Читать книгу "Петербург времен Петра Великого"

Тяжелый замок на невских дверях, или «В Петербурге спать будем спокойно»

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море, и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 гг. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»[101]101
  Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. СПб. 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 283.


[Закрыть].

Вид «Кроншлотской башни»

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г. в присутствии царя новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (перевод со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Впрочем, сходство с кораблем усиливалось тем, что построили его из дерева, следовательно, он боялся огня. Поэтому в инструкции коменданту форта давалось довольно непривычное для комендантов крепостей предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»[102]102
  Раздолгин А.А., Скориков Ю.А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 20–24; АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.


[Закрыть]. Тогда же напротив форта на самом Котлине соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийской Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина-чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»[103]103
  АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. С. 171.


[Закрыть]. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине в присутствии Петра состоялось освящение деревянной церкви, «и веселились довольно на Котлином острове»[104]104
  Походные журналы 1706–1709 годов. СПб., 1911. С. 16.


[Закрыть].

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в Походном журнале, «были в Остерии и веселились»[105]105
  Походный журнал 1704 года. СПб., 1911. С. 10.


[Закрыть]. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно[106]106
  Сошонко В.Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 6–7.


[Закрыть], однако из письма Меншикова И.Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»[107]107
  См.: Тимченко-Рубан Г.И. Первые годы Петербурга. Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 154.


[Закрыть]. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек.

Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль – шпиц[108]108
  МИРФ. Ч. 3. С. 554–555.


[Закрыть]. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А.Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г. во время Русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов.

Мазанковое Адмиралтейство. 1704 г.

Об этом 7 июля 1704 г. Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скампавеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург[109]109
  АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 72, 99, 117.


[Закрыть]. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И.Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев[110]110
  Там же. Л. 134–135.


[Закрыть]. Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»[111]111
  МИРФ. Ч. 1. С. 141.


[Закрыть]. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Отступление: Отчего галера – каторга?

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков лучше всего пригодятся галеры. Собственно с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления других галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе и с годами греки надолго укоренились в Петербурге. (Как не вспомнить стихи Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) С 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время надолго «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер напоминало сборку заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного) и скампавеи и полугалеры – малые галеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок – скамей, на которых сидели по 6 гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скампавеи имели не более 15–19 банок с пятью гребцами на банке. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710-х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами. Так, в 1713 г. известны 83 «рыбных» названия скампавей: «Осетр», «Лещ», «Карась» и т. д. А в 1725 г. в поход против Дании готовили целую «стаю птиц»: «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых»[112]112
  Богатырев И.В. Галерная верфь Петра I // Судостроение, 1983, № 12. С. 62; Анисимов Е.В. Россия без Петра. 1725–1740. СПб., 1994. С. 109.


[Закрыть]. Число построенных галер ни на Галерном дворе, ни на других галерных верфях точно никем не подсчитано – речь идет о сотнях судов. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скампавеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов[113]113
  33Богатырев И.В. Галерная верфь. С. 62–63.


[Закрыть].

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это неслучайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручкам. Только загребной держался за конец весла, обработанный под человеческую руку. Сложнее всего при гребле было координировать движения всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как бы сейчас сказали) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир гребцов – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники. Они постоянно расхаживали по проходу на палубе. Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или усталого каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, и некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Русские галеры. Гравюра «Сражение у мыса Гангут» А.Ф. Зубов. 1714 г.

Верфь в расчете на строительство больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скампавеи – начали делать в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – любимое судно царя, ласково называвшего ее «Лизеткой». Возможно, имя шнявы получила и дочь царя Елизавета. В 1716 г., к прискорбию царя, во время шторма неподалеку от Копенгагена «Лизет» была выброшена на скалы и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки[114]114
  АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 82. Л. 100.


[Закрыть]. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так ласково Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных, многопушечных кораблей. К концу жизни Петром была утверждена программа создания фактически нового флота, состоявшего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог было справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование оживилось, наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из-за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людьми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[115]115
  Ведомости времен Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 68.


[Закрыть]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в десяти милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны, и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию», что и произошло уже ближе к лету[116]116
  Там же. С. 137.


[Закрыть]. Конечно, на местных жителей производили особо тяжелое впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[117]117
  Там же. С. 116.


[Закрыть].

Отступление: «Чухна не смирны…»

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А.А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российскиа под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше»[118]118
  ПБП. Т. 2. С. 539.


[Закрыть]. На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания»[119]119
  Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 104.


[Закрыть]. Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божии и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поимали»[120]120
  История крестьянства Северо-Запада России. Период феодализма. СПб., 1994. С. 158.


[Закрыть].

Русское воинство в этом мало отличалось от шведского – в те времена война без грабежей и насилия была невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (в смысле – поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

План Петербурга. 1705 г.

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно, вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка, бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Однако суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из-за форсмажорных обстоятельств [121]121
  Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110.


[Закрыть]. Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полоняников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Как писал путешественник де Бруин, «14 сентября (1702 г. – Е. А.) привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и 4 гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20 и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские тоже покупали многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы, в неволю – положение самое плачевное». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербург в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга сообщал, что «в Петербурге женщины и дети повсюду продавались задешево, преимущественно казаками»[122]122
  Бруин де. Путешествие через Московию.


[Закрыть].

Бегство населения из Ингрии шло, несмотря на распоряжения Петра о рассылке по всей Прибалтике предупредительных извещений о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (то есть в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит»[123]123
  Ведомости. С. 4, 8.


[Закрыть]. Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б.П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорянах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно, и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам»[124]124
  Журналы Шереметева. С. 126.


[Закрыть].

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны – Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И.Г. Манделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»[125]125
  Базарова Т.А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 46.


[Закрыть]. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на свою мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П.М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»[126]126
  АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 53.


[Закрыть]. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбурском уезде «шпика», которого генерал И.И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: “Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»[127]127
  Там же. Л. 23–24.


[Закрыть]. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге: были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости[128]128
  Там же. Л. 65, 75.


[Закрыть].

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П.М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно[129]129
  Там же. Л. 83.


[Закрыть].

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А.И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы[и] из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых солдатам и драгуном не досталось стоять»[130]130
  Там же. Л. 24, 103.


[Закрыть].