Читать книгу "Петербург времен Петра Великого"

Последний, или Василеостровский вариант

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил остановиться на Василеостровском варианте строительства нового города. Правда, после отказа от котлинского плана царь какое-то время колебался – он думал выбрать как место для будущего центра то ли Московскую, то ли Выборгскую сторону. Однако осенью 1715 г. Петр тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов. В 1716 г. их разметили кольями, и был издан указ, чтоб немедленно начали «по чертежу строить дома и в них поселяться», и «под страхом сурового наказания он предписал боярам не только число домов, которые они должны были построить, но также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»[164]164
  «Описание… столичного города С.-Петербурга» // Белые ночи. Л., 1975. С. 222–223.


[Закрыть].

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж.Б.А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь считал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А.Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.[165]165
  Иогансен М.В. К вопросу. С. 142.


[Закрыть] Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»[166]166
  ПСЗ. Т. 7, № 4469.


[Закрыть]. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить было можно, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Отступление:

Амстердам – город петровской мечты

Гуляя по Амстердаму вдоль его нарядных улиц и набережных каналов, нельзя не поразиться архитектурному своеобразию этого города. Плотно прижавшись друг к другу стоят дома: узкие – в два-три окна (ведь налог с домовладельцев зависел от ширины фасада!), высокие – в четыре-пять этажей, потемневшие от времени, но со сверкающими ослепительной белизной наличниками. Почти все они чуть-чуть наклоняют вперед свое «чело» – конек, на котором укреплена толстая балка. Так нужно, чтобы с помощью блоков через эту балку можно было поднимать на верхние этажи и чердаки-склады ящики, бочки, кули, словом, всякий груз, которым богатела купеческая Голландия.

Высота у амстердамских домов самая разная, причем три этажа одного дома бывают выше, чем пять у соседнего с ним. Дома стоят ровно в ряд, но это не строй солдат, поставленных по ранжиру. Это ряд бюргеров, разного достатка и возраста. Один – длинный, сухопарый, богатый, в дорогой «шапке», его фронтон украшен волютами (каменными завитками и волнами). Рядом – другой бюргер, низенький, победнее первого, в простом «колпаке», но он тоже гражданин великого купеческого города, ему присущи достоинство и уверенность честного труженика. А вот стоит пузатый дом-купчина, плотно прикрывший окованными железом ставнями двери и окна своего склада от чужого завистливого глаза – мало ли что он привез из Батавии или Кюрасау!

Фронтоны амстердамских домов такие разные, что при виде их глаза разбегаются, но, присмотревшись, можно угадать в них некую систему: все фронтоны, навершия, при всем разнообразии их форм и украшений, относятся к одному из трех типов: «лестница», «колокол» или «шея». Посмотрев на первые этажи домов, заметишь, что все главные двери выкрашены в один и тот же цвет темной зелени – знаменитый «староголландский» (мы его видим еще на картинах «малых голландцев»), – так строго предписывает закон. Нужно, чтобы почтальоны, пожарные и полицейские безошибочно находили среди прочих настоящую входную дверь! Эх, как бы и нам так совместить свободу и порядок, разнообразие и регулярность! Вот о чем, вероятно, думал петербургский мечтатель, гуляя по набережным-улицам Амстердама в свой приезд сюда в 1716 г.

Не получилось! Как тут не вспомнить слова В.О. Ключевского о том, что Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два в. и доселе неразрешенная»[167]167
  Ключевский В.О. Курс русской истории. М., 1958. Ч. 4. С. 221.


[Закрыть].

Одобрил царь и леблоновский проект образцового дома для богатых – «именитых». Правда, при этом он приказал уменьшить окна, «понеже у нас не французский климат»[168]168
  Иогансен М.В. К вопросу. С. 143.


[Закрыть], что, увы, совершенно верно. Впоследствии проект Леблона казался многим историкам весьма утопичным, надуманным, хотя признанный современниками талант крупнейшего теоретика архитектуры отрицать никто из них не брался. В 1970 г. Л.М. Тверской попытался взглянуть на план Леблона глазами непредвзятого историка архитектуры. Он увидел в проекте много интересных идей, которые, к сожалению, не были реализованы при последующей застройке Васильевского острова. План Леблона был очень продуманным и целесообразным. Архитектор сознательно не подчинил застройку овальной конфигурации оборонительных стен и тем самым дал возможность городу в будущем развиваться достаточно свободно.

Леблон ввел деление застройки на своеобразные микрорайоны, композиционные группы. Центром должен был стать императорский дворец, от него во все стороны Васильевского острова расходились широкие лучи главных улиц, четыре церкви украшали перекрестки. Площадь размером в одну квадратную версту, дворцовый сад, административные здания и жилые кварталы – все это было органично связано магистралями и придавало законченность центру, где стояли самые высокие здания[169]169
  Тверской Л.М. Наследие Александра Леблона и проблемы современного градостроительства // Труды Института живописи, скульптуры, архитектуры имени И.Е. Репина Академии художеств. Архитектура. Л., 1970. Вып. 2. С. 12–26.


[Закрыть].

Позже, по возвращении в Петербург в 1717 г., царь вместе с архитекторами тщательно обследовал Васильевский остров и уже существовавшую там застройку. Очевидно, в первоначальный план Леблона были внесены исправления, центр нового города решили «подтянуть» поближе к Стрелке. После этого Петр приказал строить на острове фортификационные сооружения. Они были задуманы Леблоном по всему периметру и очень походили на амстердамские бастионы.

Портрет на фоне города:

Архитектор Леблон, или Смерть посреди блестящего поприща

Когда в Париже в 1679 г. в семье художника и скульптора, члена Академии живописи Леблона родился мальчик, никто бы не поверил, что он будет строить Петербург. Мальчик рано проявил несомненный и яркий талант, в блестящее царствование Людовика XIV он стал одним из лучших архитекторов, учеников создателя Версаля А. Ленотра. Книга Леблона о том, как создавать парки, прославила его – это сочинение переиздавали многократно во многих странах мира. Но Леблон лучше всех строил жилые здания – дворцы, дома богатых. Они были уютны и… пригодны для жизни. Он придумал нишу в спальне для кровати, что было по тем временам необыкновенно смело и ново. Вместо неудобных стульев ввел столь знакомую нам софу. И уже совершенной новинкой были придуманные Леблоном туалеты с выгребной ямой – зловонное ночное судно, которое уносили слуги из покоев, кануло в прошлое. Словом, Леблон был славным архитектором, и Петр, который в 1716 г. отправился в путешествие за границу, решил нанять его для строительства Петербурга. Прельстившись на большие деньги, даровую квартиру, необычайный чин «генерал-архитекта» и грандиозные возможности, которые перед ним открывались на берегах Невы, Леблон поехал в Россию. В Петербурге Леблон сразу взял все дело строительства в свои руки. Он работал непрерывно, напряженно и плодотворно: составил генеральный план города, учил молодых архитекторов и мастеров, создавал проекты парков и дворцов. Решительный и резкий, он забраковал все, что делали до него Трезини, Растрелли и другие архитекторы, иначе говоря – сразу же нажил себе массу врагов. Особенно невзлюбил блестящего Леблона Бартоломео Карло Растрелли, который сам только что приехал из Парижа в Петербург, но и тут оказалось, что его опередил прыткий Леблон. Генерал-губернатор А.Д. Меншиков держал сторону Растрелли, и недаром: сразу же по приезду Растрелли предложил Меншикову создать его, светлейшего, скульптурный портрет. А пока тщеславный вельможа позировал, Растрелли вел с ним дружеские беседы. Леблон же, не замечая интриг, трудился, не покладая рук. Неожиданно в 1718 г., как пишут во всех биографиях Леблона, гениальный архитектор в расцвете сил и таланта заболел и умер 27 февраля 1719 г. О причинах болезни прежде энергичного, здорового Леблона ничего не известно. Есть только темные, глухие слухи. Историки архитектуры обходят эти слухи стороной. Согласно одной из легенд, Меншиков, завидовавший таланту Леблона (неприязненное, недоверчивое отношение светлейшего к великому французскому архитектору подтверждается документально), как-то раз оболгал его перед царем – сказал, что генерал-архитект якобы приказал вырубить с таким трудом взрощенные Петром в Петергофе деревья.

Разъяренный царь, вспыльчивый и крутой, внезапно приехал в Петергоф, жестоко оскорбил Леблона и даже ударил его палкой. Леблон был так потрясен происшедшим, что в горячке слег. Спустя некоторое время Петр разобрался в чем дело и страшно избил Меншикова за ложный донос на француза. К Леблону же царь послал человека с извинениями и уверениями в своей неизменной к нему милости. Но потрясенный этими невиданными для свободного человека оскорблениями, Леблон уже не поднялся с постели – он умер от унижения и позора.

То ли дело Меншиков – вытер кровь и сопли кружевным брюссельским галстуком, почесал бока, да и пошел по делам – эка невидаль, барин холопа побил, ведь не убил же! 3 марта 1719 г. по челобитной вдовы Леблона Марии Левен Канцелярия постановила: «Велено для погребения ево, Леблонда, в зачет ево жалованья выдать двести рублев», а в мае 1721 г. «Леблондшу» отпустили во Францию[170]170
  РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 4 а. Л. 59; Там же. Оп. 2. Д. 265.


[Закрыть].

Работа по плану Леблона шла и после смерти архитектора в 1719 г. Все дело вел Доменико Трезини под личным контролем самого Петра[171]171
  Подр. см.: Иогансен М.В. Работы Доменико Трезини по планировке и застройке Стрелки Васильевского острова в Петербурге // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 47–51.


[Закрыть]. Команды геодезистов «у размеривания Васильевского острова» с участием пленных шведов работали и в 1719 г., и позже[172]172
  РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 836.


[Закрыть]. Ноябрем 1724 г. датирован документ, где сказано, что на Васильевском острове есть чертежная мастерская со «светлицей, в которой делают столяры мадел[ь] всего Васильевского острова с строением»[173]173
  Там же. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 85.


[Закрыть].

Известно, что модельная мастерская находилась в бывшем доме Леблона[174]174
  Калязина Н.В. Архитектор Леблон в России (1716–1719 гг.) // От Средневековья. С. 118.


[Закрыть]. Возможно, в документе 1724 г. именно о ней и идет речь. До нас дошел и отчет за начало 1725 г. о поставке дров в разные конторы Канцелярии от строений. В документе сказано: «На Васильевском острову… В светлице 1 печь, а в ней при работе обретается у дела модели коллегиям и Васильевского острова и Санкт-Питер-Бургской фортеции столяров и рещиков 8»[175]175
  РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44 г. Л. 90.


[Закрыть].

Планы Петра по благоустройству Васильевского острова были велики. Об этом судили по модели будущей стройки. А.И. Богданов писал, что Васильевский остров Петр хотел «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить, и фартецию укрепить, наподобие Амстердама, что всему тому обстоятельный план и модель зделанная имеется, по которому плану все строение на сем острове и производится»[176]176
  Богданов А.И. Описание Санкт-Петербурга. СПб., 1997. С. 212.


[Закрыть]. Однако осуществить планы из-за смерти Леблона, грандиозности всей этой затеи, недостатка времени, часто менявшихся взглядов Петра, наконец, из-за его смерти в 1725 г. не удалось. А жаль! Может быть, Васильевский остров был бы действительно похож на Амстердам!

Главное – хорошая строительная команда!

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять внимание раньше Котлинского проекта, примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых, это были указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из Центра по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»[177]177
  Описание… столичного города С.-Петербурга. С. 228.


[Закрыть].

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными техническими трудностями. Северный климат, лесистая местность в устье Невы были неблагоприятны для стройки. Топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты, короткое лето – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать при строительстве Петербурга. Еще в 1706 г. для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А.М. Черкасский, хотя Сенявин продолжал работать по-прежнему в Канцелярии, но уже как заместитель Черкасского. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

Портрет на фоне города:

Князь Алексей Черкасский, или «Мешочек смелости» за пазухой

В тяжелые времена реформ и переворотов особенно трудно удержаться на вершине власти и почти невозможно дожить без опалы и отставки до своей естественной кончины. Еще труднее до самого конца быть «в милости», окруженным официальным почетом, утешенным и приободренным неизменной лаской государя. К числу таких редких счастливцев русской истории относится князь Алексей Михайлович Черкасский. Многие современники видели в нем лишь ленивца и глупца, который делал карьеру благодаря удачному стечению обстоятельств да умению ловко дремать с открытыми глазами на бесчисленных заседаниях. Черкасского из-за особой тучности называли «телом» правительства, тогда как «душой» считали других – более честолюбивых, ловких, пронырливых, вроде Шафирова, Остермана или потом, уже при Анне Иоанновне, Артемия Волынского. Но они, эти ловкачи, вдруг куда-то исчезали, проваливались, а Черкасский из года в год неизменно и невозмутимо вел заседания, пересидев всех своих друзей и недругов, да еще пятерых самодержцев.

Первое, о чем обычно пишут современники и биографы Черкасского, так это о его фантастическом богатстве. Действительно, он был богатейшим человеком России, владельцем поместий величиной с иные европейские державы и десятков тысяч крепостных крестьян. Умственные и деловые качества Черкасского современники даже не обсуждали. Герцог Бирон – фактический правитель России при Анне Иоанновне – жаловался своему знакомому на трудности в ведении государственных дел: «Остерман уже 6 месяцев лежит в постеле. Князя Черкасского вы знаете, а между тем все должно идти своим чередом». Язвительный князь Михаил Щербатов писал о Черкасском: «Человек весьма посредственный умом, ленив, незнающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся единым своим богатством»[178]178
  Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. Факсимильное издание. М., 1984. С. 60.


[Закрыть].

И все же ни богатство, ни знатность, ни родство, ни тучность, ни тем более глупость обычно не спасали от опалы, гнева или недовольства самодержца. В личности Черкасского есть своя загадка. Приметим, что с юношеских лет он занимался государственными делами вместе с отцом – тобольским воеводой, боярином князем Михаилом Яковлевичем, и как второй воевода управлял Сибирью. В петровское время ему давали разные поручения, в том числе и руководство Городовой канцелярией. Это было такое учреждение, в котором не очень-то подремлешь на заседании – как известно, в строительных управлениях во все времена дым стоит коромыслом. А Черкасский руководил строительным ведомством целых семь лет! И царь был им доволен. Возможно, Черкасский не был так инициативен, как другие, ему, как писал один из современников, не хватало «мешочка смелости», но он явно сидел на своем месте, умел подбирать людей и успешно вел непростое дело.

Конечно, после смерти Петра Великого многие сановники расслабились. Но, как видно из документов, Черкасский дремал вполглаза. Этот флегматичный толстяк мог вдруг проснуться и сказать несколько слов, которые в устах этого несуетного и молчаливого вельможи звучали особенно весомо и авторитетно. Так, в начале 1730 г., когда верховники во главе с князьями Голицыными и Долгорукими фактически ограничили самодержавную власть императрицы Анны Иоанновны в свою пользу, все вдруг с удивлением услышали громкий голос князя Черкасского. На встрече дворянства с верховниками в Кремле именно он, а не кто-то другой, смело вышел вперед и потребовал от Верховного тайного совета, чтобы будущее государственное устройство России обсуждали не в кулуарах, не в узком кругу верховников, а в среде дворянства. Потом он превратил свой богатый дом в своебразный штаб дворянских прожектеров и сам был автором проекта о восстановлении самодержавия. Вот и «мешочек смелости» нашелся!

«Затейка» верховников, таким образом, провалилась, а самодержавие было восстановлено. Все стало как прежде, и Черкасский мог вновь мирно дремать – императрица Анна Иоанновна, получив самодержавное полновластие, этой услуги Черкасскому не забыла. В 1734 г. он занял высшую должность в империи – стал канцлером России и сидел на этом месте до самой своей смерти в 1742 г., уже при новой императрице Елизавете Петровне.

Канцелярия под руководством Сенявина и Черкасского обеспечивала государеву стройку всем необходимым, начиная с чертежей и смет и кончая материалами и рабочей силой. Это было мощное строительное учреждение со штатом опытных архитекторов, художников, мастеров и ремесленников. Общий бюджет его на 1722 год достигал 162,5 тыс. рублей и включал такие статьи расхода, за которыми мы ясно видим картину грандиозной городской стройки:

«за подрядные и покупные всякие материалы» – 36 450 руб. 53 коп.;

«за каменные и деревянные строения и дела» – 7 796 руб.;

«за разные фигуры свинцовые и медные, и за другие иноземцам и русским в даче» – 4 657 руб. 10 коп.;

«наемным работником за провоз всяких материалов подрядчиком» – 9 686 руб. 73 коп.;

«на покупку фуража лошадям» – 879 руб. 60 коп.;

«солдатам заработных денег, кои на работах при Санкт-Питер-бурхе» – 2 137 руб. 39 коп.;

«на дело кирпича и черепицы» – 16 616 руб. 63 коп.;

«прогонов в разные места» – 459 руб. 10 коп.;

«В Питергоф на дачу заработанных денег солдатам и на материалы, и на другие расходы» – 27 605 руб. 63 коп.;

Итого 105 749 руб. 52 коп.

Кроме того, из ведомства Кабинета Петра шли деньги на несколько особых строек:

«в Стрелину мызу» – 39 161 руб. 80 коп.;

«на Котлин остров» – 15 500 руб.;

«в Дубки» – 1 910 руб.

Итого 56 571 руб. 80 коп.

Всего 162 321 руб. 33 коп.[179]179
  РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33а. Л. 13 об.


[Закрыть]

Таким образом, исключая целевые траты из средств Кабинета, больше половины денег собственно Канцелярии от строений уходило на покупку и заготовку стройматериалов, нужных для строительства (всего 57,7 тыс. руб.). Если же учесть деньги Кабинета, то окажется, что на строительство пригородных царских резиденций (Петергоф, Стрельна, Дубки) из общей суммы расходов Канцелярии (162,3 тыс. руб.) шло больше половины (84,1 тыс. руб.).

Нельзя сказать, чтобы расходы на строительство Петербурга были сумасшедшими, фантастическими. Так, русский флот обходился стране во много раз дороже – ежегодно на него тратили больше миллиона рублей, на содержание же армии вообще уходила подавляющая часть доходов государства – 3–4 млн рублей. Бремя Петербурга было тяжело для России по другим причинам. За новую столицу страна расплачивалась громадными людскими жертвами, тяжелыми для кармана каждого плательщика расходами и «проторями» переселенцев. Огромные деньги шли на перевозку всего необходимого в новом городе. Да и сама жизнь в юном граде была мучительна и дорога.

А вот каков был, согласно отчетной ведомости Канцелярии от строений, состав ее служащих в 1722 г.[180]180
  Об этой ведомости см.: Семенова Л.Н. Иностранные мастера в Петербурге в первой трети XVIII в. // Наука и культура России XVIII в. Сб. ст. Л., 1984. С. 201–224.


[Закрыть] Первым в списке шел Ульян Сенявин, именуемый в документах той поры «господином директором над строениями» или «…от строений» (фамилию его писали как через «и» – Синявин, так и через «е» – Сенявин). Долгие годы он ходил в полковничьем чине и только 21 мая 1725 г. был пожалован в «ранг генерал-маеора»[181]181
  РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 5 об.


[Закрыть]. Его помощниками были капитан Иван Алмазов и брат Ульяна комиссар Федор Сенявин. Делопроизводством Канцелярии ведали дьяки Лука Тарсуков и Александр Борисов, под началом которых скрипели перьями 6 канцеляристов, 16 подканцеляристов и один переводчик. Помещение охраняли, а также бегали на посылках 9 сторожей. При Канцелярии был созданный в 1709 г. батальон солдат (257 рядовых), набранных из разных полков и состоящий под командой майора Заборского[182]182
  Там же. Оп. 2. Д. 26 б. Л. 458.


[Закрыть]. Они работали на стройках, охраняли стройматериалы, ездили с поручениями.

Специалисты занимали особое место в штате Канцелярии. Первым среди «архитектов» писался Доменико Трезини («италианец Андрей Трезин», хотя он считается швейцарцем), получавший, как Ульян Сенявин и итальянец Гаэтано («Гайтан») Киавери, 1 000 рублей в год. Затем в списке архитекторов (привожу его согласно ведомости) упомянут «цесарец» (т. е. австриец) Николай Гербель (750 руб.), выходец из «прусской земли» Иоганн («Яган») Бронштейн (или Браунштейн) (600 руб.), голландцы «архитект и мармулир» (то есть мастер по обработке мрамора) Иоганн Ферстер (227 руб.) и Стефен Ван Свитен (Звитен, или «Степан Фансвитин») (468 руб.), «слюзный мастер голландец Тимофей Фонармус, который на кирпичных заводах у дела кирпича инспектором» (390 руб.), а также «слюзного дела мастер Питер фон Гезель» (он же «Фангезель»).

В штате канцелярии работали мастера: резчики по камню, дереву и металлу (четверо «цесарцев» во главе с Францем Циглером, два жителя Нарвы, итальянец и немец-токарь), каменщики (двое голландцев и один курляндец), садовый мастер швед Улоф Удельфельт, плотники («цесарец» и трое курляндцев), «черепичные мастера» (двое курляндцев), кузнецы (трое жителей Нарвы), строители турецких бань армяне Осип и Павел Давыдовы, оконных дел мастера («оконечники») – двое жителей Нарвы. Следом упомянуты голландские мастера, занятые возведением колокольни Петропавловского собора: столяр и «спичный мастер» голландец Герман ван Болес[183]183
  Любопытно, что работавший в России многие годы ван Болес жил без семьи и, согласно договору, половину его жалованья получала оставшаяся в Голландии жена (РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 27. Л. 157).


[Закрыть], часовой мастер Андрес Форстен, «игральной музыкант» (на курантах), «свинечный мастер Корнелиус Гарлит», а также Яган Ферстер (возможно, однофамилец или родственник упомянутого выше «мармулира» И. Ферстера), который прибыл из Гамбурга. Все они получали не более 500 рублей каждый.

Отступление:

Жители «Францужской слободы», или «Десант» из Парижа

Посещение Петром Парижа в 1717 г. надолго запомнилось французам. Необыкновенный русский царь, победивший «короля-викинга» Карла XII, прославившийся любовью к иностранцам, твердой рукой вводивший в России европейские порядки, поразил французов. Конечно, чопорных версальских придворных коробила «простоватость» русского государя, мало считавшегося с этикетом. Всем запомнилась ошеломительная сцена, когда «русский крещеный медведь» при первой же встрече внезапно подхватил на руки семилетнюю неприкосновенную особу «христианнейшего короля» Людовика XV и начал его целовать и тискать как куклу или когда на официальном приеме, вопреки протоколу, повернулся спиной к регенту Франции Филиппу Орлеанскому и пошел впереди него. А уж то, как свита Петра, поселенная с ним в Версале, приволокла из Парижа в покои, принадлежавшие некогда благонравной мадам Монтенон, девиц легкого поведения…

Но Париж простил это «гениальному варвару», который светским развлечениям предпочитал познания, гулянью в Версале – осмотр Монетного двора, театру – Академию наук. Шесть недель в Париже и Версале потрясли Петра. Он оценил величие французской культуры, гениальность ее мастеров, и ему захотелось пригласить многих из них в Россию и Петербург. Французским мастерам обещали в России очень большие деньги и все что нужно для души и тела. И вскоре целая французская «экспедиция» мастеров разных профессий, нанятый эмиссарами Петра, отправилась в Россию.

Встреча Петра Великого с Людовиком XV.

Во главе этого «десанта», высадившегося на Васильевском острове и даже образовавшего «Францужескую слободу», оказался великий архитектор Леблон («Иван Баптист Алексадр Леблонд»). Опережая Леблона, вместе и после него в Россию прибыли с семьями и домочадцами многие незаурядные специалисты. Раньше основной группы французов прибыл «резной мастер» Никола Пино (в русских документах – Пиноу, Николай Пиновий). Он «стоил» больше, чем все другие иностранные мастера. Ему положили гигантское по тем временам жалованье – 1 200 рублей в год. 1 000 рублей получал и французский слесарь Гийом (Вилим) Белин (столько же получали сам Сенявин и Доменико Трезини), однако в 1722 г. он попал в тюрьму за убийство слуги, трудился под домашним арестом и, вероятнее всего, уже «безденежно».

Среди других французов в ведомостях Канцелярии упомянуты подмастерье-мебельщик, родственник Пино, живописец Луи (Лодовико) Каравакк (500 руб.) «полатного строения мастер Франц Деваль» (фламандец Франсуа де Вааль), а также (перечисляю по ведомости 1719 г.) «подархитект Лежанр Парижский… строитель и кандуктор Карл Тапе… каменщик Эдму Бурбон… столяр Иван Мишель… подмастерье в каменном обчерчении и в резьбе Антон Кардисиер… поляровщик на меди Иван Наозет Саманж… (Жан Сен-Манж. – Е. А.), литейный мастер Степан Саваж (Саважю)»[184]184
  РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5 г. Л. 865 об.–866.


[Закрыть].

Эти и другие французские специалисты – «живописец гротеске и арабеске, и украсительных вещей» Филипп Пильман (Пилеман), обойщик Рушело, шпалерник Рошебот, вышивальщик Рокенар (Рокинард), столяры Нобле (Ноблет), Перон, Фапсуре, резчики по дереву Сен-Лоран, Руст, Фодре, Таконе и Фоле, серебряных дел мастер Клод Второй Баллен, литейный мастер Франсуа (или Паскаль?) Вассу, слесарь Гирот, обработчик камня и товарищ Кардасье Ф.Бателье, каретники Ф. и Ж. Расин, Намбер, Бордот, садовый мастер Годо – оставили свой след в истории русской культуры[185]185
  Семенова Л.Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 22–23; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон // СПб. С. 77–78.


[Закрыть]. О Леблоне уже сказано, портреты работы марсельца Каравакка известны в России. Филипп Багагль и Петр Камус (Питер Камюс) «зачали» в России шпалерное производство[186]186
  Коршунова Т.Т. Русские ткачи-шпалерники XVIII века //Культура и искусство России XVIII века. Л., 1981. С. 75–79; Кратыш Л. Шпалеры Ассамблейного зала дворца Монплезир // Петергоф. Альмонах. 1992. С. 167.


[Закрыть]. Вассу делал в Летнем саду «каскаду свинцовую», слесарь Белин изготавливал решетки для Петергофа. Вместе с Пино, столяром Жаном Мишелем он приложил руку к созданию «версальского шедевра» в Петергофе – изящного дворца Марли.

Без упоминания выдающегося рисовальщика, декоратора, резчика Николая Пино не обходится ни одна книга о прикладном искусстве первой четверти XVIII в.[187]187
  Бирюкова Н.Ю. Французское прикладное искусство XVIII в. и его мастера в России // Россия – Франция. Век Просвещения. СПб., 1992. С. 13–14.


[Закрыть] А чтобы понять, какой это был мастер, достаточно войти в Большой Петергофский дворец, в Кабинет Петра I, стены которого покрыты необыкновенной красоты резными дубовыми панелями. А за окном виден один из двух Больших фонтанов. Он называется до сих пор «Французский», потому что его, как и многие другие петергофские фонтаны, делал фонтанный мастер Жан Суалем с племянником Пьером – оба из семьи строителя водовзводной башни в Марли в Версале Р. Суалема[188]188
  Раскин А.Г. Петродворец. Дворцово-парковый ансамбль XVIII века. Л., 1975. С. 74; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 77.


[Закрыть]. П. Суалем же вместе с Пино, Земцовым и механиком Ферстером создали в 1725 г. один из самых трогательных фонтанов Петергофа – «Фаворитку».

«Каменный мастер» Антуан Кардасье. Имя его вряд ли о чем-нибудь говорит читателю, даже если назову его по-русски Антоном Кардасиэром. Но каждый, кто бывал в Монплезире или хотя бы видел картину Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», вспомнит его изумительную работу – мраморный, бело-черными квадратами пол Парадного зала Монплезира… Многие здания в Петербурге возводил «полатный мастер» Франц Деваль – нанятый в Голландии фламандец, но который в документах указывался как француз[189]189
  РГИА. Ф. 467. Оп 2. Д. 26 а. Л. 24.


[Закрыть]. Словом, французские нити тесно вплетены в ткань русской культуры, как и голландские, немецкие, итальянские…

Из итальянских мастеров в Петербурге работали, кроме записанных как французы Карло Бартоломео Растрелли с сыном Франческо Франческо Бартоломео (по-русски, чтобы не путать с тезкой-отцом, его называли Варфоломей Варфоломеевич), Г. Киавери (он уехал из России осенью 1721 г.[190]190
  Там же. Д. 26 в. Л. 779 (согласно записи в книге за октябрь 1721 г., «архитекта Гайтана Киаверия отпустить в отечество ево, понеже он по контракту своему урочные годы выжил»).


[Закрыть]), живописец Бартоломео Тарсий, архитекторы Никколо Микетти, Джованни Марио Фонтана, «главные мастеры каменщики Осип Карадили и Павел Компанили», а также «фонтанные мастеры», или «мастера оловяницкого дела», венецианцы Джованни и Джулио Бараттини («фантанные паяльщики Иван и Ульян Беретени»), «штукотур Антон Квадрий» и И. Росси, чертежник Гашпария[191]191
  Там же. Оп. 2. Д. 33 а. Л. 26об; Калязина Н.В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 100; Семенова Л.Н. Иностранные мастера. С. 203.


[Закрыть]. В Петербурге собрался настоящий «интернационал»: немцы, голландцы, итальянцы, французы, армяне (Павел и Осип Давыдовы), прибалтийские немцы да еще упомянутые в ведомости пленные шведы.

Общий расход на 59 иностранных специалистов составлял 17355 руб. в год. Эту сумму следует признать большой – 40 % от общих расходов Канцелярии, включая сюда расходы на служащих и солдат, а также русских мастеров. Их было 2166 человек, и на них тратили 44063 руб. 51 коп., не считая отпущенных им натурой 9351 четвертей муки, 343 – крупы, 548 – овса, 149 четвертей ржи и 212 пудов соли. Впрочем, как и в других случаях, царь денег на иностранных специалистов никогда не жалел – польза от их труда была всем очевидна.