Текст книги "Бритва Оккама в СССР"
![](/books_files/covers/thumbs_240/britva-okkama-v-sssr-295300.jpg)
Автор книги: Евгений Капба
Жанр: Попаданцы, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Спустя километров десять «Урал» вдруг зачихал, задёргался и завёлся.
– Кур-р-рва мать! – совсем не по-якутски выругался Габышев. – У-у-у-у, железный засранец! Может, и успею овечкам корма задать!
Проблема была в том, что трактористу было наплевать на состояние «Урала». Он пёр себе и пёр на крейсерской скорости, кажется, даже не оборачиваясь. А мы болтались за ним, как собачонка на поводке и пытались орать осипшими голосами и размахивать руками – но у Габышева семафорить получалось хреново из-за одеяла, а у меня – из-за неудобного положения в коляске.
Остановился тракторист, когда ему приспичило по нужде – примерно через час.
– Ты пабач яка трясца! – сказал он. – А я что-то и запамятовал, хлопцы… Думаю – дзе моё одеяло? Неяк нядобра вышло… Хоть не проехали-то? Вы вообще куда едете?
Мы беспомощно уставились друг на друга: добросердечный тракторист, оказывается, просто забыл о нашем существовании!
– В Комаровичи! – сказал Габышев совершенно севшим голосом. – Большое вам спасибо за одеяло!
– Да оно не за что, хлопцы! – растерянно переминался с ноги на ногу тракторист.
Его можно понять: вроде и помог, а вроде и шляпа какая-то получилась. Неловко попрощавшись с добросердечным и забывчивым мужиком, мы взгромоздились на мотоцикл. Габышев напялил на себя сырой реглан, нахлобучил шлем на голову, заставил меня сделать то же самое и сказал:
– Ко мне всё-таки заедем. Я тебе хоть штаны сухие дам, а то как ты в свою Талицу попрёшься-то?
Пережитые вместе тяготы и невзгоды – они сближают. Это совершенно точно известно.
– Я ещё носки у тебя куплю. Из овечьей шерсти, – кивнул я. – Я и штаны купить могу, если что…
– Купи мне теперь лучше новую поясницу, если ты такой платёжеспособный! – мрачно усмехнулся Габышев и завёл мотоцикл.
Тракторист посигналил нам вслед.
* * *
Добрались мы к жилью мотоциклиста-овцевода часам к пяти вечера. Овечки мекали и бекали со страшной силой, и было их в загоне великое множество! Так что, не снимая реглана, якутско-полесский кооператор кинулся задавать им корма, сказав только:
– Ключ за косяком сверху, чайник поставь! – и тут же взялся размахивать вилами.
Почему он не выпустил овец на выпас – сие было для меня великой тайной. И почему его товарищи из кооператива плечо не подставили? Что это за кооператив такой?
Уже потом, напившись чаю и получив в своё пользование прочные серые штаны на лямках, я не выдержал и предложил:
– Давай я про тебя и про твоих овечек статью напишу, а? Ну, в рамках общего курса на Модернизацию! Заеду на днях из Талицы. Не дальний свет всё-таки!
– Какую статью? – удивился Габышев.
– Газетную! Я в газете работаю. Журналистом.
– А почему бы и нет? – было видно, что ему приятно. – Вообще-то для Беларуси овцеводство – традиционная отрасль! Я много чего рассказать могу… Заодно штаны вернёшь!
– Верну! – сказал я. – Куда я денусь.
И засобирался в дорогу.
Глава 3, в которой кое-что совпадает
В общем и целом – мне повезло. До Талицы оставалось километров семь, солнце только-только начинало клониться к закату… Обожаю май! Даже после восьми часов вечера в наших широтах остаётся ещё куча светлого времени суток! Семь километров – это часа полтора ходу, так что если и не у старого Гумара, то где-нибудь в горпоселковой гостинице я крышу над головой найду. Это, в целом, окрыляло.
Да и доехал я с комфортом: на прицепе с сеном. Куда и зачем тянул стожок старенький МТЗ – мне знать не положено. Но сено было сухое, прошлогоднее, а не с первого укоса, и это было прекрасно. Влажная брезентуха обеспечила мне относительно приятное сидяче-лежачее место, тушёнка и полбатона из рюкзака помогли найти внутреннее умиротворение, а банка с ванилином, который промок и напоминал теперь кашицу, позволяла держать проклятых мошек на почтительном расстоянии.
Сидящий за рулём трактора молодой товарищ с удовольствием взял рубль, но предупредил, что едет только до Смоловки – и меня это полностью устраивало. Семь километров по асфальтовой, ровной дороге без нагрузки в виде «Урала» – это можно считать удачей! Даже боты слегка подсохли на ногах – эдакий очевидный-неочевидный фокус: температура нашего тела в среднем 36–37 градусов – неплохая такая грелка на все случаи жизни, если что. Простуда? Ну да, простуда… Ни разу не болел простудой, пока жил внутри Геры Белозора. Там, в прошлой-будущей жизни такие штучки в мокрых ботинках вряд ли бы прокатили без фарингитов-циститов-ринитов. А тут – пользовался всеми преимуществами железной полесской генетики белозоровского организма, выросшего до немалых размеров без чернобыльской радиации, канцерогенной пищи и тлетворного воздействия вездесущих в двадцать первом веке электромагнитных полей. Ещё и алкоголь употреблять бросил – так вообще расцвёл и лохматость повысилась! Ну как – бросил? Почти.
Так или иначе, я слез с пахучего сена, подхватил рюкзак, на который подцепил брезентуху, чтоб сохла дальше, и зашагал вперёд – спиной к солнцу, прямо к берегам реки Оресы, в сторону загадочного посёлка Талица.
Шёл себе и насвистывал чёрт знает какую мелодию, наслаждался природой и в ус не дул, пока юный девичий голос не напугал меня едва ли не до усрачки, пропев над самым ухом, старательно грассируя:
– Алон занфан дё ля патрийё
Лё жур дё глуар-этариве!..
Ей-Богу, я аж слегка присел, чуть-чуть не уйдя в перекат в ближайшую канаву: семь километров пустой трассы, какого хрена тут происходит?
– А-а-а-а, мадмуазель, чего ж вы так подкрадываетесь на своём велосипеде? – старательно пытаясь не пустить петуха севшим то ли от прошедшего дождя, то ли от испуга горлом, спросил я, рассматривая неожиданную певунью. – И почему на французском?
Вообще, эта манера велосипедистов подкрадываться всегда меня бесила – и тут, и в будущем. Подъедут сзади и дышут напряжённо: как это пешеход затылком не видит их величества! Но в этом случае беситься и ругаться мне резко расхотелось.
Девица-велосипедистка была просто загляденье, если честно. Такой, наверное, вырастет Василиса: тоненькая, русоволосая, с очаровательными веснушками и любопытными глазками. На ней было надето лёгенькое платье – светлое, всё в крохотных василёчках, кроссовки – те самые, тряпичные, синие, с белыми полосками, и – огромная сумка через плечо, на данный момент почти пустая.
– Отан дё лангь кян ом сэ парле, отан дё фуа этиль ом, – сказала она. – Или что-то вроде того. Захотелось мне вас напугать вот, а вы как раз «Марсельезу» свистели. Ну а мы на уроках французского её хором через день пели. Игорь Палыч, наш учитель, в это время в лаборантской с физиком уединялся, и если мы тихо пели – то приходил и устраивал нам Варфоломеевскую ночь!
– Это как? – я и не знал, что свистел «Марсельезу».
– Каждый десятый выходил к доске и писал словарный диктант, в случайном порядке, – она легко спешилась и покатила велосипед рядом.
– Это не Варфоломеевская ночь, это децимация, – сказал я. – Но смысл понятен. А сколько человек-то у вас в классе было, если можно было вызвать каждого десятого? Десять?
– Почему – десять? – удивилась мадемуазель-велосипедистка. – Сорок!
– Ого! – сказал я. – Многовато.
– Обычное дело, – пожала плечами она. – К нам в десятилетку из всех окрестных сёл приходят. А второй класс в параллели директор открывать не хочет – учителей не хватает.
Это было довольно странно для меня, привыкшего к обильному потоку негативной информации об убитых, изнасилованных, утонувших и сбитых машинами одиноких девочках. Для этой сельской мадмуазели, похоже, ничего необычного в долгих велосипедных прогулках по пересечённой местности не было. Тут вообще к собственной безопасности относились проще. Может и вправду: оптимизм – это недостаток информации?
– Я тётю Тоню подменяю. У нас как раз – последний звонок прошёл, экзамены пока не начались, так я согласилась почту развезти, а то она сегодня на работу не вышла… Я вообще-то тоже думаю в почтальоны пойти, годик поработать – а потом уже поступать. А меня Яся зовут!
– А меня…
– Гера Белозор? О-о-о-о, я угадала, да? Да? Ой-ёй, какой кошмар! О, Господи, мне точно никто не поверит – иду тут вот между Будой и Талицей и встречаю Геру Белозора! – она даже запрыгала на месте от переполнявших её эмоций, и звоночек на велосипедном руле задребезжал. – А вы такой… Ну, такой…
– Э-э-э-э, – мне было чертовски неловко. – Какой – такой?
– Ну, свойский! – сказала она. – Совсем нестрашный. К нам приезжал как-то один известный писатель, даже в хрестоматии его повести про войну есть, мы в восьмом классе читали. Так он такой был… Ну, сердитый! И нудный. А вы – вот идёте себе, свистите. Одеты как… Как…
– Как кто?
– Как невесть кто! Что это за штаны на вас такие, на лямках? Где карманы? – она нахмурила брови, а потом вдруг её лицо приобрело испуганное выражение. – Я что, много треплюсь, да? Болтаю всякую дурь? Ой-ёй, кажется – да!
Я не выдержал и рассмеялся:
– Вы мне девчат моих напоминаете, Яся. Сразу двух! Только им шесть и три года, а вам…
– А мне – скоро будет семнадцать!
– Ага… А штаны с карманами у меня в рюкзаке. Мы с Габышевым «Урал» под дождём толкали, так они совсем промокли. Вот он мне и одолжил эти – на лямках.
– А… А Габышев – это который японец? – она поправила сумку и заглянула внутрь. – Из Комарович? Я его знаю! Смешной дядька, с нашим французом дружит. И с физиком, вроде бы, тоже. У них клуб по интересам, хи-хи! Общее увлечение.
Кажется, там, в её большой сумке, оставалось ещё несколько газет и писем.
Эта девчоночка была персонажем прелюбопытным, и наговорила уже столько, что переваривать можно было не один час! Но спросил я всего две вещи:
– А почему это он японец? Мне показалось – якут. И что за такое хобби у них общее?
– Может и якут, – легко согласилась Яся. – Игорь Палыч говорит, что они – сомелье, и, мол, это – одна из древнейших профессий! А моя баушка говорит, что они старые пьющие бобыли!
Древнейшей называли несколько другую профессию, но лезть со своими уточнениями я не стал. Дождался пояснения про японца:
– Габышев этот после заседания клуба по интересам на мотоцикле в Комаровичи свои едет и песни про самураев орёт. Ну, вот эту вот… «В эту ночь решили самураи перейти-и-и грани-и-ицу у реки!» – чисто пропела она.
Опять чёртовы самураи! Да что с ними не так? Или это – знаки? Бывают вообще такие совпадения? Сначала Герилович про самураев трепался, теперь вот – опять…
– Ну ладно, товарищ Белозор! Мне надо ещё почту развезти, пока совсем не стемнело! – она оседлала велосипед и вдруг хлопнула себя по лбу: – Ой-ей! А я ж и спросить забыла: вы в наши края какими судьбами? Вы вообще куда идёте-то?
– Я-то? Я в Талицу иду, к Гумару-сташему.
– О! Так это вам на улицу Северную, она вдоль старика идёт, там тополя великанские, их издалека видать, не заблудитесь. Ну, увидимся! Наверное… Хотя, может, тётя Тоня уже завтра выйдет, и тогда я буду сидеть и учить экзамены… Ну, я поехала!
Она и рукой успела махнуть, и отъехать метров на пятнадцать, когда меня вдруг как током ударило: не бывает таких страшных совпадений! Я просто обязан, обязан всё проверить!
– Яс-я-а-а! Стойте, стойте, пожалуйста! Есть один дурацкий вопрос… А может даже два.
– Да? – она остановилась и обернулась встревожено.
– Скажите, Яся… А эта ваша тётя Тоня – она же почтальон? Она случайно не пенсию сегодня развозила?
– Ой-ёй! – сказала девочка-девушка и испуганно прижала ладонь ко рту. – А откуда вы знаете? А! Сумка, точно. Я сама сказала. А про пенсию – откуда?
– Кур-р-рва, – вырвалось у меня, и я тоже прижал ладонь ко рту инстинктивно. Ругаться при юных мадмуазелях – моветон! А потом спросил: – Почему тогда вы её тётей зовёте, она же лет на семь или восемь старше вас, да?
– О-о-ой! Товарищ Белозор, вы чего меня пугаете? Вы откуда всё это знаете? Я её тётей зову, потому что она моя родная тётя, мамина сестра, просто младше её на пятнадцать лет. А что такое? Что-то с ней случилось?
– Яся, а участкового вашего мне как найти?..
Вечер явно переставал быть томным.
* * *
Передо мной стоял майор Соломин, в руках у Соломина был стакан с чаем и сахарный кренделёк, а на лице – первобытный ужас. Его невероятно квадратные глаза смотрели неверяще:
– Нет! – сказал он. – Не-не-не-не. Только не это. Бога ради, Вова, скажи, что мне кажется, что у меня зрительные галлюцинации и никакого огромного небритого мужика в штанах на лямках в дверях не стоит.
– Тащ майор, он тут, – молоденький милиционер, по всей видимости – талицкий участковый, непонимающе смотрел сначала на старшего коллегу, потом – на меня. – Не бывает коллективных галлюцинаций. А кто это?
– Это б-б-л… Белозор это! Герман наш Викторович! – Соломин сначала поставил на стол стакан с чаем, потом с сожалением глянул на сахарный крендель и с некоторой злостью – на меня. – Слушай, только не говори, что так совпало, ладно? Гера, я тебя тысячу лет, кажется, знаю… Давай – по делу, а? Ты здесь по тому же поводу, что и я? Хотя нет, на хрен! Я здесь, потому что свалил из Дубровицы этой вашей ненормальной, куда потише! Я, может, личную жизнь решил наладить! А тут – сначала эти вешаются один за другим, потом – тётка эта пропала…
– Никакая она не тётка, – сказал я и скинул с плеча рюкзак. – Девушка. Двадцать шесть или двадцать семь лет.
Встретить тут моего персонального «няня в погонах» из первых дней попаданства в советскую Дубровицу было, конечно, большой неожиданностью, но это событие как-то померкло на фоне окружающей мрачной действительности. Новость о том, что «эти» уже покончили с собой, резанула по сердцу. Но почтальонша-то… Она-то ещё ведь могла быть жива!
– Она в подвале дома лежит, вместе со своим велосипедом. Наверное, ещё живая. Её избили и ограбили, и теперь пенсию, которую она до бабулек не довезла, пропивают… Алкаши, бичи, асоциальные элементы, – сказал я. – У одного кличка такая дурацкая – лошадиная, точнее сказать не смогу.
В моей истории почтальоншу местные пьющие вырожденцы просто избили до полусмерти, кинули в подпол вместе с велосипедом, забрали пенсию, которую девушка развозила немощным дедушкам и бабушкам, накупили в магазине еды и спиртных напитков и устроили пирушку. Пили без продыху чуть ли не двое суток, пока милиция и добровольцы искали пропавшую. А она – умирала в подвале. Нашли несчастную на третий день, когда стали обходить дома один за другим… Уже мёртвую. Экспертиза констатировала: опоздали часов на пять, не больше…
Поскольку на работу она не вышла только сегодня – шансы есть очень приличные!
– Зебра! Зебра…ять! – вскочил со своего места милиционер Вова. – У-у-у-у, гнида!
– Белозор? – Соломин смотрел на меня, прищурившись.
– Что – Белозор?! – вызверился я. – Я с вами пойду, что ещё? Есть шанс спасти человека! Я что – молчать должен был, пусть помирает? Тебе не похер, как и откуда? Считай – повезло!
Соломин поиграл желваками на челюстях и сказал:
– Давай, Вова, вызывай опергруппу, скорую… Адрес-то знаешь?
– Ясен хер знаю! Гниды, какие гниды! Улица Тищенко, дом пятнадцать, крыша с дранкой, окна со сгнившими наличниками. Притон, на хер! Спалю к японой матери, честно слово, они за полгода мне уже в печёнках! А мы по лесам бегаем, деревни объезжаем… Гниды!
Конечно, никакой опергруппы из районного центра ждать не стали. Соломин, Вова и я в жёлтом служебном «жигулёнке» и ещё одна машина с милиционерами, которых вызвали по рации откуда-то из полей, с сиренами и мигалками помчались по улицам.
– А я операцией руковожу, по поискам… Подумал – она от мужа ушла. Там всё сложно было, ну… Тут местная специфика вообще сложная. Не, по моей линии – по УГРО – оно как бы и не сильно отличается, а вот этим… – он кивнул на участкового и вздохнул. – Этим тяжко. Тут чёрт ногу сломит…
Вова дал по тормозам, резко остановив машину у покосившегося деревянного забора, и, на ходу вырывая пистолет из кобуры, рванул к дому.
– А-а-а-а, чёрт! За ним, Гера, за ним! Он щас тут дел наделает! – Соломин ломанулся следом, я – за ними.
Молодой-горячий участковый плечом выбил дверь и уже орал благим матом. Я взбежал на невысокое крыльцо, ориентируясь на отблески звёздочек на погонах майора. Грянули два выстрела – один за другим, потом раздался крик:
– Лежать, лежать, гниды! Пристрелю, ей-Богу!
– Тихо, Вова, тихо! Всё нормально, нормально! – это уже был Соломин. – Подпол где у вас, а? Подпол открывай, пьянь!
Я замер на секунду в сенях, пытаясь привыкнуть к царившему в доме полумраку. Луч тусклого света разрезал тьму откуда-то из глубины избы, наверное – из кухни, где и орудовали сейчас милиционеры. Местная разруха, бардак и смрад вызывали тревожное, жуткое чувство неправильности происходящего. Пару раз моргнув, я уже занёс ногу, чтоб шагнуть внутрь, как вдруг увидел невысокую, приземистую фигуру, которая кралась в сторону источника света. Блеснуло во тьме металлом – в руках неизвестного был занесённый для удара топор!
В воздухе витали миазмы перегара, дешёвого табака, немытых тел и ещё какой-то неведомой тошнотворной гадости. Кажется – яблочной.
– КУР-Р-РВА!!! – мой боевой клич не отличался пафосом, но ничего более подходящего моменту я придумать не смог.
Кинулся вперёд, и тут же одной рукой вцепился в расходящуюся по швам рубашку незнакомца в районе груди, а второй – ухватил за ладонь, сжимавшую топорище.
– Ты хто, сука? – его удивлению не было предела.
Я припёр его к стенке, перехватив за горло и заорал:
– Держите его, хлопцы!
Два сотрудника из второй машины мигом налетели и принялись крутить любителя размахивать топором, ещё двое – помчались на подмогу Соломину и участковому.
– Открывай подвал, гад! – кричал милиционер Вова.
Он явно был на грани срыва. За окнами уже верещала сирена скорой, наверное, на подходе была и опергруппа.
– Здесь она, – выдохнул Соломин, с грохотом откинув тяжёлую деревянную крышку подпола. – Антонина! Вы живы?
Слабый стон был ему ответом.
Я уселся на какой-то сундук и откинулся, опершись спиной о стену. Сегодня получился очень, очень длинный день!
* * *
– Доктор сказал – ребра сломаны, лёгкое повреждено наверняка, ну и сотрясение, и переломы конечностей… Но жить будет, – Соломин мял в руках фуражку.
Горели фонари, ночные насекомые кружили, беспрестанно атакуя яркие лампочки. Мотыльки и мошки несли большие потери от электрического жара, но не сдавались.
– Ты вот что, Гера… Спасибо тебе, в общем. Ты меня извини, просто правда – я ж сюда перевёлся потому, что спокойной жизни хотел, а тут… Чертовщина сплошная! А потом ещё и ты… Ты и так парень со странностями – мягко говоря, а на фоне вот этого всего я что и думать не знаю! Но мы ведь человека спасли, так или иначе, верно? Это ведь – главное?
– Точно! – сказал я. – Это – главное. А про моё участие ты пока молчи. Проводили, скажешь, поисковые мероприятия. Наведывались к асоциальным элементам. Вот и обнаружили.
– Так мы и вправду – наведывались. Дом за домом обходили! Просто чаю попить в участок зашли, а тут – ты! Слушай, ты статью писать будешь?
– Нет, пока – нет. Я вообще не за этим сюда…
– Ой, да ладно! – Соломин нахлобучил на голову фуражку. – Ты остановиться где думал?
– У деда одного знакомого. Гумар – его фамилия. Но он ещё не знает, что я приехал.
– Так, давай я тебя в гостиницу завезу, утром к своему деду поедешь… А потом встретимся – побеседуем. Заходи завтра в участок, я с утра подъеду. Утро вечера мудрёнее!
– Зайду, почему не зайти? – пожал плечами я.
Меня начинали одолевать смутные сомнения по поводу книжки. Кажется, бравым сотрудникам ЧВК, храброму военкору и киберфутуризму придётся подождать – тут явно сюжет наклёвывался куда как более интересный!
Глава 4, в которой летит самолет и едва не случается приступ
– СА-МО-ЛЁТ! – кричали дети. – СА-МО-ЛЁТ!
Ярко светило солнце. Я пёр мимо ограды детского садика с печатной машинкой в руках и с рюкзаком за плечами. На сгибе локтя у меня висела авоська, набитая продуктами из магазина, под ногами извивалась ледащая тощая псинка, которую весьма интересовало качество и количество колбасных изделий в моём багаже.
За металлическим заборчиком, выкрашенным свежей жёлтой краской, замерли дети. Они стояли на лужайке, рядом с качельками, балансирами, деревянными грузовичками и песочницами, задрав головы и глядя высоко в синее небо, по которому бежали редкие облачка.
– СА-МО-ЛЁТ!!!
Кукурузник пролетел низко, над крышами домов, и, достигнув невидимого отсюда колхозного поля, выпустил из себя струю химикатов.
– Уи-и-и-и-и-и!!! – заорали дети и захлопали в ладоши.
Я запнулся-таки о псинку, засмотревшись на самолётик, и едва не грохнулся, в последний момент удержавшись на ногах.
– …! – матерщина всё-таки удержалась на кончике языка, и я медленно выдохнул, выискивая удобную позицию, чтобы хорошенько пнуть повизгивающую псинку, которая аж подпрыгивала, вожделея батон «Докторской».
Но тоже удержался: не стоит детям показывать дурной пример и транслировать в мир насилие над животными.
– Собачка, собачка! – закричали детсадовцы.
Не так громко, как про самолёт, но тоже – звонко и с чувством.
– Дети! А ну отошли от забора! – голос был звонкий и ни разу не рассерженный.
Скорее – профессиональный.
– Ну Гульзара Жайсынбековна-а-а-а… – заныли малыши и малышки, а я остановился и помотал головой ошарашенно.
Что они только что сказали? Мой взгляд сфокусировался на воспитательнице: молодой, симпатичной, усталой девушке с явно азиатскими чертами лица. Ага! Всё-таки расслышал я правильно! Это было имя и отчество, а не что-то там другое. Просто «Жайсынбековна» – не самое популярное слово в полесской глубинке, отсюда и проявился когнитивный диссонанс. Вот в Алма-Ате там, или в Термезе – это другой вопрос. Но у нас тут всё ж таки процветал советский интернационализм, так что казахская воспитательница на берегах Оресы в целом не была чем-то таким уж невероятным.
– Товарищ! Уберите свою собаку от забора, пожалуйста! – вежливо попросила Гульзара Жайсынбековна.
– А это не моя собака! – сказал я.
Псинка едва ли не обниматься лезла, тёрлась о ноги и смотрела умоляюще. Потому мои попытки оправдаться выглядели довольно жалко. Вот за это и не люблю собак: за подобострастие и навязчивость. У котов, по крайней мере, есть чувство собственного достоинства, хотя оно иногда и граничит с нарциссизмом.
По взгляду азиатской принцессы детского садика было ясно, что она мне ни разу не поверила.
– Дети! – сказала воспитательница. – Пойдёте играть в «кованые цепи» со второй группой!
И увела своих верноподданных прочь от незнакомого дядечки, который к тому же ещё и не признается в порочащих его связях с ледащими псинками.
Перехватив поудобнее печатную машинку, я зашагал дальше. Что мне Гекуба? Что я Гекубе? Борщ мне из неё не варить, детей тоже – не крестить… Мимо по дороге прогрохотал огромный колёсный агрегат сельскохозяйственного назначения, поднимая столбы пыли и воняя соляркой.
– КАМ-БА-ЙН! – раздалось из-за заборчика детского сада. – КАМ-БА-ЙН!
* * *
Дом старого Гумара я нашёл не без труда.
Улица Северная действительно располагалась вдоль заболоченного старого русла реки Оресы, и сейчас вода подступила к самой обочине, едва-едва не перехлёстывая через дорожную насыпь: до конца половодья было ещё далеко. Огромные тополя и липы нависали над головой, пышные гроздья сирени и каких-то маленьких белых цветочков источали сладкие ароматы, приманивая пчёл и прочую жужжащую живность. Звенели комары в прибрежных кустах, деловито шлёпали через дорогу гуси, мечтая добраться до свежих водорослей и всякой водяной живности. Из-за заборов и с лавочек у калиток на меня поглядывали местные бабули и дедули, в лужах плескались дети младшего школьного возраста, играя в вечную игру «найди бяку».
Кто-то из них, кажется, таки её нашёл и бежал с какой-то чёрно-зелёной жутью в руках, повизгивая от удовольствия и мечтая скорее показать её деду или бабе. Остальные аборигены восторженно и наивно мчались за ним, даже не подозревая, что похвалы от неведомого абстрактного деда они не дождутся, скорее – получат в обмен на бяку хорошего леща. Деды – они не большие любители бяк. У них другие предпочтения.
– Здравствуйте! – говорил я всем и каждому. – Доброго утра.
Это по документам Талица – городской посёлок. А по сути своей – деревня! А в деревне надо со всеми здороваться, потому как – по-людски это. Здесь априори нет чужих и незнакомых, кто-то где-то кому-то всегда кем-то приходится. Вот и я не просто так тут, а к деду практически сослуживца в гости направляюсь. Какой же из меня чужой человек, если у меня тут дед имеется? И не какой-то там абстрактный, а вполне конкретный – с фамилией, именем и отчеством.
Улица была необыкновенно живописная, но чертовски длинная, и, если честно, я уже пожалел, что не пошёл в участок к Соломину сразу. Может, подвезли бы сердобольные сотрудники меня и мой багаж на служебной машине? Капитально задолбавшись с машинкой и авоськой, я, наконец, добрался до Гумарова дома: крепкой чёрной избы с жестяной крышей и двумя громадными деревьями, которые нависали над хатой и укрывали её от солнечных лучей, создавая благодатную тень.
На столбиках забора торчали рогатые черепа. Кажется – козьи. Выглядела такая инсталляция откровенно пугающе.
– Однако, здравствуйте! – сказал я в пустоту, заходя во двор и клямкая калиткой…
Тишина стала мне ответом. Хозяина дома не было!
Я сгрузил авоську, рюкзак и футляр с машинкой на ступени и присел рядом, привалившись к тёплой стене дома. Южный ветер шелестел ветвями деревьев, свистели и трещали птицы в кронах, и я на секунду прикрыл глаза.
* * *
– …по своей привычке мастер журналистских расследований Герман Белозор дремал каждую свободную минуту, – Каневский скрывался среди кустов сирени, и вышел на свет Божий весьма внезапно. – Его утомили долгая дорога и ночной рейд в алкогольный притон на окраине Талицы, который закончился, надо сказать, весьма удачно. Почтальон была спасена, преступники – схвачены. Но ни он, ни майор Соломин, начальник районного УГРО, и не подозревали, что упустили один очень-очень важный вопрос…
Леонид Семенович сделал драматическую паузу и принюхался к соцветию сирени с блаженным выражением лица.
– Товарищ Каневский, будьте милосердны, что там за вопрос-то? – простонал я.
– Конечно, ожидать от человека, который без помощи рождённого воспалённым сознанием прекрасного образа талантливого актёра и телеведущего…
– Това-а-арищ Каневский!
– СКОЛЬКО ИХ БЫЛО? – нахмурил брови Каневский. – Сколько было тех, кто ограбил и бросил в подвал почтальоншу Антонину?
* * *
– Ы-ы-ы-ы! – с деревянным звуком моя голова треснулась о наличник, и я вскочил, очумело вращая глазами.
– И-и-их, балбес, чего орёшь? – крепкий старик, загорелый и седоусый, стоял прямо напротив меня, схватившись за правую сторону груди. – Чуть пердечный сриступ не случился!
– Шо? А! Сердце с другой стороны!
– А? Чорт мяне дзяры… – дед тут же передвинул ладони налево. – Приступ, говорю, сердечный! А ты хто? Это про тебя Михась мне писал? Ты штоль книжки сочиняешь?
– А-а-а-а, да, – я встал и отряхнул штаны. – Белозор, Герман Викторович. Можно – Гера.
– Гумар, Василий Петрович. Можно просто – Петрович, – он протянул мне руку для рукопожатия.
Голубые глаза, загорелое лицо с множеством мимических морщин, которые свидетельствовали о большой склонности к насмехательству и иронии, короткие седые волосы – густые и жёсткие, и аккуратные усы… Ещё крепкий в свои семьдесят с хвостиком – он был как с картин художников девятнадцатого века, которые изображали селян-полешуков. Соль земли!
– Давай я дверь открою, Гера. О, гляжу, ты уже затарился, в магазине-то… Соображаешь! – он одобрительно покосился на авоську. – А чего вчерась не пришёл?
– Так автостопом ехал…
– Шо?
– На попутках, говорю. Поздно добрался, а потом ещё история эта с почтальоншей…
– Так это ты с Володькой вместе её нашёл? Говорили, что какой-то шпак неместный там Зебре чуть башку не проломил, а я думаю – хто это такой? Соломина-то мы давно знаем, он хлопец правильный… А шо за неместный – то был вопрос! Ну, вообще, молодец шо не пришёл вчера. Я на смене был, так шо просидел бы ты тут до морковкина заговенья.
Петрович зашёл внутрь, топая кирзовыми сапогами, снял с себя куртку, повесил её на раскидистые оленьи рога у дверей и разулся. Он провёл меня по дому, устроив что-то типа экскурсии, и показал чистую и просторную комнату с огромной кроватью и письменным столом, и сказал:
– Кидай свои кости тут. Располагайся. Это когда дети-внуки приезжают, они тут живут, так что не потеснишь меня. Пойду что-то на стол соображу, а то с утра только сусок кала с хлебом съел – а это разве еда? Если умыться надо – удобства на улице. Там и душ летний, за домом, и рукомойник… Полотенца вот они, в шкафу бери сколько тебе надо… А на свободные полки можешь вещи свои разложить.
Я озадаченно посмотрел на него, пытаясь понять, кажутся мне или нет его странные приступы дислексии, но потом решил покуда не обращать на это внимания и не обострять:
– Спасибо, Петрович, сейчас немножко в себя приду и надо будет мне в участок отлучиться, Соломин звал на побеседовать…
– Ну, если Соломин… Но ты не торопись – какароны с мотлетками я быстро сварганю!
Пока я плескался под еле тёплым душем и пытался побрить рожу, пользуясь затупившейся безопасной бритвой, мылом и осколком зеркальца, из дому доносились ароматы котлет, будоража ноздри чесночными и луковыми нотками.
– Эти из козы, – сказал Петрович, накладывая мне целую гору макарон и четыре котлеты – сверху. – Из дикой козы, она ещё три дня назад по лесу бегала. Я охотник, понимаешь ли…
Макароны были с фаршем, по всей видимости – говяжьим. Макароны по-флотски с котлетами? Мясо с мясом? Очень, очень в духе полешуков. Они, блин, голубцы с жареной курицей едят, а колдуны свиными колбасками закусывают!
– Чего ты так на макароны смотришь, Гера? Нормальный фарш – говённая варядина!
Я не выдержал и заржал в голос. Это уже чересчур! Петрович сначала нахмурился, а потом подхватил моё веселье и засмеялся, обнажая крепкие зубы и сверкая золотыми коронками. Вот и пойми его – это у него прикол такой, или и вправду – что-то вроде избирательной дислексии?
– Ешь давай, – сказал Петрович, отсмеявшись. – А то и мне уйти надо будет. Обещался Раисе, что догуляю до неё сегодня. Вечером тут вот встретимся, как жить-поживать будем. Вот тебе ключ, приходи-уходи когда тебе вздумается. Я, например, к девяти приду – но это не точно. До Деменки часа два ходу, да там часа три, да обратно…
Нормальная такая скорость ходьбы у деда: Деменка от Талицы километрах в десяти-двенадцати!
– А! Будешь возвращаться – куханку блеба возьми! – Петрович фыркнул, поглядывая на мою озадаченную физиономию, и, ухватив ложку всей пятернёй, навалился на макароны и котлеты.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?