Читать книгу "Отдел скрытых дел"

И самое главное – папки с делами. Моя собственная библиотека, которую я создавал годами. Большой шкаф и куча не отсортированного прямо на столе. Две папки там были особенными и лежали на самом видном месте. Пока тонкая с моим текущим расследованием того, что произошло в подземке. И толстая, почти протёртая папка с делом, ради которого я вообще всем этим занялся. Ради чего поступил в академию МВД, ради чего цеплялся на работе за самые сложные дела, ради чего подкаст начал вести, чтобы ещё сильнее себя натаскать на опыт, на знания.

Папка с делом об убийстве моих родителей. Отца, бывшего первоклассным следователем, и мамы, оказавшейся рядом с ним в тот момент. Пятнадцать лет прошло, многое пришлось собирать по крупицам, спасибо Маргарита помогала. Но несмотря на пухлость папки, продвинулся я в этом деле так же недалеко, как и с подземкой. А вот теперь, возможно, придётся пересмотреть приоритеты или взять в работу третье дело.

Стоило вспомнить Маргариту, опять стало грустно на душе. А ещё холодно. Не просто холодно, после перегретого душа, а так, как было на квартире, а потом и в особняке. Я почувствовал, что волосы на затылке сами по себе встали дыбом, и, несмотря на пронизывающий холод, вспотела спина. Сильнее забилось сердце и стало трудно дышать. Просто невозможно вдохнуть, будто лёгкие уже покрылись льдом.

Замки не щёлкали, на двери цепочка. Окна, может, и открыты в режиме проветривания, но этаж-то седьмой! Это всё факты.

Но ещё был факт, что в комнате я уже не один. И эти факты у меня уже как-то не бились.

Я услышал тихое дыхание. Хриплое, болезненное и жадное, сильно пахнущее тухлятиной и плесенью, как в той самой заброшке. Сил, чтобы повернуться, не было, но природное любопытство взяло верх. Я как был в халате и с чашкой недопитого кофе в руках, так и развернулся, уставившись прямо в маску того самого психа.

Вот только с такого расстояния, с очень большим трудом верилось, что это маска. И вообще не верилось, что это человек. Вблизи он оказался ниже и ещё худее. Из-за когтей и сутулости руки казались непропорционально длинными. Помимо холода от него веяло чем-то болезненным, хотя если я правильно расслышал Марьяну, то этот Демид провёл в какой-то кутузке почти тысячу лет.

Серая кожа в язвах и струпьях, слишком натуральных для грима. Губы порваны, но зубы на удивление ровные. И острые. В голове сразу же промелькнула мысль, что я и без экспертизы нашёл то, чем покусали первую жертву. А за ней пришла вторая, что халат у меня, конечно, не из бархата, но я слишком уж буду со спины похож на вторую жертву.

Псих несколько раз моргнул, повертев головой, будто все предметы в комнате вызывали в нём раздражение. И особенно куча моей старой одежды в одном углу и дробовик на диване. Вернув взгляд на меня, псих задрал голову, будто хотел гортань расширить, и дребезжащим хриплым шёпотом произнёс:

– Отдай… И умрёшь быстро…

Слова дались ему с видимым трудом, но смысл я уловил. И как-то мне не понравился предложенный выбор, а точнее, его отсутствие. А был ли он у меня? Ноги стали ватными, а тапочки, наоборот, будто примёрзли к полу.

Наверное, надо было уточнить, что именно отдать, а потом отдать. Но в голове уже как-то быстро пролетели все стадии принятия неизбежного: от отрицания до принятия. На этом мысли не остановились и переключились на базовые реакции на стресс. Замри, беги, дерись, сдавайся. Первую гипокинетическую реакцию я уже прочувствовал, толку от неё нет, вторая – только если в окно, а этаж седьмой. Остаётся: дерись или сдавайся…

Ничего морально-волевого я в себе не почувствовал, но к любопытству подключилось упрямство, и я зачем-то решил не пропускать третью реакцию и, плеснув остатками кофе в маску, рванул к дробовику.

Глава 5

Я плеснул кофе, рванул и...

Капли ещё даже долететь до психа не успели, а у меня опять пол с потолком поменялись местами. В плечо будто молотком ударили, и я пролетел через стол, круша свою подкаст-студию. Сбил стойку с микрофоном, разбил монитор и, чуть не задохнувшись в проводах, грохнулся за столом.

Не успел даже крякнуть, как какая-то невидимая сила вздёрнула меня и, разбрасывая папки, потащила меня по столу, разогнала и метнула в шкаф. Я спиной разбил стеклянные двери, переломался сам об острые грани полок, но и их выбил, а потом рухнул на рассыпавшиеся папки, показавшиеся чем-то мягким и нежным.

Судорожно попытался схватить хоть кусочек воздуха, но в следующее мгновение невидимая рука снова схватила меня за шкирку и толкнула в угол комнаты. И обрубило такой же невидимой подножкой, чтобы я свалился ровно в кучу своей старой одежды.

– Отдай, – просипел псих таким слабым и тихим голосом, словно это ему больно и это он устал летать и ломать мебель своим телом.

Я всё-таки сделал вдох. И захрипел, пытаясь сдержать кашель. Казалось, что если дёрнуться, то все кости в теле рассыпятся в труху, и собрать я их уже никогда не смогу. Парацетамол не помог – голова раскалывалась, спину саднило от прилипшего к порезам халата, а рёбра грозили вылезти наружу при каждом вдохе.

Чёрт! Ребро! Ему нужно то клятое ребро...

Впившись мутным взглядом в разбросанную одежду, я заметил нужный пакет. Дёрнул его и, не глядя, отбросил в сторону психа. Услышал хрип, похожий на похотливо-радостный стон, и шуршание полиэтилена. Понял, что хоть какое-то мгновение у меня есть, и рванул в сторону дивана.

Тут же весь мой рывок и оборвался. Я даже на руках подняться не смог, лишь заскрипел сквозь зубы и ударился грудью об пол. Что-то хрустнуло, но я хотя бы смог толкнуть себя и перекатиться к столу. А потом, цепляясь за разбитое оборудование, как скалолаз за выступы, пополз за дробовиком.

Чем бы оно там ни фонило, сейчас для меня это был единственный чуть ли не в ангельском ореоле свет в конце туннеля. Мысль, что это путь к спасению, вытеснила даже боль. Тридцать сантиметров, сорок сантиметров, пятнадцать сантиметров... Пять сантиметров... Снова тридцать сантиметров...

В висках стучало, перед глазами был только образ двустволки. Уже только руку протяни и вот-вот схватишься. Но каждый раз, когда я так думал, ружьё издевательски оказывалось ещё дальше. Я понимал, что псих про меня не забыл, что, получив свою игрушку, следующей игрушкой стану я.

Ещё гребок по полу. Наконец-то проснулись морально-волевые, и я ухватился за ножку дивана, подтянул себя и, превозмогая боль в груди, кинул к дробовику руку. Схватил, подтянул к себе, и в этот момент вместе с холодом на затылке, в шею вцепилась невидимая рука.

Меня встряхнуло и крутануло в сторону психа. Я с каким-то животным упорством вцепился в ружьё, чуть не выломав себе пальцы, но так и не выпустил его из руки. Выстрелил, не целясь, воспользовавшись энергией кручения.

Почти одновременно с грохотом по ушам ударил вопль боли. Дикий и совершенно нечеловеческий, будто зверь рвёт себе лапу, выбираясь из капкана. Невидимая рука исчезла, и я мешком свалился на пол. Вытаращил глаза, будто хотел разогнать чёрную пелену в голове и перед глазами.

В паре метров передо мной возвышалась худая фигура. Он кривил морду, пытаясь справиться с болью, и смотрел то на свою простреленную над локтем руку, то на меня. И в обоих случаях в его глазах читалось искреннее непонимание. Заряд дроби довольно кучно ушёл в стену, зацепив руку психа по дороге.

Локтя не было, предплечье с кистью болтались на каких-то кожных соплях. С двух сторон торчали обуглившиеся кости, а спёкшаяся кровь прикрывала рваные куски мяса. При этом ребро из скрюченных пальцев псих так и не выпустил.

Псих побледнел, на тощей шее вздулись вены, словно от великого перенапряжения. Но зато алые края раны перестали расширяться и начали затухать. Но зарастить то, что уже выгорело, он не смог. Снова зарычал и перевёл взгляд на меня.

Настолько красноречиво посмотрел, что в его чёрных зрачках я в мельчайших подробностях увидел очередного шутника-следователя, который говорит моим коллегам: вскрывать-то уже нечего, тут собрать бы...

Псих прыгнул на меня с такой скоростью, что его раненая рука не выдержала и оторвалась. Я выстрелил за мгновение, как существо костлявой грудью выломало дробовик из моих пальцев. По ушам ударил выстрел, а в нос пробкой забилась вонь поджаренной тухлятины. Острая боль в сломанном пальце показалась тем самым последним гвоздём, который забили в мой гроб. Навалилась такая желанная и спасительная темнота, будто бы разлившаяся по всем нервным окончаниям.

Но отключиться я не успел.

Левый бок пронзила новая боль. До которой всё, что я знал о боли, можно было считать детским лепетом. Псих вонзил в меня когти здоровой руки. Одним ударом пробил лёгкое, углубившись почти до костяшек. И стал шебуршить и давить дальше, словно хотел добраться до сердца. Почему-то из раны не потекла кровь. Выступившие редкие капли срывались с кожи и, поднимаясь в воздух, втягивались прямо в рану психа.

Теперь уже я непонимающе смотрел то на свою грудь, то на дыру в психе. Вцепился в его руку, попытавшись вырвать её из себя. Но пальцы лишь бессильно соскользнули, будто я пытался ухватить не человека, а мерзкого, ледяного слизня. Точнее, труп ледяного слизня, который в отличие от меня сейчас будто оживал.

Мне катастрофически не хватало воздуха. Каждый вдох получался хриплым и рваным, а псих, наоборот, будто успокоился. С пробоиной размером с блюдце что-то творилось. Обуглившиеся края покрылись корочкой, которая тут же начала отваливаться и открывать участки розовой, свежей кожи. Его рана зарастала, а вот мои – и я вернул взгляд на четыре колотых раны

Я понял, что не чувствую их. Не чувствую грудь вообще, а вместе с этим и нет никакой боли. Либо я тоже уже свихнулся, либо мне ввели какую-то сверхсильную анестезию. Только в голове ещё держался дурман, но даже через него проскочила мысль, как прошлые жертвы выдержали столько пыток, оставаясь живыми.

От этих мыслей стало смешно. Какая теперь разница, что я нашёл объяснение этому факту. Коллегам его не передашь. Да и меня, похоже, не распотрошат, а выжмут досуха. Высосут всю кровь, все жизненные силы, используя в роли донора для восстановления. Или регенерации, хотя этот термин пока с трудом усваивался в голове.

Так не бывает!

Но мутная картинка перед глазами говорила об обратном. Боль так и не пришла, но навалилась слабость, снова потянув меня в спасительную темноту...

– Они за всё ответят... – скрипучий шёпот психа на секунду вернул меня к свету. – Им меня не сломить... Они пожалеют... Вы все пожалеете... Вы не меня спрятали, вы себя пытались спрятать... Месть свершится...

Псих, как заведённый, начал твердить про месть. И на каждом повторении его голос звучал бодрее. С его лица отступила бледность, а рот растянулся в жутком подобии мечтательной улыбки. Настолько противной и бесячей, что я будто проснулся. Бежать уже некуда, значит, опять остаётся драться. Бесполезный дробовик с треснувшим цевьём валялся на полу. Рядом с ним – оторванная рука, так и не выпустившая ребро из пальцев.

– Демид... – прошептал я, вспомнив, как его назвала девушка.

Прошептал едва слышно, но псих дёрнулся, как от удара. Ухмылка сменилась на гневную гримасу, и он резко, почти с размахом, протолкнул когти ещё глубже в мой бок. Удар получился таким сильным, что я завалился на пол.

– Не смей, – прошипел он мне прямо в лицо, поднимая меня обратно, – произносить моё имя...

Мне очень захотелось ответить. Ляпнуть что-нибудь в духе, что нельзя быть таким обидчивым. Или просто повторить его имя, но добавить, что он долбаный псих. Или вообще плод моего воображения. Ещё больше разозлить, напомнив ему про годы в тюрьме и уже двух убитых «кукол». Но зачем?

Да и сил не было.

Сил с трудом хватило, чтобы нащупать ребро. Поднять его и воткнуть Демиду в глаз. Почувствовать, как острый край протыкает зрачок и погружается во что-то плотное и упругое, как резина. Псих захрипел и дёрнулся, стараясь уйти от удара, но не смог вырвать вторую руку. Только вернул мне боль, отключив анестезию. Меня словно током прошило от болевого шока. Темнота, которую уже дважды что-то прогоняло, наконец, осмелела и набросилась на меня с удвоенной силой. Я только и успел, что на последнем импульсе силы забить ребро глубже, прокрутить его и сломать.

Всё!

Тьма, наконец, меня забрала...

***

– Да вашу же мать – простонал я, понимая, что как забрала, так и отдаёт обратно.

Сквозь закрытые глаза начал пробиваться яркий свет, идущий сразу из нескольких источников. Открыть я смог только один глаз и увидел, что свет исходит от ребра. Точнее, от начертанных на нём символах. Руны светились, раскаляясь словно металл в горне. Стали красными, а потом белыми – я разжал пальцы, но обломок остался на ладони, как приклеенный.

Второй обломок, торчащий из головы Демида, тоже пылал. С самим Демидом тоже происходила какая-то беда. Он, я очень на это надеялся, всё-таки был мёртв. Обожжённая рана на груди уменьшилась, но до конца не затянулась, а из выбитого глаза вытекла густая, чёрная кровь. Он и так был худым, но сейчас больше стал напоминать мумию. И если это всё не мои галлюцинации, то он тоже светился.

Я снова посмотрел на руку, на белый осколок кости. Что-то произошло, возможно, свечение достигло своего пика, и ребро начало искрить. Белая, отливающая алым, пылинка поднялась над рукой и зависла сантиметрах в десяти. К ней присоединилась вторая, потом третья – я будто на костёр смотрел, от которого отлетают раскалённые частички.

Вот только над костром они практически сразу тают. А эти, как рой маленьких пчёлок, накапливались до тех пор, пока остатки кости не рассыпались в прах. И, задрожав, потянулись ко мне, словно я их пылесосом приманивал. Я точно бредил, потому что пыльца не осела на руку, а сразу впилась в кожу. Моя вена засветилась, и свет побежал вверх и вниз, заполняя каждый сосудик.

В руке появилось жжение. Сначала слабое, просто резко захотелось почесаться. Но уже буквально через секунду почесаться захотелось с такой силой, что и не жалко было содрать с себя кожу. Мне показалось, что в крови у меня бензин, а то и напалм, и он прямо сейчас горит, разливаясь по всему телу. Жжение перекинулось на плечо, потом на грудь и шею. У меня перехватило дыхание, и я снова отключился, успев заметить, что вокруг Демида разлетается ещё большее количество пыльцы, только оттенок у них намного чернее.

Не знаю, насколько долго я был без сознания в этот раз. В какой-то момент очнулся и не глядя вытащил из себя когти Демида. Может, это мне вообще приснилось, уж слишком легко они выскользнули. Совсем тощие, буквально косточки, обёрнутые серой высушенной кожей.

И опять темнота, в которой через красные всполохи мне привиделись мигалки. И промелькнули лица моих коллег: Маргарита, Палыч, Макс. Можно ли считать, что я нашёл виновного и раскрыл это дело? Как мне составлять отчёт, что бы меня самого ни сочли психом? Но никто мне не ответил, и даже мигалка, постепенно погасла, умчавшись от меня в тёмную даль.

В следующий раз появились звуки. Грохнула входная дверь, ударившись о стену в коридоре, послышались торопливые шаги. Кто-то шастал по квартире, заглянул в комнату и начал топтаться совсем рядом со мной. С едва заметным ветерком, будто ко мне кто-то резко наклонился, добавился запах. Какие-то в меру сладкие духи, смазанные потом, дождём и дорогой.

С огромным трудом, будто к каждой ресничке привязали по арматуре, я приоткрыл один глаз и увидел красивое женское лицо. Сначала тупо подумал, что вижу ангела. Вблизи она была ещё лучше, чем когда я видел её на дороге. В памяти медленно всплыло имя – Марьяна.

Она наклонилась надо мной, держа в руке что-то тёмное. И когда я смог сфокусироваться, то стало ясно, что это точно не ангел. Зачем ангелу направлять на меня пистолет? Я попытался пошевелиться, но не смог не то, что поднять руку, я её даже не почувствовал.

– Ты что делаешь? – раздался встревоженный мужской голос, и кто-то ещё протопал поближе.

– Помочь ему хочу, – ответила Марьяна. – Он же всё равно не выживет. Демид его почти всего перекачал. Парень порван, весь поломан и облучился некронитом. Люди с таким не живут, только промучается дольше.

– Так, он уже не совсем человек, – продолжил мужской голос. – Он теперь один из нас.

– Не говори чепухи, – фыркнула Марьяна, но ствол от моей головы убрала. – Если он поглотил силу Демида, то он тем более покойник. Он бы такую мощь физически не выдержал. Ты же знаешь, как это работает?

– Я знаю, что никто не знает, как это работает, – усмехнулся мужчина.

– Так, я тебе напомню, – дуло пистолета снова появилось перед моими дрожащими ресницами, – в девяноста процентах случаев неподготовленный человек умирает сразу, как впитает «Искру». Ещё пять процентов превращаются в овощ. Опасный овощ, который может лопнуть и изгадить половину этого района. И это мы говорим про обычную «Искру», а не про Демида – главу целого Дома и последнего его представителя.

– Но есть же ещё пять процентов, – мягко и отчасти поучительно сказал мужчина.

– Это всё равно на грани случайности, – продолжила спорить Марьяна. – Может, его просто усилит, хотя по нему сейчас этого не скажешь. Может, только один какой-то навык передастся. Может, вообще чужая сила его поглотит и сотрёт его личность. А в случае с Демидом иначе и быть не может.

– Может быть иначе. Он не поглотил силу Демида, он забрал силу, которую Демид приготовил для создания фамильяра, – по полу раздалось шарканье, будто мужчина поскрёб прах, оставшийся от ребра. – Это слабая «Искра», которую только придётся развить.

– Придётся? Ты шутишь сейчас? – удивлённо спросила Марьяна. – Пусть даже и фамильяр, но в нём всё равно есть «Искра» Дома Демида. А он и тогда-то не должен был существовать. Другие Дома его сожрут и попросят добавки. А ещё и перессорятся за право сожрать первыми. И что тогда? Война между Домами? Сколько её уже не было?

– Много, – вздохнул мужчина. – Но для этого есть мы. А этот парень не нарушил наших законов. Наоборот, даже помог. Если Совет решит иначе, так тому и быть, но сейчас убери ствол.

– Ладно, – вздохнула девушка, как мне показалось, с облегчением, а не разочарованием, и дуло пистолета исчезло. – Как он вообще Демида-то смог убить?

– Демид всегда был нетерпелив. И он не изменился за годы под замком, а мир вокруг сделал это очень сильно. Я не знаю, как и что он вообще видел и думал сейчас. Многоэтажки, тысячи светящихся окон, неоновая реклама? Одни машины должны были ему казаться вестниками из Нижнего мира... – мужчина замолчал, возможно, придумывая ещё сравнения. – В любом случае жажда мести точно застилала ему и глаза, и разум. Он поторопился, действуя понятными ему способами, а это была ошибка.

Пока я это всё слушал, практически ничего не понимая, всё время пытался сам что-нибудь сказать или хотя бы пошевелиться. Наконец, у меня это получилось – я протянул руку, правда, тут же уронил её обратно.

– Видишь, – сказал мужчина. – Он ещё жив и, похоже, хочет что-то сказать?

Я хотел. Много чего хотел сказать и ещё больше спросить, но тело подвело. Губы упрямо отказывались шевелиться, каждый вдох давался с трудом, голос тоже подвёл меня, но я всё же прошептал:

– Не надо мне помогать...

И снова отключился.

Глава 6

Пробуждение произошло как-то совсем уж буднично. Я, наверное, сотни, а то и под тысячу раз так открывал глаза, просыпаясь за несколько минут до будильника. Организм просто решил, что отдыхать хватит.

На несколько секунд, пока глаза привыкали к солнечному свету, пробивающемуся сквозь жалюзи, я не чувствовал ни времени, ни пространства, ни собственного тела в этом пространстве.

Только потом появилось какое-то неудобство. Что-то ныло, а спина затекла.

– Вот теперь всё встало на свои места, – вздохнул я, разглядывая белые стены обычной больничной палаты.

Пусть и с повышенным комфортом, но всё-таки палаты. Я лежал на широкой медицинской кровати с бортиками и неудобным матрасом под задницей. То ли уже до меня пролежали, то ли там пряталось плохо прикрытое отверстие. Сбоку была стойка, от которой перед моим лицом свисала ручка, как в автобусе. На тумбочке рядом лежали два пульта: один от кровати, второй от телевизора. Ещё стоял какой-то медицинский монитор, но он был выключен, а ко мне не тянулось никаких проводов. Только трубка от капельницы, заканчивающейся в катетере, закреплённом в моей вене.

Он, кажется, и ныл.

В палате, кроме меня, никого не было. На стене маленький телевизор, в углу холодильник, у окна небольшой столик с пустой вазой и простеньким креслом, в другом углу две двери: одна – встроенный шкаф, вторая – туалет. На выход вела обычная дверь, возле которой на стене висели две таблички. Стандартный план эвакуации и перечень инвентаря.

– Странно как-то, – прошептал я, откинувшись обратно на подушку.

Что-то я не припомню, чтобы сотрудников моего ведомства с таким комфортом лечили. Ваза пустая, сетки с мандаринами нигде не видно, а значит, меня никто не посещал. Хотя это как раз таки и понятно...

Сразу стало грустно. Маргарита, Палыч, Макс – не так уж много людей могли бы меня проведать. Но они остались там, на месте аварии. Перед глазами ярко вспыхнули фары встречной машины, пришлось зажмуриться, а заодно попытаться вспомнить, что было дальше. Какие-то странные обрывочные образы, настолько, что кроме как сном повреждённого в аварии сознания объяснить их было невозможно.

Я прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной.

Но если мне всё это привиделось, то, может, и наши живы?

Эта мысль настолько меня поразила, что я потянулся к одеялу, чтобы проверить рану от когтей. Дёрнулся резко, зацепив катетер, но ещё больше удивившись, что палец не в гипсе. На нём даже лангетки никакой не было или хотя бы пластыря. Приободрившись, схватился за край одеяла и замер.

Одеяло меня опередило! Передо мной поднялся холмик, зашевелился, вызвав какое-то мерзкое ощущение на коже, и покатился в мою сторону. Будто по мне что-то ползло. Или чуть ли не из меня вылезло. Что-то холодное, липкое и мерзкое.

Я задержал дыхание. Либо я ещё сплю. Либо ещё нездоров. Либо единственное оружие, которое у меня есть в доступе: это пульт или игла в катетере.

Край одеяла, наконец, поднялся, и оттуда высунулся какой-то чёрный, толстый червяк с двумя усиками.

– Твою же мать, Дуремары херовы! – проворчал я на выдохе облегчения, узнав обычную медицинскую пиявку.

Хотя, может, и не очень обычную. Она была гигантской, настолько, что ей баклажан позавидовать может. Чёрный цвет отдавал фиолетовыми оттенками, и вроде бы даже какой-то узор прослеживался, но его раздуло вместе с телом.

– Что это за больница-то такая? – проворчал я, отстраняясь, будто ожидал, что склизкий монстр сейчас прыгнет мне в лицо, и отбросил его пультом.

Где-то там смачно шмякнулось об пол, но, пока я крутился, успел заметить что-то странное на стене за спиной и теперь с удивлением это рассматривал.

Вся стена в изголовье кровати была разрисована рунами. Ровные линии из символов раскладывались в какой-то свой орнамент. Дугообразная верхняя линия, по бокам две вертикальных, и несколько плотно сбитых четверостиший или как там пишут эти руны. Руны нанесли какой-то плотной, выступающей на пару миллиметров от стены, краской.

Чем дольше я смотрел на стену, тем больше мне казалось, что руны живые, что они пульсируют в такт моему дыханию. Я перестал дышать, и мерцание прекратилось, продолжил, и руны разгорелись по новой. Фигня какая-то, будто какой-то кардиомонитор, отслеживающий мои показатели.

Я скинул одеяло и уставился на свой бок. На пять отметин розового цвета, выглядящих так, будто со свежей ранки содрали корочку. Ни швов, ни синяков вокруг – просто отметины, похожие на бледные родимые пятна. На их фоне особенно ярко пылала свежая ранка в форме значка «Мерседеса» – свежий след от зубов пиявки.

– Значит, не приснилось, – севшим голосом пробормотал я, понимая, что я опять ничего не понимаю.

В этот момент входная дверь тихонько скрипнула и на пороге появилась медсестра. Или какая-то женщина в белом халате и шапочке на манер банданы, завязанной на затылке. Вкатилась в палату она спиной, попой протолкнув дверь. Руки у неё были заняты, она несла охапку разноцветных флакончиков и банок. Крупная женщина, с крупными формами, из тех самых, что коня на скаку остановит и одним махом десяток уколов обеспечит. При этом лицо милое и доброе, а взгляд заботливый.

– Кто это у нас тут такой шустрый? – спросила она игривым тоном.

Вот только смотрела она не на меня, а пухлую пиявку на полу. На меня, правда, тоже посмотрела, но я быстро успел запахнуться в одеяло и, кажется, слегка её этим разочаровал.

Что-то в ней было не то. Возможно, я перепутал заботливый взгляд с чем-то плотоядным. Но потом понял, что в ней чего-то не хватает. При всех её крупных габаритах и отдельных выступающих частях тела не было одной очень важной детали – она не отбрасывала тень. Я посмотрел на потолок, может в палате свет такой, но и капельница, и монитор, и сама кровать тень отбрасывали. А женщина – нет.

Медсестра подошла ко мне, глядя на руны на стене. Кивнула, в чём-то утвердившись, и сгрузила все склянки на тумбочку. Подхватила пустую банку и пошла подбирать пиявку.

Я притих. Глазки забегали между окном, дверью и склянками на тумбочке. Судя по верхушкам деревьев, этаж четвёртый или пятый. Дверь вроде не заперта, но между нами практически стеной развернулась женщина. А склянки... Лучше бы не смотрел...

В одной что-то плавало. Какие-то корешки, похожие на имбирь, и самая настоящая заспиртованная змея. И всё бы ничего, но она плавала в прямом смысле этого слова, тыкаясь чёрной головой в стенки. Вроде, гадюка.

Выдыхаем. Фактически смертность от гадюк вроде всего три десятых процента.

Ага! Выдыхаем...

Да какого хрена здесь вообще происходит?

Вопрос застрял у меня в горле, когда я вновь встретился взглядом с медсестрой. Желание что-то спрашивать как рукой сняло. По ощущениям, настоящая змея здесь была она. Этакий удав, а я, стало быть, кролик, ушки которого торчали над одеялом.

– Это просто витаминки, чтобы силы поскорее вернулись, – улыбнулась медсестра и вылила змеиную настойку в капельницу. Причём вместе со змеёй. – Не волнуйтесь.

Тон был очень добрым, милым и успокаивающим, но почему-то я сразу заволновался и вместо ответов или вопросов просто моргнул.

– Вот и чудненько, – промурлыкала женщина-змея, у которой не было тени. – Отдыхайте. За вами скоро уже придут.

Минут пять мне ещё потребовалось, чтобы прийти в себя после того, как дверь закрылась. До этого я так и продолжал моргать, пытаясь вспомнить всё, что я знаю о гипнозе и способах борьбы с ними. Оказалось, что ничего. Хотя бы один раз интересное дело про мошенника гипнотизёра, но я не поверил и не стал браться.

Как только оцепенение прошло, я скинул одеяло и выдернул катетер. Ранка тут же закровила, но я даже был рад почувствовать боль. Отрезвило на уровне ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не спишь. Я аккуратно, ожидая подвоха от собственных ног, слез с кровати и, продолжая, за неё держаться, побрёл к шкафу. Когда она закончилась, оторвался и чуть ли не прыжок веры совершил, повиснув на ручке.

Отдышался, а заодно проверил, есть ли тень у меня самого. Тень была. Стройная, аккуратная, с чёткими краями, в общем вполне человеческая.

– Уже хоть какая-то стабильность, – хмыкнул я, открывая шкаф.

Пусто. Только на полке наверху стопка чего-то в пакетах, а внизу белые, чуть ли не бумажные тапочки. У меня дома такого типа пачка есть, стыренная из разных отелей. Каждый раз думаю, что пригодятся. Вот, наконец, и пригодились.

Я влез в тапочки, а распаковав один из пакетов, нашёл внутри длинную белую рубашку с короткими рукавами. Не сразу разобрался, как её надеть: разрез и завязки там оказались на спине. Но справился и первым делом поковылял к окну. Раздвинул жалюзи, пытаясь понять, где нахожусь. Точно в городе, в оживлённо-пробочном районе, но улицу я не узнал. Этаж оказался пятым, но окно открыть было нечем. Отсутствовали ручки.

– Ладно, оставим, как запасной вариант, – прошептал я, направляясь к двери.

Прилип к ней, вслушиваясь, а потом и приоткрыл. Оказался в коротком коридоре с четырьмя одинаковыми дверьми по бокам и двустворчатой стальной в торце, над которой зеленела табличка: «ВЫХОД».

Туда и направился, стараясь не шаркать бумажными тапками. Добрался до следующей палаты, услышав щебечущий голос медсестры. Проскочил мимо и, уже почти твёрдо стоя на ногах, приоткрыл дверь выхода. Проскользнул туда и застыл, привыкая к яркому свету и шуму. Только сейчас понял, что в моей палате и в коридоре было абсолютно тихо. Только голос медсестры, но и тот всё время звучал как-то отстранённо, будто под водой. А здесь, я словно из неё вынырнул, окунувшись в стандартный шум больницы или какой-нибудь поликлиники.

Перед глазами проявился длиннющий коридор, по которому вдалеке ходили люди. И обычные больные, и врачи, кого-то со скрипом в колёсах повезли на каталке, где-то впереди громыхнули двери грузового лифта. Включились и запахи: смесь лекарств, кварцевой лампы и овощного консервированного обеда.

Ближе всего ко мне оказался какой-то мужичок, сидевший у двери в ближайший кабинет. На поджатых коленях у него лежала толстая медкнижка, а в руках он растягивал гармошку ЭКГ, зачем-то разглядывая её на свет. Заметив меня, он вздрогнул и почему-то побледнел. Покосился мне за спину, потом на меня, уронил распечатку с папкой и начал озираться по сторонам, тыча в меня дрожащим пальцем.

– Что, мужика в пижаме и тапках никогда не видел, что ли?

Я спросил довольно миролюбиво, но мужик затрясся ещё сильнее. Я обернулся на дверь, вдруг там за мной уже кто-то стоит, и увидел табличку: «МОРГ 2. НЕ ВХОДИТЬ».

Не успел я толком осознать надпись, как табличка вместе с дверью подалась назад, и передо мной оказалась давешняя медсестра.

– Кто это у нас тут такой шустрый? – спросила медсестра, одарив меня таким же взглядом, что и пиявку ранее, а потом заметила перепуганного мужика. – Марш в палату, я разберусь.

Что-то точно было у неё в голосе. Ноги против моей воли понесли меня обратно, а моего сопротивления хватило только на то, чтобы обернуться на мужика. Медсестра что-то ему сказала, и он уже опять с невозмутимым видом разглядывал свои анализы.

Медсестра обогнала меня в коридоре, заботливо открыв дверь. Пропустила внутрь, поворчала на испорченную капельницу, но менять не стала. Дождалась, пока я вернусь в кровать, а сама взяла пульт от телевизора и втиснулась в кресло. Основательно так, всем своим видом демонстрируя, что больше никуда не уйдёт.

Телевизор включился сразу на новостном канале, временно отвлёкшем меня от мыслей о побеге. Я ждал криминальную сводку, рассчитывая что-нибудь услышать про убийства или аварию. Но уже наступил прогноз погоды, а в городе, оказывается, всё было спокойно. Зато смутила июньская дата, на которую обещали кратковременные дожди.