Читать книгу "Чернильная душа"

И для всех это объяснение будет более чем убедительным. А то, что он за минуту до смерти подрался со своим редактором, так в мире «небожителей» это норма. Мой только за прошлый месяц раз пять на конфликт нарывался. Дважды даже удалось. Не удивлюсь, если и сегодня причиной конфликта с редактором стал именно Пекарев. А ушлый демон Петр, просто глаза своему редактору застил ненавистью, отчего тот и взял на душу грех смертоубийства. И да, Петр, в целом прав в своих расчетах – если Пекарев скончается не через неделю, как планировал я, а сегодня, принципиально ничего не изменится. Люди все равно сметут его последний роман с полок. Сметут, а после еще и добавки попросят. Более того, в мире инфобизнеса такие сюжеты лишь распаляют интерес аудитории. Наверняка редактор (да как же его зовут-то?) выложит всю «правду» о последних минутах жизни популярнейшего автора. Мол, мистический роман овладел сознанием Пекарева и тот, подчинившись воле непреодолимой темной силы, попытался прихватить в преисподнюю и его, скромного редактора. Чем не сенсация?

А мой план по растлению миллионов, в одночасье станет планом Петра по растлению миллионов. Ему же все лавры и почет. А меня просто по плечу похлопают и, возможно, скажут утешительную речь. Я прямо вижу, как будет измываться надо мной Мамона:

– Ты, Аарон, профукал своего смертного. Ничего, с кем ни бывает – найдешь себе нового, и попробуешь с ним. Если тебе вообще дадут такую возможность.

Я в красках представил мрачную для себя перспективу оправдываться перед Мамоной или, дьявол упаси, перед Астаротом. Будь у меня реальное физическое тело, меня бы бросило в холодный пот – так, кажется, клишировано описывают литераторы средней руки состояние полного нестояния?

Нет уж, не бывать такому! Помните, я говорил, что почти что Есмь, что я, дескать, демон высшей пробы и бла-бла-бла… так вот, это не было бла-бла-бла – я действительно могу влиять на физическую реальность. К примеру, сейчас я попросту схватил надрывающееся сердце Пекарева и остановил его. Да-да, чтобы восстановить нормальный ритм сердца, его остановить нужно. На мгновение.

Именно тут я понял, почему Пекарев так легко слился. Из его тела тут же попыталась выскочить душа. Ну и прытким же на поверку оказался мой ненаглядный писатель. У других, чуть что, «душа в пятки», а у этого «вон из тела». Ладно, не буду каламбурить, объясню все как есть. Я уже видел такое раньше и не единожды. В норме, ни одна душа так просто с телом не расстается. Такое бывает в двух случаях: человек умер, окончательно и бесповоротно, либо человек теряет смысл жизни и вкус к ней. Когда смертный лишается цели или всякой возможности ее достижения, его душе уже незачем держаться за физический мир. Так оставляет свои попытки цепляться жизнь больной раком в терминальной стадии, или глупая дуреха, нажравшаяся таблеток из-за неразделённой любви. Ну, или просто очень старый и больной человек, который уже принял решение об уходе на тот свет. Не просто понял, что пора, а именно принял волевое решение – не жить. Так вот – походу, у моего писателя именно такой период в жизни. Доконала его богемная жизнь. Лешка попросту утратил волю к жизни, оттого и нарывался всякий раз на неприятности. Оттого и садился он за руль обдолбанным. Оттого и не боялся смерти. Он ее жаждал, поскольку смысла в жизни, в той жизни, которую ему организовал я, он не видел. Назовем это синдромом Есенина. Хотя, конкретно в том случае, сам черт ногу сломит. Даже мне не раскрывают тайны гибели великого поэта.

Меня же сейчас волнует лишь один персонаж. Точнее душа этого персонажа. Она уже приподнялась над телом Алексея, да оглядывается. Не вкурит никак, что с ней происходит, и кто перед ней стоит. Благо они после клинической смерти не помнят ничего.

– А вот, хрен тебе, а не легкий исход! – Грозно прорычал я прямо в полупрозрачное лицо Пекарева и изо всех сил нажал на упругую ткань миокарда в его физическом теле и выдавил первую порцию крови в аорту.

Затем я нажал еще раз. Затем еще и еще. Нет, Пекарев от таких манипуляций в себя не придет. Но вот сохранить его мозг до прибытия бригады скорой помощи, я смогу.

А вот, кстати, и они. Быстро, ничего не скажешь. Среднее время прибытия скорой по Москве доведено до четверти часа. Не врали однако минздравовские руководители. Эх недорабатывают там мои коллеги, ох и недорабатывают! Хотя, сейчас это нам на руку. Мне же оставалось лишь несколько секунд «покачать» своего подопечного, удерживая его душу внутри физической оболочки. Далее за Пекарева возьмутся эскулапы.

– Эй, а вы куда? – заверещала секретарша, когда поняла, что медики, вызванные к ее драгоценному начальнику, направились прямиком к Пекареву. – Мы для Вениамина Спиридоновича вызывали…

Точно! Вениамин Спиридонович этого козла зовут. То-то я запомнить не могу.

– Валя, Ва-ля… – вяло запротестовал Вениамин Спиридонович, – пусть его посмотрят! Я убил его…

– Веничка, – запричитала Валентина, – но ты же так слаб, так слаб! Я вас засужу, сволочи!

Поистине – любовь этой сумасшедшей женщины не знала никаких границ. Она не могла мыслить критически и не понимала куриным своим мозгом, что если сейчас Пекарев скончается, ее Венечке будет ой, как несладко. А я всегда говорил, любовь это не счастье, любовь это болезнь.

– Коль, посмотри… – без прелюдий кивнул на редактора врач скоропомощник, обращаясь к своему помощнику, молодому фельдшеру.

– Но тут явно…

Фельдшер, вероятно, планировал возразить старшему товарищу, мол, пострадавшему с пробитым черепом помощь явно нужнее, но опытный врач его перебил, сказав вполголоса:

– Ты одним глазком на этого борова взгляни, сунь нашатыря, а после ко мне пулей. А то вонять будут, еще жалобу накатают. Девушка, – он кивнул еле заметно на взбесившуюся секретаршу, – с придурью-то. А я тут сам справлюсь.

В общем, на все про все ушло не больше полуминуты. Пока фельдшер уточнял “тяжесть” состояния редактора, врач уже оценил масштаб проблемы на своем фронте.

– Так, Коль, у нас тут клиническая… дуй сюда, ставь «кубиталку», я начинаю реанимационные мероприятия.

Возились медики с пострадавшим с полчаса. Упрямое сердце моего Алешки никак не хотело «заводиться». Лишь после третьего вливания адреналина «по вене» врач перестал качать пациента. Убедившись на контрольной ЭКГ в сохранности и правильности ритма, добившись худо-бедно стабильного артериального давления, врачи погрузили моего подопечного на носилки и перенесли в карету скорой помощи. Туда же препроводили и второго «пострадавшего». Правда, на все претензии секретарши, (ее, видите ли, не устроило, что Пекарева везли лежа и под капельницей, а ее ненаглядного шефа скромно разместили на опускающимся стульчике) бывалый врач отмалчивался. Умудренный житейским и профессиональным опытом, врач лишь по-старчески кряхтел, стараясь сохранить тяжелого пациента в хрупком равновесии между жизнью и смертью. И оно немудрено, работа на скоряке такая – дотяни клиента до стационара, а там пусть хоть с бубном над ним танцуют.

До стационара мы домчали без происшествий. О том я договорился с еще одним своим коллегой – водителя скорой, лет пять уж как, опекал слабенький личный демон перворазрядник. По нашим меркам этот демон салагой был – без году неделя в профессии, но дело свое он знал и со мной в полемику вступать не стал.

– Ты же Аарон? – уточнил он на всякий случай, выдернув меня из некоего транса, в котором я пребывал, наблюдая за работой врача скорой помощи.

– Угу. А что?

– Да ничего, – пожал плечами молодой демон и отвернулся.

– Чего тогда спрашивал?

Демон замялся. Я же решил сменить гнев на милость и подбодрил коллегу – как-никак он мне навстречу пошел и даже плату не потребовал. Хотя мог. Я был сейчас всецело зависим от исхода текущей драмы и не довези скорая Пекарева до стационара, меня ждали крупные неприятности.

– Ну, не робей, чего хотел-то?

– Да просто, не поверят мои…

– Во что?

– Что я вам помогал сегодня.

– А что тут такого? И почему именно «Вам»? Что за пиетет такой?

Молодой демон лишь скромно улыбнулся и испарился из кареты скорой помощи. Интересно, чего это он? Ну да, я не самый простой демон в иерархии подземного царства, но и не мега звезда. На тот момент я решил, что поведение моего юного коллеги продиктовано ничем иным, как его личностными качествами. Иными словами, демон водителя скорой помощи был с явной придурью. Да и хрен с ним, не до него сейчас!

В стационаре заклятых врагов разделили – моего приняли сразу на этаж, а Вениамина с Валентиной оставили мариноваться в приемном покое. Я вообще не понимаю, на кой хрен они поперлись в больницу. Видимо, лишь для того, чтобы после хоть какое-то алиби редактору обеспечить. Мол, в потасовке виновен Пекарев, редактор тоже пострадал, у нас о том и справка имеется.

В целом, мотивы второстепенных персонажей мне были уже не интересны. Редактору и без меня достанется от Петра. Демоны после больших неудач ох как любят над своими людьми покуражиться. Правда, в случае с Вениамином этот постулат не сработает. Петр явно играл ва-банк и намеревался слить свой актив. Сейчас же, когда я помешал ему это сделать, избавляться от курицы несущей золотые яйца Петру будет уже не выгодно. Демон, скорее всего, просто «пожурит» своего человека и продолжат они дальше влачить свое жалкое земное сосуществование. Меня же ждала перспектива повышения. Если, конечно, Пекарев сегодня коньки не отбросит.

Глава 6

«Алкоголь – это святая вода для грешников.Пьёшь,каешься,повторяешь».

(Ааронизмы – неизданное)

Алексею было плохо. Причём, он и сам бы сейчас не сказал, какой именно недуг его терзает больше – физический или всё-таки душевный. Наверняка писатель знал только одно – он хотел этой боли. Хотел давно и страстно. Хотел до дрожи, до зубного скрежета. Лишь прочувствовав эту сладкую боль, полагал Пекарев, можно ощутить себя живым. Разумеется, обо всем этом он догадывался лишь на уровне ощущений и чувств, искал этой боли подсознательно. Оттого и поведение Пекарева было столь вызывающим и трудно поддающимся объяснению.

Ох, как же давно Алексей мечтал вновь ощутить себя частью этого мира. Вновь вдохнуть его воздух полной грудью, почувствовать себя живым и полноценным человеком. Мир же все чаще давал Алексею понять, что не намерен ему более потакать. После внезапного и стремительного подъема, его жизнь дала трещину, а затем и вовсе надломилась и начала срываться в бездну, лишая баловня судьбы надежды на былую чувствительность к нуждам других.

Казалось бы – ты на пике популярности, ты поймал удачу за хвост, заскочил в последний вагон поезда счастья. По всем раскладкам, после столь удачного стечения обстоятельств в жизни любого человека должна начаться белая полоса. Если говорить о стремительном карьерном взлете конкретного писателя, Алексея Пекарева, то черным полосам в его жизни, казалось, не откуда было браться. Во всяком случае, лет до восьмидесяти. Именно там, на рубеже восьмого и девятого десятка своей жизни, Алексей определял для себя рубеж дряхлости и старческой немощи.

Однако наперекор всем мыслимым и немыслимым раскладам черная полоса в жизни Пекарева началась как раз на пике его популярности. Медийность, интервью, творческие вечера и литературные премии, бомонд и «тусовка», нужные люди, нужные связи, литагенты, издатели и издательства, гигантские гонорары, огромные роялти с электронных и аудио книг, продажа прав на экранизацию, в конце концов – все это в совокупности и привело некогда рядового и никому неизвестного «сетератора» в точку, откуда больше не было видно простой и незамысловатой жизни обычных граждан. Его, словно кто за руку взял и вывел к нужному социальному лифту. Только в лифт этот посадили лишь его одного. Всех остальных – тех, кто раньше составлял мир Пекарева, кто шел с ним бок о бок по жизни и был ему по-настоящему дорог, попросту не взяли наверх. Самому же Алексею, одурманенному славой и вниманием, стало недосуг возвращаться к прежней жизни и прежним связям.

Алексея сгубила гордыня – где-то глубоко в душе он это знал, но не желал принимать этот факт как данность. Опять же, из-за гордыни. Одна его сторона, та, которую можно было условно назвать «темной», внушала ему мысль о том, что он достоин того чего достиг. Да и достиг он этих высот исключительно благодаря своему таланту, ни много ни мало. Остальные же, менее талантливые и менее везучие, отбросы общества попросту ему завидуют. Кто мешал всем этим бездарям поднять свои задницы и трудиться? Трудиться, как он, в поте лица, денно и нощно, не жалея ни сил ни времени. Кто мешал им созидать, ваять шедевры, кропотливо и упорно выписывать витиеватые фразы, придумывая и структурируя сложные сюжеты, перешагивая через себя в спорных этических вопросах, рискуя и идя ва-банк? Кто не давал им бросать последние деньги на рекламные кампании? Именно этот упорный труд и безусловный гений Пекарева, поднял его на столь недосягаемую для простых смертных высоту. И любой другой на этой высоте ощутил бы удовлетворение от открывающихся перспектив. Любой, но только не Алексей Пекарев. Ему на такой высоте стало вдруг душно. Словно он вознамерился без подготовки покорять Эверест, не пользуясь ни кислородом, ни спецодеждой, ни снаряжением, ни тем более услугами профессиональных проводников. Но оказалось, что попасть на вершину это только полдела, куда важнее закрепиться на ней и не погибнуть от головокружительного чувства всевластия.

Именно на этой вершине Алексей получил самый страшный урок в своей жизни – отсутствие мотивации к этой самой жизни, к ее продолжению. Куда стремиться, если всего достиг? Куда ехать, если можешь позволить себе любое направление? На ком остановить свой выбор, если тебя окружают самые шикарные женщины страны, одна другой краше? Мир Пекарева после обретения им всего, превратился в еще бОльшую рутину. И если раньше он занимался этой рутиной ради выживания, то теперь у него не было и этой цели. Достигнув всего, доказав всему миру, что может быть успешным, Алексей словно перестал жить. Именно в этот момент ему страстно захотелось вновь ощутить себя живым.

«В крайнем случае, – думал Алексей, – можно будет ощутить себя и мертвым – невелика потеря. В любом случае, это лучше, чем то парадоксальное состояние «всё-ничего», коего я уже достиг.»

На этом этапе своего безумства Алексей перестал дорожить жизнью. Причем не только своей, но и чужими. Какой смысл в этой пьесе жизни, если все вокруг сводится к банальному выживанию в первом акте и к тотальной, всеобъемлющей скуке во втором? Какой смысл дорожить чужими жизнями, если все остальные живут в той же парадигме? Просто, они еще не поняли всю бессмысленность своего существования. А он, Алексей, уже давным-давно все понял. Так ему, во всяком случае, казалось.

Но в хрупком и искалеченном сознании Алексея ютилась и другая его сторона. Ее, также условно, можно было назвать «светлой». И эта светлая сторона, по какой-то неведомой Пекареву причине, всегда знала, как следует поступить в той или иной ситуации, знала, как выглядит добро и под какими личинами прячется зло. Знала она и то, как отличить ложь от правды. Воистину, трудно различать ложь, но еще труднее принимать истину, как данность. Где-то на задворках сознания Пекарев хранил ту самую правду, от которой бежал все последние годы – он никто в мире литературы, никчемный самозванец, а все его «достижения» ни больше чем успешное попадание в «тренды». И ему ли не знать, кто именно науськал его написать ту злосчастную книгу, с которой и началось стремительное восхождение писателя Пекарева как звезды, и такое же стремительное падение Пекарева как человека. По всей видимости, тот же персонаж нашептал ему сюжет и его последней книги о демонах.

Именно об этой своей способности – отличать ложь и правду о самом себе Пекарев сейчас и размышлял. В трехместной палате, куда его перевели из реанимации еще утром, царил полумрак и гнетущая тишина. Скука смертная, если честно. Соседи, опять же, попались неразговорчивые. Это были два инсультника в вегетативном состоянии. В этом плане ярко освещенное и холодное помещение реанимации с ее постоянной движухой и сильной энергетикой было настоящим Клондайком эмоций. Да, из-за трубок и проводов, подсоединенных к твоему безвольному телу, ты сильно ограничен в движениях. Более того, тебя еще и накачивают всякими препаратами, которые влияют как на сознание, так и на общее восприятие мира вокруг. Но даже в таком состоянии Алексею отделение реанимации нравилось больше, чем эта унылая и темная палата.

«Всякими» препаратами Пекарева удивить было сложно. Видимо, поэтому они действовали на него слабо. Даже под мощной седацией Алексей видел и ощущал многое из того, что предоставляла ему реальность. Видел, ощущал и запоминал. Крайне ценный навык для профессии писателя – запоминать ощущения и эмоции, которые довелось испытать. И если бесконечная беготня медперсонала по отделению, равно как и жизнь реанимации в целом с ее запахами, звуками и назойливым холодом представлялись Пекареву чем-то естественным, то одно странное воспоминание, засевшее в его голове, постоянно мучило его сознание. Именно о нем сейчас и размышлял Пекарев.

«Нет, ну я же видел! – Убеждал самого себя Алексей, стараясь хоть как-то объяснить то, чего в реальной жизни быть не могло. – Не почудилось же мне, в самом деле!»

Речь шла о том, в чем Алексей не признался бы ни при каких обстоятельствах, ни одной живой душе. Во-первых, вчера он был на волосок от смерти. Даже не так, он почти умер и даже вышел из собственного тела. Он даже умер бы окончательно, если б не второе обстоятельство. Вчера в кабинете издателя помимо простых смертных присутствовал и самый настоящий демон. Нет, не мерещился, не казался, не пришел к Пекареву в беспамятстве – демон именно присутствовал. Алексей понимал это так же ясно, как и осознавал самого себя в этом мире. Кем или чем было это существо? Какую цель оно преследовало? Зачем явилось Пекареву? Зачем открылось ему?

А самое невероятное было в том, что именно этот демон сохранил Алексею жизнь. Возможно ли такое? Разум упорно твердил, что нет. Да, он точно был в состоянии клинической смерти – иначе с чего бы Алексею пребывать в реанимации? И одного только этого факта было достаточно, чтобы поставить жирную точку в этом вопросе. Мозг Алексея погибал и испытывал гипоксию. Сотнями тысяч гибли его нейроны, растворялись в небытие синоптические связи – в таком состоянии не мудрено увидеть всякое. К тому же, на момент своей стычки с издателем, Алексей, чем только не был обдолбан. И, тем не менее, избавиться от назойливого чувства, что демон был реальным, Алексей не мог. То самое внутреннее чувство правды, о котором писатель размышлял в последние часы, било во все колокола, взывая к каким-то решительным действиям. Понять бы только к каким.

Чтобы отвлечь себя от этих странных мыслей Алексей принялся искать для себя хоть какое-то развлечение. Палата, представлявшая собой натуральное сонное царство, утопала во мраке. Лишь неясные тени деревьев, отброшенные рассеянным светом уличных фонарей, давали понять, что отделение находится не выше третьего этажа.

Делать тут было решительно нечего. Алексей закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Звуков он почти не слышал – должно быть из-за тугой повязки на голове, прикрывавшей и уши. Лишь изредка до него доносились щелкающие металлические звуки грузового лифта из коридора, да единичные отфыркивания припозднившихся автомобилей с улицы. Остро пахло хлоркой и какими-то лекарствами – видимо, соседей Алексея постоянно натирали чем-то вонючим. Причем, запах этот был настолько острым, что у Алексея начало свербеть в носу и заслезились глаза.

«Зафиксировавшись» на этом запахе, Пекарев уже не мог думать ни о чем другом. Как вообще могли допустить в общественном месте такую вонь? Нет, все мы люди, все человеки, а это больница как-никак – здесь действительно могут витать разные запахи, от дерьма, простите, до розового цвета, но чтобы воняло вот ТАК – это был уже перебор. И вообще, продолжал размышлять Алексей, что он делает в этой палате? Разве этим остолопам (в смысле, эскулапам) не объяснили, кто он такой? Неужели было трудно догадаться, что такой пациент, должен как минимум ВИП палату занимать? Один, и без пахучих соседей.

Меж тем, вонь продолжала усиливаться, не давая Алексею покоя. Если поначалу она просто доставляла дискомфорт, то сейчас Пекарев уже всерьез начал опасаться за свое здоровье. Нет, это не мази и не лекарства, размышлял он, прикидывая, сможет ли подняться с постели, это явно какая-то утечка. Палату наполнял какой-то газ или дым (идентифицировать запах было трудно) – нечто среднее между едким аммиаком, как в общественных туалетах, и жженой селитрой.

Алексей помнил запах жжёной селитры с детства – старшие мальчишки в детдоме ее «варили» (чуть ли не в промышленных масштабах), а затем пропитывали ею газеты, давали высохнуть и жгли везде, где ни попадя. Особо смышленые делали из селитровой газеты скрутки, запечатывали их в плотный корпус из простой бумаги и скотча, а затем поджигали с одного конца. Выходило что-то наподобие фальшфейера или маленькой ракетницы.

Надышавшись едким запахом, Пекарев то и дело проваливался в свои детские воспоминания – настолько явные ассоциации вызывал у него этот смрад в палате. Взяв всю свою волю в кулак, он постарался вывалиться из этого пограничного состояния обратно в реальность. Задышал ртом. Стало немного легче. Сознание вновь вернулось к нему.

– Эй, – осторожно попробовал он на прочность свои голосовые связки, – тут есть кто живой?

Получилось не очень. Голос предательски соскальзывал в еле вразумительное шипение. Ответа ожидаемо не последовало. Он в палате с двумя паралитиками, а на этаже, если и есть кто из медиков, то вряд ли им улыбается подрываться по каждому крику или зову. С другой стороны, они не могли не замечать этой вони. Даже если опустить этот пресловутый человеческий фактор, в больницах должны быть датчики задымления. Они-то какого хрена молчат? Мы ж сейчас сгорим тут все, нахрен!

– Але, гараж! – уже громче позвал Пекарев, – на нас напали, травят газом! Горим! Кто-нибудь, помогите!

Алексей закашлялся. Дышать становилось все сложнее. Это уже пугало не на шутку. Страдалец попытался приподняться на локтях, но из-за слабости сделать этого не удалось. Зато получилось перевалиться с одного бока на другой, после чего его голову пронзил мощный прострел боли. За болью последовал спасительный обморок.

Хотя, спасительным он был лишь в отношении физического страдания писателя – самое интересное его ожидало как раз по ту сторону бытия. Пекарев вдруг ощутил себя невесомым и практически бесплотным. Нет, он не покинул свое тело, но был очень и очень близок к этому. Пространство вокруг он видел словно бы с разных ракурсов одновременно. Себя Алексей тоже осознавал, но ощущал как-то отстраненно – словно попал в игру, где приходится управлять персонажем от третьего лица. В изотерических практиках такое состояние называется осознанным сном или контролируемым выходом сознания из тела, вспомнил Алексей. Как ни странно, но все эти нововведения никак не отразились на его памяти и самосознании. Что действительно пугало, так это присутствие в палате его – того самого демона, вернувшего Пекарева к жизни.

Алексей сразу узнал его. Нет, демон не выглядел ужасным чудищем, как в кино или комиксах. Внешность его была максимально приближена к человеческой. Это был мужчина, вернее даже, красивый, хорошо сложенный молодой человек. Брюнет с идеальной стрижкой а-ля британка, он был одет в строгий серый костюм-тройку. Идеально выбритое лицо с правильными, если не сказать, идеальными чертами. Таких лиц с идеальными пропорциями попросту не должно было существовать в природе. Единственное отличие демона от человека были его глаза. Они имели кошачий, вертикальный зрачок и изумрудно-зеленую радужку.

– Ты кто вообще такой? – набравшись наглости, спросил Алексей демона. Причем на этот раз слова слетели с губ Пекарева легко и непринужденно – словно у писателя и не было никаких губ.

Демон медленно перевел взгляд на Алексея и, закатив к потолку глаза, произнес:

– Что, опять? Да угомонишься ты сегодня или нет?!

С этими словами демон сделал какой-то пасс руками, и Пекарев почувствовал, как его со всех сторон сжимает невидимая сила. Алексей сразу понял, что сила эта была направлена на то, чтобы вернуть его в физическое тело. То ли из-за природного упрямства, то ли из банального любопытства Пекарев попытался сопротивляться этой силе. Он не знал, какими законами регулируются потоки энергий в мире, где обитало это существо, но догадывался, что, раз уж он его часть, то наверняка тоже может ими управлять. К тому же, демон сейчас и выглядел и действовал точь-в-точь, как проявляли себя персонажи Пекаревского бестселлера о мире демонов. Вот уж воистину доказательство материальности мыслей.

– Как тебя зовут? – сопротивляясь изо всех сил давлению, выдавил из себя Пекарев. Сейчас он просто мысленно раздвигал руками рамки, в которые его пытался загнать демон.

– Не успокоишься никак? – прошипел демон и на мгновение принял обличие классического демона из РПГ игр нулевых.

Тут тебе и всепоглощающая аура тьмы, как эквивалента абсолютного зла, и подобающая внешность с копытами на козлиных ногах, раздвоенным хвостом, загнутыми в спирали рогами и мощным торсом, покрытым рыбьей чешуей. Палата тоже куда-то пропала – Пекарев с демоном оказались в каком-то мрачном подземелье. Селитрой запахло гораздо острее – так вот откуда этот запах. Пекарев, получается, слышал присутствие демона даже из реального мира.

Очевидно, демонстрация классической демонической внешности, решил Пекарев, была направлена на то чтобы сломить его волю к сопротивлению.

«А вот хрен тебе, урод!» – выругался мысленно Алексей и продолжил сопротивляться.

– Я тебя, козлина, спрашиваю! Кто ты, мать твою, такой?

Демон ослабил свой натиск, медленно приблизился к Алексею, принимая на ходу свой первоначальный облик, и заискивающим голосом спросил:

– К чему тебе мое имя, человек?

– Хочу знать, что за тварь мне жизнь портить удумала?

– Свою жизнь, Алеша, ты испортил сам, я лишь тебе маслица в огонь подливал. И мое имя тебе ничего не скажет.

– И все же я знать хочу. Ты мой личный демон?

– К чему этот разговор, к чему это сопротивление? Здесь, на этом уровне бытия, я сильнее любого человека. Будь ты хоть трижды святой, я все одно верну тебя в тело, и ты исполнишь предначертанное, исполнишь волю Астарота.

– Что за «Астарота»?

– Да не что, а кто, дурень, – закатил глаза демон.

– Так, тебя Астарот зовут?

– Астарот – начальник моего начальника, – участливо объяснила сущность. – Он руководит Мамоной. Меня же зовут Аарон и да, я твой личный демон искуситель. Но тебе от этой информации ни тепло, ни холодно, ибо ты все это забудешь, как только вернешься в физический мир. А если и не забудешь, то проку от этих знаний все одно – ноль. Во-первых, тебе никто не поверит, а во-вторых, нам плевать, будут в нас верить люди или нет – на конечный результат нашей работы это никак не влияет.

– Астарот, Мамона, Аарон… Ты в курсе, что есть нормальные имена? Не могли в святцы заглянуть, что-ли?

– А ты забавный, – улыбнулся демон вполне себе приятной светской улыбкой. – Но мне, правда, недосуг с тобой трепаться. Вали прочь с глаз моих.

С этими словами демон, назвавшийся Аароном, вновь сделал пасс руками, и на этот раз Пекарева прижало куда сильнее. Прав был демон, тягаться с ним тут на его территории было бессмысленно. Однако Пекарев из-за какого-то природного упрямства не желал вот так просто сдаваться. Он сдерживал натиск невидимой силы, как мог, согласно своему собственному на то разумению и опыту, полученному за эти две минуты общения с демоном.

– Ну, чего ты пыжишься? – прорычал уже с нотками раздражения в голосе Аарон, и, сощурив свои кошачьи глаза, вновь надавил на Алексея. С таким воздействием писатель уже был не в состоянии совладать. Он расслабился, готовый принять неминуемую участь, и даже закрыл глаза, приготовившись к возвращению в свое бренное тело. Однако в следующее мгновение произошло нечто, чего не ожидал ни он сам, ни его демон. Во-первых, они с Аароном внезапно вернулись обратно в палату, причем сделали это, очевидно, не по воле Аарона, ибо он сам удивился перемещению. Палата же в секунду наполнилась каким-то белым, нестерпимо ярким светом. Свет этот был Алексею неприятен, но лишь из-за последовавшей за ним временной слепоты. А вот Аарону, судя по всему, это явление доставило нестерпимую боль. Настолько сильную боль, что он заверещал нечеловеческим голосом, а после попросту вывалился в окно, черным бесформенным облаком.

Алексей слегка запаниковал. Неужели это тот самый посмертный опыт, который все описывают в бреднях о загробной жизни? Неужели за ним пришли? Одно дело жаждать смерти и буквально ходить по лезвию бритвы, лавируя меж мирами. И совсем другое понять, что на этот раз все – приехали, конечная. Просьба выйти из вагонов.

Видимо, именно этот испуг и заставил тогда Алексея «всосаться» обратно в свое тело. На короткий миг все стихло, свет сменился тьмой. Алексей услышал и почувствовал кожей лишь чье-то дыхание. Долго не решался открыть глаза, а после услышал приятный девичий голосок:

– Курить хочешь?