрыгнул.
– О господи! Да, слышу.
– Вайолет, скажи еще раз!
– Мама!
Расплескивая кофе, я подбежала к ней, сняла с качелей и поцеловала прямо в мокрые губы.
– Да, я твоя мама!
– Мама!
– Я же тебе говорил.
Ты обнял меня за плечи. Мы оба смотрели, как Вайолет качается на качелях. Я делала вид, что хочу пощекотать ее ножки. Она смеялась и повторяла «мама, мама», чтобы увидеть нашу реакцию. Я была очарована. Мы с тобой теснее прижались друг к другу, твоя щетина кольнула мне щеку. Ты повернул меня к себе и поцеловал, счастливо и беззаботно. Вайолет посмотрела на нас и снова сказала «мама». Кажется, мы простояли так не меньше часа.
По дороге домой она уснула в коляске. Я давно уже не ощущала такую близость с вами и получала искреннее удовольствие. В ногах появилась небывалая легкость, каждый вдох приносил наслаждение.
Ты осторожно перенес Вайолет в кроватку. Я сняла с нее крошечные ботиночки, потом вернулась на кухню, чтобы прибрать беспорядок, оставшийся после завтрака, но ты удержал меня, затащил в ванную и включил душ. Облокотившись о раковину, я смотрела, как ты раздеваешься.
– Иди ко мне.
– Прямо сейчас? – Мне представилась засыхающая половинка авокадо, резиновая яичница на скороводке. Мы так давно не прикасались друг к другу.
– Давай же, мама.
Только я вошла в душевую кабину, как снизу раздался слабый голос. Вайолет начала просыпаться. Я потянулась к крану, думая, что ты захочешь пойти к ней, прежде чем она расплачется.
– Погоди, мы быстро, – возбужденно прошептал ты. Я послушалась. Голос Вайолет становился все более настойчивым, но ты не останавливался. Ты хотел меня больше, чем ее. С неприятным удивлением я обнаружила, что эта мысль меня заводит. Я прислушивалась к шуму воды, ожидая услышать отчаянныый плач дочери. Мне нравилось воображать, что ты ее игнорируешь, точно так же, как делала я. Мы кончили одновременно.
Ты выключил воду. Вайолет молчала, как будто знала, что ты скоро придешь. Ты швырнул мне полотенце, словно однокласснику в раздевалке; раньше тебе нравилось неторопливо вытирать меня насухо, это был наш ритуал. Снизу донесся тихий голос нашей дочери – бессмысленная мешанина звуков. Я представила, как она лежит на спине, задрав ножки. Ты обернул полотенце вокруг бедер, поцеловал меня в голое плечо и отправился к ней.
Пока я убирала остатки завтрака, ты приготовил нам горячие бутерброды с сыром, что-то напевая себе под нос. Вайолет сидела в высоком стуле, дрыгала ножками и раз за разом повторяла в ожидании твоего одобрения: Мама, мама.
1968
Этта не всегда была непредсказуемой. Временами она выглядела и вела себя, как полагается матери. Чувствовалось, что для нее это непросто: когда кто-то из соседских мамочек заходил поздороваться или Сесилия просила заплести ей косу, у Этты начинали дрожать руки. Никто ее не осуждал: на самом деле все уже давно сдались, тем не менее она не оставляла попыток вести себя нормально. Иногда у нее получалось, иногда нет, но Сесилия все равно тянулась к ней.
Когда Сесилия была в шестом классе, в школе устроили бал. Ей нечего было надеть – они не ходили в церковь и не приглашали гостей. Сесилия не особенно интересовалась нарядами, однако Этта пообещала сшить для нее красивое платье. Девочка не нашлась что сказать: мать никогда ничего для нее не шила. На следующий день Этта вернулась из магазина тканей и позвала:
– Сесилия, иди-ка взгляни!
Она разложила на кровати выкройки и несколько ярдов темно-желтого хлопка. Сесилия стояла неподвижно, пока Этта измеряла ее худощавую фигуру, столь непохожую на ее собственную. Материнские руки скользили по внутренним сторонам бедер, по тонкой талии, по плечам, но девочке казалось, будто к ней прикасается кто-то чужой. Этта записала мерки на салфетке и объявила, что платье получится сногсшибательным.
В чулане пылилась старая швейная машинка, оставшаяся еще от прежних владельцев. Этта поставила ее на кухню и пять ночей шила платье. Пять ночей стрекот старого механизма не давал Сесилии спать. По утрам весь стол был завален булавками и лоскутками. Этта спускалась вниз, прикладывала платье к Сесилии, окидывала ткань мутным взором. У нее в кои-то веки появилась цель, а в душе стало меньше места для гнева и скорби.
Рано утром в день бала Этта явилась к Сесилии в комнату с готовым платьем. Ворот и рукава были отделаны шелком, плиссированные складки на подоле идеально отутюжены.
– Ну, как тебе?
– Очень красиво, – от чистого сердца похвалила Сесилия. Это была самая прекрасная вещь, которой ей довелось обладать, и единственная, которую кто-то сделал для нее своими руками. Она представила, как войдет в класс и все девчонки будут завидовать ее наряду.
Сесилия сняла ночную рубашку. Молния у платья оказалась тугой, грубые швы царапали кожу. Ей удалось натянуть платье лишь до талии. Девочка подергала ткань, попыталась подтянуть повыше. Ничего не вышло.
– Надень рукава.
Сесилия согнулась, просунула руки в рукава и попыталась выпрямиться. Послышался звук рвущейся ткани.
– Иди-ка сюда. – Этта принялась втискивать дочь в платье, словно куклу. Безуспешно. Тогда она попробовала надеть платье ей через голову. Сесилия позволяла вертеть и крутить себя как угодно. По лбу Этты текли капли пота, лицо побагровело. Девочка зажмурилась.
Наконец Этта сдалась.
– Ты все равно пойдешь на бал в этом платье.
У Сесилии упало сердце.
Пятнадцать минут спустя она вышла на кухню в своих обычных бежевых брюках и голубой водолазке.
– Возвращайся к себе и надень платье.
– Ты же видела, оно мне не по размеру.
– Еще как по размеру. Поднимайся наверх. Сейчас же.
Сесилия помедлила, не зная, что делать дальше.
– НЕМЕДЛЕННО.
Девочка чувствовала на себе тяжелое дыхание Этты. Она прислушалась, надеясь, что Генри услышит шум и спустится к ним.
– НЕМЕДЛЕННО!
Впервые в жизни Сесилия поняла, что у нее есть власть над матерью. Она может разозлить ее, заставить сорваться. Разумнее всего было бы подняться в комнату и снова попытаться натянуть платье, но ей хотелось узнать, что будет, если она не подчинится.
– СЕСИЛИЯ, ЖИВО!
Этта вся тряслась и кричала: «Живо! Живо!» В ней клокотала ярость. Когда она поняла, что крик больше не действует, на ее лице появилось замешательство.
Много лет спустя Сесилия почувствовала то же самое.
Появился Генри. Он успокоил жену, та налила ему кофе. Сесилия убежала в школу без платья.
Вечером она не приходила домой до темноты, ожидая возвращения отчима. Этта даже не взглянула на нее. Поднявшись в комнату, Сесилия обнаружила, что платье исчезло. Несколько минут спустя Этта зашла к ней с желтым свертком в руках. Она села к Сесилии на кровать и развернула платье: ей пришлось распороть швы и вшить дополнительные полосы ткани. Получилось криво, но она старалась.
– Пригодится для следующего бала.
Сесилия провела пальцами по шелковому канту и обняла мать. Этта вся застыла в ее объятиях.
Несколько месяцев спустя Сесилия надела платье на праздник в честь окончания учебного года. Она смущенно сидела в углу спортивного зала, пытаясь казаться незаметной. Вернувшись домой, Сесилия не стала переодеваться. Ни ее мать, ни Генри ни словом не обмолвились о ее наряде. Больше она это платье не надевала.
Глава 21
Праздник был больше для нас, чем для нее. Целый год родительства. Я заказала огромный букет из воздушных шариков пастельных тонов с центральным шариком из фольги в виде единицы, купила бумажные тарелки с зубчатыми краями и пластиковые соломинки в горошек. Твоя мама подарила Вайолет сливочно-желтую хлопковую кофточку и колготки с рюшами на попке. Наша дочь, как утенок, ковыляла по гостиной, что-то лепетала своим гостям, пуская пузыри. За ней, похрустывая коленями, на полусогнутых ногах семенил твой папа, записывая на камеру каждый ее шаг.
Я заказала торт в пекарне, куда часто заходила с Вайолет после прогулок. С ванильной глазурью и радужной посыпкой. Когда я выложила его на поднос, она взвизгнула и захлопала в ладоши, не сводя восхищенного взгляда с огонька свечи.
– Здолово! – сказала она, четче некуда.
– Я все снял! – воскликнул любящий дедушка, торжествующе демонстрируя нам цифровую камеру. Твоя мама бросилась к Вайолет с поцелуями, а твоя сестра, которую мы почти не видели, но которая пролетела пять часов на самолете, чтобы попасть на праздник, зашуршала оберточной бумагой, чтобы ее развеселить. Грейс, пришедшая с бутылкой текилы, резала и накладывала торт. Мы с тобой смотрели на них, сидя в кресле: я устроилась у тебя на коленях, ты обхватил меня обеими руками.
– Мы справились, – прошептал ты и ткнулся носом мне в шею. Я кивнула и сделала глоток пива из твоей бутылки. Вайолет, похожая на перемазанного глазурью ангелочка, восседала в детском стуле, ее окружали восторженные поклонники. Ты снова ткнулся в меня носом. Я сделала еще один глоток и заставила тебя встать.
– Давай сделаем семейное фото.
Мы встали у окна, я взяла Вайолет на руки. Она вела себя на удивление спокойно. Я притянула ее ближе и поцеловала в липкую щеку. Мы улыбнулись; щелкнула вспышка. Ты закрякал по-утиному, она захихикала. Я подняла ее над головой, и мы втроем рассмеялись. Как нормальная счастливая семья.
Глава 22
Вскоре после дня рождения Вайолет снова перестала спать по ночам.
Обычно ты не слышал, как она просыпалась, а у меня глаза открывались за несколько секунд до ее пробуждения. То, что мы с ней по-прежнему одно целое, приводило меня в отчаяние. Каждые два часа она требовала бутылочку. Через несколько недель я поставила шесть полных бутылочек прямо у нее в колыбели, надеясь, что она сама возьмет, если захочет. Она ни разу к ним ни притронулась.
Не могу больше, думала я каждый раз, когда она будила меня среди ночи. Я этого не вынесу.
Я открывала дверь в детскую, совала ей в руку бутылочку и уходила.
– Разве молоко за ночь не скисает? Это не опасно? – спросил ты, когда узнал, что я делаю.
– Понятия не имею. – Может, и опасно, но меня это не волновало. Мне просто нужно было, чтобы она наелась и уснула.
Так продолжалось несколько месяцев. Я совершенно обессилела. С самого утра меня мучили головные боли, я не могла связно думать. Из-за беспричинного страха я избегала общаться с другими людьми. Мне не хотелось видеть ни тебя, ни Вайолет. Меня бесило, что ты безмятежно спишь, когда я ночью возвращаюсь в постель. Иногда я нарочно дергала одеяло, надеясь, что ты проснешься.
Я выступила с идеей отдать Вайолет в ясли на несколько дней в неделю. Еще до ее рождения ты высказывался против яслей. Твоя мама растила тебя с сестрой дома до школы, и ты желал своим детям того же. Я соглашалась, искренне и бездумно. Да, я буду действовать как идеальная мать.
Но теперь мое терпение кончилось.
Я нашла неплохие ясли в трех кварталах от нас – осенью там как раз должно появиться свободное место. В Интернете о них только восторженные отзывы, к тому же внутри всюду развешаны камеры, транслирующие в режиме онлайн. Честно говоря, мне всегда было грустно видеть ясельных ребятишек, сидящих в этих длинных колясках, словно яйца в упаковке, когда их везут на прогулку. Зато, по результатам исследований, такие дети более социализированы, стимулированы, физически и психически развиты и так далее, и тому подобное. Каждый раз, натыкаясь на статью про детские сады, я пересылала ее тебе. За ужином я осторожно заводила разговор, подтверждающий внутренний конфликт, который ты так хотел во мне видеть. Может, стоит подтолкнуть Вайолет к дальнейшему развитию? Наверное, уже пора? Пожалуй, все-таки лучше не дома, в смысле, наладить сон и режим? Я старалась выглядеть взволнованной, неуверенной, но мы оба понимали, какой ответ мне нужен.
«Давай подождем, пока она начнет лучше спать, – рассудительно замечал ты. – Ты просто устала. Понимаю, сейчас тяжело, но это пройдет». Тебе, выспавшемуся, свежеподстриженному, напевающему по утрам в душе, хватало наглости говорить мне такие вещи прямо в лицо.
Я была несчастна. Мы с Вайолет обе были несчастны. Она с трудом переносила мое общество. Не позволяла прикасаться к ней. Когда мы оставались наедине, капризничала и злилась, и ничто не могло ее успокоить. Если я брала ее на руки, принималась орать так, что соседи пугались. В общественных местах, в магазинах и парках другие мамочки сочувственно интересовались, не нужно ли помочь. Это было унизительно: они жалели меня – то ли за то, что у меня такая дочь, то ли за то, что я слишком слабая и не могу с ней справиться.
Мы перестали выходить на прогулку. Когда ты возвращался с работы, усаживал ее на колени и требовал отчета, как прошел день, я лгала, что мы гуляли. Запертая в четырех стенах, она ползала по квартире, словно скорпион, и все тянула в рот – землю из цветочных горшков, ключи из моей сумочки, даже набивку, выковырянную из подушек. Ежедневно я спасала Вайолет от неминуемого удушения. Когда я вытаскивала у нее изо рта всякую дрянь, она сперва извивалась всем телом, словно рыба, потом замирала, как мертвая (каждый раз у меня чуть не случался инфаркт), а затем исторгала рев, преисполненный такого отвращения, что мне хотелось плакать.
Я была разочарована своей дочерью.
Умом я понимала – такое поведение характерно для маленьких детей. Ты списывал все эти случаи на усталость, капризы, переходный возраст. Я честно пыталась убедить себя, что ты прав. Однако Вайолет не была ни милой, ни ласковой, как большинство детей ее возраста. Она крайне редко проявляла расположение и совсем не выглядела счастливой. Я болезненно ощущала ее резкость.
Мы с юмором рассказывали о «причудах» Вайолет друзьям, имеющим детей, надеясь, что они скажут: «У нас то же самое». Мы вместе страдали в ресторанах с липкими детскими креслами. Я старалась не заострять внимание на том, насколько ужасно она себя вела, ведь тебе это не нравилось, и покорно соглашалась, что ради момента гармонии среди хаоса стоит жить. Тем не менее она была словно ураган. И это меня пугало.
Я мечтала о личном времени. Мне просто необходимо было отдохнуть от Вайолет. По-моему, это нормальная, объяснимая потребность, но ты заставлял меня чувствовать себя так, будто я до сих пор должна доказывать свою благонадежность. Груз невысказанных сомнений не давал мне дышать.
Я могла писать, только когда она спала, но ее сон длился недолго. В результате мы вернулись к нашему тайному режиму, хотя я обещала никогда больше так не делать. Я оставляла ее плакать всего несколько дней в неделю, зато потом чем-нибудь вознаграждала – во время прогулки покупала печенье или купала подольше.
Было ясно – таких дней осталось не так много: скоро она научится говорить и сможет рассказывать тебе о том, как прошел день. Тогда я потеряю власть, которой до сих пор позорно пользуюсь. Возможно, это станет частью заслуженного возмездия. Знаю, мое поведение нельзя назвать правильным, но я не могла перестать наказывать Вайолет за ее появление на свет. Я с наслаждением надевала наушники и притворялась, что ее не существует.
Один день выдался особенно тяжелым. Каждый раз, когда я приближалась к Вайолет, она впадала в ярость, лягалась и молотила кулаками. Она стукнула головой о стену, взглянула на меня, проверяя, что я буду делать, потом стукнула снова. Наша дочь целый день не ела. Я понимала – нужно ее накормить, но она не позволяла поднести ложку ко рту, потому что именно я предлагала еду. Пока она спала, я плакала, читала в Интернете статьи про поведенческие нарушения, а потом удаляла историю из браузера. Мне не хотелось, чтобы ты узнал про мои поиски. А еще мне не хотелось быть матерью такого ребенка.
За несколько минут до твоего прихода она успокоилась, будто почувствовала твое приближение. Посадив ее себе на бедро, я принялась убираться в гостиной. Вайолет держалась напряженно и не издавала ни звука. От нее попахивало мочой. Застиранная махровая пижамка царапала мне руку.
Не успел ты снять свитер, как я вручила ее тебе. Я объяснила, откуда у нее красный след на лбу. Мне было все равно, поверишь ты или нет.
– Ну-ну, милая, – ты попытался рассмеяться, чтобы скрыть осуждение, уложил Вайолет на ковер и принялся щекотать. – Неужели все так плохо? Я думал, дела налаживаются.
Я обмякла на диване.
– Не знаю. Просто я очень устала.
На самом деле я думала, что с нашей дочерью не все в порядке, но не могла сказать тебе правду, ведь ты считал, что это у меня не все в порядке.
– Возьми. – Ты протянул ее мне. Она мирно сосала кусок сыра. – Поиграй с ней, прояви немного любви.
– Фокс, дело не в любви. Я все время проявляю любовь.
– Подержи ее.
Я усадила Вайолет на колени, ожидая бурной реакции, однако она вела себя на удивление спокойно. Мы обе наблюдали, как ты разбираешь дипломат.
– Дада, – сказала она, – баба.
Ты подал ей бутылочку. Она удобно устроилась у меня на руках.
– Тебе не понять, – тихо произнесла я, чтобы не потревожить ее. Ощущение тяжести ее тела успокаивало, – наверное, такое же чувство должен испытывать потерпевший кораблекрушение, которого наконец-то спасли. Я погладила лобик Вайолет, осторожно поправила пушистую прядь. Она позволила мне поцеловать ее, вынула бутылочку изо рта и вздохнула. Мы обе устали враждовать.
– Ты спишь, когда она спит? – тихо спросил ты, внимательно разглядывая нас.
– Когда мне спать? – огрызнулась я. Мое спокойствие испарилось. Вайолет заерзала. – У меня полно домашних дел. Я пытаюсь писать. Мозг просто не может перестать работать.
Я поставила бутылочку на кофейный столик. Молоко брызнуло на страницы рукописи. Я думала вечером почитать тебе – ты уже давно не интересовался, над чем я работаю. Капли молока впитывались в бумагу, размывая чернила.
Ты переоделся, сел на диван, похлопал меня по бедру. Раньше я спрашивала у тебя, как прошел день. За последние несколько месяцев между нами пролегла пропасть, но мы упорно отказывались это обсуждать. В глубине души мне хотелось, чтобы так продолжалось и дальше. Кажется, тебе тоже.
– Что это? – спросил ты, указывая на мокрые страницы.
– Ничего.
– Если хочешь, можешь отдать ее в ясли. Но не больше чем на три дня в неделю, хорошо? Я не рассчитывал на дополнительные расходы. – Ты потер лоб.
До конца недели я старалась изо всех сил, но все равно мы каждый день воевали. С понедельника Вайолет пошла в ясли. Как сейчас помню невыразимое облегчение, которое я испытала, поднявшись вместе с ней на крыльцо детского сада. Она сосредоточенно изучала свои желтые резиновые сапожки, пока воспитательница не взяла ее за руку, и даже не взглянула на меня, когда я попрощалась. Не оборачиваясь, я пересекла лужайку и вышла за ворота.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?