Читать книгу "Феномены 90-х. Опыт человека, которому посчастливилось выжить"

Жизнь без отпуска

Тут я делюсь своим собственным опытом. Я очень хорошо помню, как летом 2002 года вдруг обнаружил, что не с кем выпить, потому что все ушли в отпуск. Я сам вдруг вспомнил о том, что есть отпуск. Отпуск как институт, как явление.

Скорее всего какие-то номинальные отпуска были у людей и в 90-е годы, но все это случалось суетно. Тогда все крутились. Одно из ключевых слов той эпохи – «крутиться». Все крутились. Кто как мог. Выкручивались. Все наше тогдашнее существование было выкрученным, перекрученным.

Я не помню в 90-е годы ощущения отпускной расслабленности, отпускного выдоха, чего-то столь понятного и даже нормального сегодня.

Тогда же мы пребывали в аду тактического существования с минимумом планов на будущее. Тогда же названный «отпуском» шматок времени скармливался даче-кормилице, второй-третьей работе. Или становился каким-то странным забытьем, не оставлявшим никакого следа в семейных фотоальбомах.

В начале же 00-х забытье вдруг спало, рассеялось, появились планы на будущее, забрезжила где-то вдалеке Норма, вернулось уже забытое ощущение Нормы, даже пока еще ощущение возможности Нормы. Неважно. Жизнь стала налаживаться. И мы все вдруг решили пойти в отпуск. Отпуск от девяностых.

Тогда же мы пребывали в аду тактического существования с минимумом планов на будущее.

О пенсионерах-кормильцах

90-е годы – время чудовищных перевертышей, время надругательства над Нормой, самой возможностью Нормы. В больших и малых городах совсем недавно огромные и даже градообразующие заводы встали или пребывали в агонии.

И нормальные взрослые люди с хорошим образованием, планами на будущее, домашними библиотеками и какими-никакими дачными участками вдруг оказались совершенно ненужными.

90-е годы – это время стыда. Стыда взрослых мужчин перед собственными семьями, которые они не могли накормить. Стыда женщин, не способных быть женщинами в аду свалившейся на них нищеты.

Еще не описана агония, умирание такого уникального социального явления, как советский средний класс. Еще не описана эта великая социальная трагедия. Еще не рассказаны слезы тогдашних стариков-пенсионеров, которые вынуждены были кормить своих когда-то успешных детей и внуков.

Уверен, многие могут рассказать такие истории. В 90-е годы пенсионерам, пусть и скудные, пусть не без задержек, но какие-то пенсии выплачивались. И часто именно пенсионеры и другие бюджетники на какое-то время оказывались единственными получателями хоть каких-то денег. И очень часто эти уже немолодые люди помогали своим попавшим в беду детям и внукам.

А еще старикам пришлось забыть о пенсионном возрасте и начать работать. Чтобы не умереть с голоду.

…нормальные взрослые люди с хорошим образованием, планами на будущее, домашними библиотеками и какими-никакими дачными участками вдруг оказались совершенно ненужными.

О Фелинах и прочих Калифорниях

Не знаю, как было в ваших городах, а Екатеринбург все 90-е годы был увешан вот такими объявлениями с ворованными и сляпанными на скорую руку картинками и жуткими шрифтами. Жуткие названия. Более 130 публичных домов упорно оповещали мир о своем существовании. Эти объявления стали частью нашего городского быта на целое десятилетие.

Эти объявления попадались на глаза всем. И детям, в том числе. И до этих объявлений властям и вообще взрослым не было никакого дела. Если их и сдирали время от времени коммунальные службы, то очень ненадолго.

В 90-е годы всем и сразу стало все равно. Случился фатальный сбой. Это было время бесстыдства. Это время утраты необходимого, целебного стыда. Это время жития без кожи.

А по истечении 90-х все это испарилось, было побеждено самой нормальностью жизни. Вот это вот все опять спряталось под какой-то грязной лавкой, где ему обычное место.

Но в те годы наше общество лишилось, и уже навсегда, какой-то особенной, какой-то удивительной невинности.

Более 130 публичных домов упорно оповещали мир о своем существовании. Эти объявления стали частью нашего городского быта на целое десятилетие.

Смерть кинопроката

Одна из самых киносмотрящих стран, одна из великих кинематографических держав буквально в одночасье лишилась кинопроката. Я очень хорошо помню, что 90-е годы – это время без кино. Нет-нет, фильмы мы смотрели, но по домам, на видеокассетах с жуткими картинкой и переводом. На целое десятилетие мы утратили это потрясающее ощущение коллективного киносмотрения в темном кинозале, совместного проживания фильма.

Многочисленные кинотеатры опустели, превратились в странные пространства, заполненные торгашней и прочим посторонним. 90-е годы – это время пришествия посторонних в непредназначенные для них места. 90-е годы – время предательства цивилизационных функций, когда кинотеатры перестали быть кинотеатрами, режиссеры перестали быть режиссерами и т. д.

Вся акавшая по-идиотски, инфантильно понимающая свободу кинонечисть, захватившая власть в перестроечном кинематографическом сообществе, смогла принести зрителю лишь одно – чернуху. Оказалось, что столь желавшие «швабоды» кинодеятели носили в себе чернуху, их утлые тельца были пристанищем для черных душ. А еще они продемонстрировали, что умеют только разрушать. Они разрушили и кинопрокат, и вообще всю киноиндустрию.

В 90-е годы далекий и чужой Голливуд воспитывал наших детей. Кстати, не всегда плохими фильмами. Тогда в Голливуде еще умели снимать большой стиль и прекрасное семейное кино. А у нас разучились. Надолго. Мы до сих пор не можем выбраться из болота киночернухи, которую туземные плохо образованные «кинодеятели» почитают за «правду».

И те немногие, кто им противостоял, оказались соучастниками возрождения отечественной киноиндустрии. Очень хорошо помню, какие два фильма вернули нас, многих из нас, в кино. Это были «Титаник» и «Сибирский цирюльник». С этих фильмов началось наше кино-выздоровление.

Оказалось, что столь желавшие «швабоды» кинодеятели носили в себе чернуху, их утлые тельца были пристанищем для черных душ

А была ли тогда свобода?

Защитникам 90-х годов сегодня очень нелегко. По большому счету крыть им нечем. Ну правда. Уж слишком очевидно подлое и мерзкое это было время. «Зато тогда была свобода», – говорят они. Когда слово «свобода» используют наши либералы, мне всегда немного не по себе. Решительно непонятно, что они подразумевают под словом «свобода». Даже когда они говорят о «свободе слова», я не совсем понимаю, о чем идет речь.

В 90-е годы не было свободы слова. Свободы слова по учебникам про демократию и журналистику. Регулярно закрывались печатные издания. Огромная часть политического спектра была не допущена к средствам массовой информации. Прошу не забывать, социальных сетей тогда еще не было. В стране очень четко работали механизмы маргинализации противников либерального мейнстрима. Тогдашние звезды журналистики были самыми настоящими пропагандистами. Похлеще сегодняшних. Рекомендую изучить войну между тогдашними ОРТ и НТВ периода приватизации «Связьинвеста» и приватизации других стратегических предприятий. Абсолютно ответственно можно говорить о том, что даже «свободы слова» тогда не было. И вообще «свободы» не было.

А что было? А было какое-то презрительное безразличие власть имущих к обычному человеку. Тогдашние элиты были заняты большим погромом и переделом собственности. Им было не до нас. Очень странно считать это нечто «свободой». Это не была свобода. 90-е годы – это время чего угодно, но только не свободы.

Абсолютно ответственно можно говорить о том, что даже «свободы слова» тогда не было. И вообще «свободы» не было.

Время без архитектуры

Пожалуй, самым главным наказанием для 90-х годов станет забвение. 90-е почти не оставили следов в истории отечественного монументального искусства. Даже эпохой иконоборчества это ничтожное время назвать нельзя. Пустое, проходное для монументализма время, как ни жестоко это звучит.

90-е годы – это удивительное время «без архитектуры». Это почти эталонный пример жизни без архитектуры. Нет-нет, что-то тогда строилось, хотя и очень мало. Но то время не породило свою архитектуру. Какие-то страшные уродцы можно кое-где найти. Наверное, больше всего таких монстров появилось в лужковской Москве.

Но все равно 90-е – это время без архитектуры. И это справедливо. Время третьей смуты было каким-то меленьким. Это было даже не время, а времечко. Даже варварство тогдашнее не тянет на нечто громогласное, эпохальное. Пусть оно сгинет в забвении. Пусть оно со временем будет рассматриваться как короткая запинка в многовековом победном шествии русской государственности. Ну всякое у нас случалось. Было и такое. Причем перемены произошли действительно глобальные, но с самопрезентациями этих перемен все совсем плохо. Как будто случилась какая-то мерзкая бытовуха, пусть и цивилизационного значения, но бытовуха.

90-е годы – это удивительное время «без архитектуры». Это почти эталонный пример жизни без архитектуры.

Мама-инфляция

90-е годы – это время торжества ее величества инфляции. Это слово напоминает «инфлюэнцу», жуткий экономический грипп. Когда сегодня кто-то что-то там лопочет о современной инфляции, я смеюсь. Ей Богу, мне смешно! Дети малые! Что вы знаете об инфляции?! Я – настоящий доктор инфляционных наук! Я знаю об инфляции все! Я разбираюсь в миллионах и миллиардах как никто! Я держал их в своих собственных руках! Я умею видеть суть в бесконечных ноликах на бумажках, которые наше государство называет деньгами! Я когда-то умел обгонять ценники! Я умел бегать быстрее новостей об изменении курса доллара. А это не так просто.

Был со мной вот такой случай. Послала мне судьба денег в далеком 1994 году. Уже на исходе осени. И решил я купить дубленку. Первую в своей жизни. Продавали их тогда на улице Вайнера, которая уже была пешеходной и представляла собой жутковатое и суетное скопище уродливых киосков и лотков.

Оказавшись там, я, к своему удивлению, обнаружил, что в самое продажное время все торгаши стремительно сматывают удочки и прячут свой товар в огромные полосатые сумки. К кому бы я ни подходил, все отвечали мне: «Мы не работаем». Рынок самоустранялся буквально на моих глазах. Тогда я решил бежать. Бежать в самый конец торгового ряда, куда волна самоустранения еще не дошла.

Решение мое оказалось верным. Я успел купить у замешкавшегося торговца свою первую в жизни дубленку. До сих пор помню ее в лицо. Померить ее в той ситуации не получилось, но она пришлась мне в пору, и прожила она у меня долго. А ту волну вызвало событие, которое сегодня называют «черным вторником». В тот день резко обвалился курс рубля.

Позже я сталкивался с этим явлением не раз. Я знаю, как это бывает, когда утром сигареты стоят гораздо дешевле, чем вечером. На моих глазах не один раз за день меняли ценники в магазинах. 90-е годы – это время какой-то большой, даже огромной, глобальной, тотальной, абсолютной ненадежности частного существования. Ничего хорошего в этом нет. Всегда важно на что-то опереться. Не дай Бог пережить это снова!

Я знаю, как это бывает, когда утром сигареты стоят гораздо дешевле, чем вечером

НИИ как офисные муравейники

Офисные муравейники – удивительно точный образ 90-х годов. Это, пожалуй, ключевая примета того времени. Я про офисные муравейники. Хотя почему муравейники? Муравьи – социальные, высокоорганизованные существа. Правильнее говорить об офисных клоповниках. В офисные клоповники буквально в одночасье превратились форпосты еще недавно высокоразвитой, наисложнейшей цивилизации: научно-исследовательские институты, проектные учреждения, конструкторские бюро и т. п.

Постсоветской России вдруг оказались ненужными все эти агропромпроекты, НИИ мелиорации и какой-то забубенной и непроизносимой физики или химии, конструкторские бюро каких-нибудь экранопланов, институты технической эстетики и прочее, и прочее. Все эти дорогие игрушки великой цивилизации были выброшены на свалку.

И поселились в них всякие торговые, посреднические фирмочки, всяческие «рога и копыта», оказыватели самых разных услуг и предоставители всевозможных консультаций. Причем эта деградация случилась почти одномоментно. Совсем недавно нам многое из того отвергнутого опять понадобилось. Я уже видел в Екатеринбурге здания, которые излечились от арендной сыпи, очистились от этой накипи, и в них опять вернулась жизнь. Такие примеры не могут не радовать.

В офисные клоповники буквально в одночасье превратились форпосты еще недавно высокоразвитой, наисложнейшей цивилизации

О важности красивой обертки

Мне кажется, это было каким-то коллективным наваждением. Нас накрыло мороком, и мы купились. Мы в одночасье променяли настоящие, гостовские, добрые, не всегда красиво упакованные, но самые что ни на есть, как сегодня говорят, трушные продукты на нечто, которое сложно назвать едой, завернутое, правда, в яркую обертку. Это была буквально разводка масс постсоветских туземцев на бусы и блестки.

До кризиса 1998 года супермаркетов, в которых продается все как сегодня, не было. Покупатель имел дело с огромным множеством разных мест продажи. Еще оставались советские гастрономы. Появились как грибы после дождя частные магазины. Что-то можно было купить на рынках, а что-то в многочисленных киосках. И везде продавались эти импортные эрзац-продукты в яркой упаковке. И мы их покупали.

Очень хорошо помню, как примерно через полгода или год после кризиса 1998 года я с огромным удивлением обнаружил, что, оказывается, яйца или подсолнечное масло могут быть отечественными. Я помню это свое удивление. Уже удивление. По-настоящему хоть что-то отечественное начало появляться уже с начала 00-х. Я помню, как не удержались на нашем рынке, хотя и пытались, шоколадки Hershey’s, газировка Dr.Pepper, бытовая химия Johnson & Johnson и многое другое. Но их тогда смыло кризисом. И туда им и дорога.

Сегодня завариваются тренды на кастомизацию, био, регионализацию и прочее. Только относительно недавно мы начали понимать, что яблоки должны уметь гнить и в них должны иногда заводиться червячки. Тогда они настоящие. Вкус настоящей колбасы или гостовского мороженного скорее всего не удастся возродить никогда. Нам же сегодняшним нужно честно признаться самим себе: какими же мы тогда, в 90-е, были дикарями, идиотами, тупицами, придурками, дебилами, дурилками картонными, стадом баранов и прочим подобным. Признаться и стукнуть себя по лбу. Такое признание – условие хорошего начала нового, настоящего возрождения.

Это была буквально разводка масс постсоветских туземцев на бусы и блестки.

Пришествие нищеты

В СССР, по большому счету, люди жили не богато, но с голоду после войны уже не умирали. А в 60-егоды появился новый исторический актор – потребитель. Как заметил И. Валлерстайн, этот потребитель, в конечном итоге, и прикончил СССР.

Красный проект, победив во всех войнах, создав новую культуру, открыв космическую эру в истории человечества, так и не смог удовлетворить новорожденного потребителя, который уже не боялся умереть с голоду, который уже обрел какое-то свое, частное, партикулярное пространство. Этому потребителю уже нужно было чем-то обставлять свои небольшие квартиры, свою более или менее просторную комнату в коммуналке, или несколько комнат, или вообще свой частный домик. Этому потребителю уже захотелось чем-то отличаться от других – в одежде, в вещности и прочем. Удовлетворить все эти на самом деле нехитрые запросы СССР не смог. Он продолжал защищать советского человека от голода и холода.

В итоге в СССР сформировалась еще должным образом не описанная культура достойной бедности, или небогатой среднести. Это была самая настоящая культура. В некотором роде она сопоставима по своей достойности, по своему достоинству, высокому качеству с культурой бедности в протестантских странах. Это был наш потрясающий, невероятный социальный, ментальный, цивилизационный капитал, с которым можно было творить самые настоящие чудеса.

Но тупые или просто продажные позднесоветские элиты не увидели этот невероятный и бесценный актив и пустили в дом нищету. В 90-е годы случилось пришествие нищеты. Стыдной, тупой, неопрятной, некультурной, жалкой, пошлой нищеты, которая стала вызовом для советского человека. Каждый ответил на этот вызов по-своему. Но то важное, то бесценное социальное, которое существовало в позднем СССР, уже почти ушло. А нам остается лишь грустить о том, какие невероятные, роскошные возможности и вероятности мы потеряли.

Вообще, принадлежность к элите – это прежде всего очень серьезные обязанности и способность к многотрудной работе и огромной ответственности. Наши элиты очень плохо делают свою работу. До сих пор. У нас принято ругать народ, который всегда какой-то «не тот». На самом деле у нас огромные проблемы с элитами. У нас плохие элиты. Бездарные, ленивые, некомпетентные, вороватые, невежественные, несуверенные… Нам нужны качественные элиты. И эта проблема нами не решена до сих пор.

В итоге в СССР сформировалась еще должным образом не описанная культура достойной бедности, или небогатой среднести.

Приход маркетингового человека

90-е годы – это эпоха пришествия маркетингового человека. Совершенно наивного советского человека погрузили в новую маркетинговую реальность. Маркетинг конструирует реальность. Маркетинговая антропология не описывает человека, а учреждает его.

Столь высокая эффективность маркетинга в распятии и разъятии советского человека в 90-е годы обусловлена тем, что родившийся еще при Хрущеве потребитель наконец-то нашел поводыря. До этого времени потребитель и потреблятство были побочными продуктами красной цивилизации. Они бродили во тьме неудовлетворенности, порождая такие жуткие и уродливые химеры, как «стиляжничество» и прочую пошлость. Потребитель, этот появившийся в теле советской цивилизации Чужой, в конечном итоге ее и прикончил.

А 90-е годы стали временем торжества наших бесов потреблятства. Мы попали в умелые руки маркетологов. Для таких, как мы, у них были готовы программы и методички. И наши правильные и прекрасные советские антропологические сложности и подробности, наши трещинки и причудливые узоры, – все излишества нашей частной самости стали стремительно редуцироваться.

В некотором роде 90-е годы были родовыми муками новорожденного маркетингового человека, который собирает крышечки, знает, как ориентироваться в море скидок и где проходят акции. Появился эдакий цивилизационный гаврош, прощелыга. Жутко циничный, невероятно прагматичный, но одновременно легко разводимый, одурачиваемый. Только в 00-е его немного цивилизовали посредством потребительского кредитования, а потом и ипотечного рабства. Но это уже другая история.

В некотором роде 90-е годы были родовыми муками новорожденного маркетингового человека, который собирает крышечки, знает, как ориентироваться в море скидок и где проходят акции.

Просто добавь… мозги

Сегодня можно умильно вспоминать о некоторых вещах и продуктах, которые вторглись в нашу жизнь в 90-е. К некой нотке ностальгии о молодости и юности, думаю, прибавляется некоторая гордость за себя – эта мерзость нас не убила, мы ее пережили, мы ее перемогли! Все это я могу понять. Хотя кто его знает, что в наших организмах оставила эта гадость.

Давайте вспомним о таких знаковых для 90-х продуктах, как Invite, Yupi и Zuko. Это те, которые «просто добавь воды». Это такие порошочки, которые могли превращать воду в разноцветные, подозрительно пахнущие жидкости.

Давайте разберем их химический состав:

1. Сахар

2. Лимонная кислота

3. Цитрат натрия (Е331)

4. Мальтодекстрин

5. Аспартам

6. Ацесульфам калия (Е950)

7. Цикламат натрия (Е952)

8. Трикальций фосфат (Е338)

9. Сахарин

10. Диоксид кремния (Е551)

11. Витамин С (Е300)

12. Гуаровая камедь (Е412)

13. Желтый краситель «Солнечный закат» (Е110)

14. Диоксид титана (Е171)

15. Куркумин (Е100)

16. Красный очаровательный (Е129)

17. Сахарный колер (Е150)

18. Блестящий синий (Е133)

19. Бета-каротин

20. Рибофлавин (Е101)

Повспоминать умильно, конечно, можно. А вот пробовать еще раз не советую.

Давайте вспомним о таких знаковых для 90-х продуктах, как Invite, Yupi и Zuko. Это те, которые «просто добавь воды».

Расцвет тоталитарных сект

Вообще, тоталитарные секты и всевозможное сектантство – это пошло. Это чудовищно пошло. Но, видимо, в эпоху перемен очень важные предохранители от экзистенциальной пошлости перегорают. Что-то такое особенное должно произойти с человеком, чтобы он вдруг настолько задавил свое Я, свою человечность, чтобы беспрекословно подчиниться какому-нибудь жутко пошлому и комичному существу или поверить в невыразимую чушь и муть, накарябанную бездарными графоманами.

Уже составлены психологические профили сектантов, их лидеров и жертв. Уже существуют технологии реабилитации этих попавших в беду людей, но все равно в каждой личной, частной истории есть своя особенность, своя краска. Ведь что-то же заставило этих нормальных людей отдавать свое имущество, бросать свои семьи.

Перестроечное и постперестроечное сектантство – это был опыт разъятия целостного, общего, большого. Это был опыт распада целостности. И тогда нас спас наш удивительный слух на пошлость. Мы рано или поздно умеем распознавать пошлость. Наша способность смеяться над пошлостью, наш здоровый цинизм и наше ерничество, надеюсь, защитят нас и сегодня, когда начинается новое пришествие вселенской пошлости, всей этой либеральной дури…

Что-то такое особенное должно произойти с человеком, чтобы он вдруг настолько задавил свое Я, свою человечность, чтобы беспрекословно подчиниться какому-нибудь жутко пошлому и комичному существу