Электронная библиотека » Евгений Кораблев » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "У Пяти ручьев"


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 14:20


Автор книги: Евгений Кораблев


Жанр: Приключения: прочее, Приключения


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Евгений Кораблев

(Григорий Григорьевич Младов)

У ПЯТИ РУЧЬЕВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. В лесах Северного Урала

В один из июньских дней по узкой лесной тропе в горах двигался небольшой караван.

Впереди ехал хорошо вооруженный всадник-старик, за ним шли шестеро также вооруженных пеших, среди которых один был еще мальчик. Он вел тяжело навьюченную лошадь. Над головами отряда перелетала по деревьям ручная птица. Она то уносилась вперед, то несколько отставала, но все время держалась возле людей. В особенной дружбе она, по-видимому, находилась с мальчиком, которому часто садилась на голову или на плечо. Когда она залетала далеко, мальчик громким свистом призывал ее назад, к каравану.

Уже через несколько верст от железнодорожной станции, где выгрузилась экспедиция, они вступили в эту пустынную, негостеприимную местность. Леса сразу плотным кольцом охватили маленький отряд.

Дикая природа Северного Урала, болота, обнаженные скалы, суровый климат, полуторамесячное лето и семимесячная зима с морозами, доходящими до -40°, малопригодная для обработки почва – не манили сюда землепашца. В глуши негостеприимных болот и топей издавна обитали только местные уроженцы – туземцы-вогулы, или манси[1], главным занятием которых являются звериная охота и рыбная ловля.

Эти угрюмые леса и дикие горы с давних пор составляли приманку для рудоискателей и охотников за золотом. Постепенно они несколько и населили Северный Урал. Но разбросанные здесь на десятки верст друг от друга прииски, заводы и глухие лесные деревушки совершенно затерялись среди лесов и гор, и край сохранил пустынный вид.

Во многие заповедные уголки еще не ступала нога человека, а в иные, если кто и мог проникнуть, гоняясь за соболем и куницей, так только туземец-вогул. Но необитаемость и малопроходимость лесов, видимо, нисколько не смущали путешественников.

Чем дальше продвигался маленький караван, тем мрачнее становилась местность. Великаны-камни уперли в небо голые вершины. Однообразно-печальные леса делались все гуще и первобытнее. Вековые лохматые ели, достигавшие чудовищной толщины, сверху донизу заросли длинными прядями бородатого лишайника. Гигантские сосны, древний пихтарник, кедры, толщиной в несколько обхватов, важно выпячивали брюхо в черных густых шубах. В иных местах деревья сдвигались так тесно, что под ними царила вечная полутьма, и караван шел, точно дном глубокого ущелья, между нависших скал. Тогда уже из-за густоты леса совершенно невозможно было свернуть с тропы в сторону.

Иногда сваленные ветром или старостью великаны, насчитывавшие больше сотни лет, загромождали дорогу. Сверху эти древние трупы сплошь были одеты мхом. Стоило надавить рукой, и она проваливалась в гигантское дупло. На полусгнивших стволах росли роскошные кусты папоротника и целые семейства грибов.

Когда путники переваливали увал, чуть заметная тропка сделалась каменистой. Вдали синели «камни» и «тумпы»[2]. Иногда лошадям приходилось карабкаться на почти отвесные скалы. Но не проезжали они и полверсты, как тропка, извиваясь между гигантскими утесами, неожиданно круто спускалась на дно каменистого оврага. На склонах его журчали прозрачные ключи.

Места попадались горные потоки, шумные и пенистые. Вода их была холодна и прозрачна.

Хотя по пригоркам на солнцепеке ароматно потягивало душистой смолкой, но в логах, между гор, почва еще как следует не просохла. Лето на севере только начиналось. И в лесу еще было сыро, попадалось много болот. Каждую минуту лошадь могла оступиться с тропы и провалиться в трясину. В одном месте старик смерил глубину шестом и не мог достать дна. Приходилось все время быть начеку.

Впрочем, выросшие на севере лесные лошадки, купленные для каравана, и сами чуяли опасность. Привычные к этим дорогам, где не прошла бы никакая другая лошадь, они осторожно обходили опасные места, карабкаясь по «кокорам» (стволам повалившихся деревьев) и по камням.

– Ну, и умная животина! – восхищался старик. – Только-только вот не говорит!

Пусто и тихо было в этом глухом вековом лесу. Иногда с шумом сорвется матерый глухарь, и долго слышен в лесном безмолвии его тяжелый лет. Иногда раздастся унылая жалоба кукушки, примостившейся где-нибудь на высоком суку гигантской сосны – и снова безмолвие. Леса, камень... Опять леса, леса, леса... Никаких следов человека!

От этого гробового молчания и безлюдья веяло жутью. Даже пернатый спутник отряда как-то притих.

Однако пора познакомиться с путешественниками.

Экспедиция, отправлявшаяся на север Урала, состояла из четырех юношей-комсомольцев и двух взрослых. Мальчик пристал к ней совершенно случайно.

Старший из ребят, Андрей, в этом году закончил школу. Это был молчаливый и хладнокровный юноша, страстный охотник. Его небольшая, но крепкая фигура казалась вылитой из стали. Узкое, холодное с тонкими чертами лицо его говорило о большой энергии.

Остальные трое ребят этой весной перешли в выпускную группу школы.

Главный инициатор путешествия, Тошка Хорьков, был коренастый паренек с загорелым лицом и серыми смышлеными глазами, неудержимо живой и подвижный. Черты лица его напоминали старика, руководителя каравана, и недаром: это был его родной дед, известный на Урале золотоискатель, любивший тайгу и скитания по ней больше спокойной домашней жизни. Тошка. с детства наслушавшись его рассказов, грезил о путешествиях, запоем читал о приключениях в диких странах и был, как и старик, не столько охотник, сколько любитель скитаний по Уралу. Кроме того, Тошке страшно нравилось возиться со всякими зверюшками, птицами: на своем дворе он держал целый зверинец. В городском краеведческом музее он проводил иногда целые дни, помогая заведующему зоологическим отделением в работе.

Задумчивый, голубоглазый, с копной светлых волос, Гришук резко отличался от обоих. Это был поэт. В редком номере стенгазеты или школьного журнала можно было не встретить его стихов. Отличаясь мягким характером, он не любил охоты, как любил ее Андрей, но дикая природа Северного Урала и окружающая неисследованный край таинственность влекли его. Последнее время он много занимался собиранием народных поверий, легенд, песен и частушек.

Четвертый из ребят, Федька, толстый, с круглым лицом и румяными щеками, был, напротив, мальчик практической складки, расчетливый хозяйственник. По возрасту самый юный и не из больших храбрецов, он в опасности, однако, товарища не оставил бы. Его страстью, между прочим, было лечить всех, и сам он очень любил лечиться, хотя и отличался завидным здоровьем.

Год тому назад эти ребята совершили экскурсию на Север, но, отправившись без проводника, заблудились среди болот и едва не погибли. Пришлось просидеть на диком острове до зимы, пока не замерзли болота. Счастливый случай помог им встретиться в этих трущобах с пропавшим было без вести дедом Тошки, золотоискателем, который считался погибшим. Оказалось, что старика искалечил медведь. Несчастный не мог выбраться из лесной трущобы и два года прожил там дикарем. Обратно компания благополучно вернулась, когда в городе уже потеряли надежду видеть ребят живыми.

Эта первая экспедиция с ее опасностями только разожгла в ребятах желание проникнуть в дебри малоизученного края. Тогда и было решено предпринять путешествие в малоисследованную землю вогулов на севере Урала, у верховьев рек Лозьвы и Сосьвы. На этот раз ребята серьезно готовились к своему походу. Всю зиму они работали, изучая минералогию, геологию, флору и фауну Урала. На путешествие требовались, конечно, средства и – сравнительно с пустыми карманами ребят – не маленькие. Необходимо было купить лошадь, палатку, много разных приборов и принадлежностей для собирания и хранения коллекций. Порядочной суммы также должны были стоить сама дорога и содержание во время путешествия.

Все это не остановило ребят. Они с детства привыкли к самым суровым условиям жизни, к нужде, и все умели делать сами. Они не боялись лишений.

У Андрея отец работал курьером, у Тошки мать – прачка, Гришук был сирота, сын крестьянина, – им не в диковину было устраиваться при любых обстоятельствах. Только Федька рос, несколько избалованный матерью, служившей провизором в аптеке и нежившей свое единственное чадо.

К тому же значительную часть нужных денег пообещал дать дед, привезший из леса много пушнины.

II. Старый золотоискатель и «немец»-географ

Надо сказать, что Евстафий Хорьков, полжизни проведший в скитаниях по дебрям Урала, потерявший там свое богатырское здоровье, много раз искалеченный зверями, но, несмотря на свою хромоту и глухоту, все еще бодрый, сам мечтал об этом путешествии с ребятами. Последнее приключение на острове не охладило его стремления проникнуть на Север. На это у него была особая причина.

Несколько лет тому назад он открыл в глухой местности на севере Урала необыкновенно богатое месторождение золота. Но, отправившись туда через год с партией на разведки, он не нашел отмеченного им места. С тех пор с неудержимой силой его тянуло в те края. Два раза уже пытался он проникнуть к заветному месторождению, но каждый раз «не фартило», «обносило глаза» и, вместо того, чтобы найти дорогу к золоту, он едва не погибал. Золото словно пряталось, что страшно дразнило самолюбие упорного старика.

Евстафию Хорькову стукнуло этой зимой шестьдесят пять, и ребят пугало: выдержит ли он трудное путешествие по диким, малопроходимым лесам, скалам и болотам Северного Урала? А тут еще в середине зимы он прихворнул.

Тошка воспользовался этим случаем и показал старика знакомому доктору. Молодой хирург из военнопленных, оставшихся после войны в СССР[3], чех Ян Краль, преподававший естествознание в их школе и одновременно состоявший школьным врачом, близко знал ребят с прошлого года после их отважной экспедиции. Этой зимой, готовясь к новому путешествию, они нередко обращались к нему за разными справками по естествознанию, геологии и т. п. Молодой чех, сам интересовавшийся Уралом, незаметно сдружился с ребятами. Федька, собиравшийся впоследствии поступить на медфак, работал этот год под его руководством в школьной амбулатории, делая перевязки, приготовляя порошки и помогая в других мелочах. Ян по просьбе Тошки навестил деда несколько раз и внимательно его обследовал.

– Ну, как, Ян Яныч? – спросил однажды Тошка, когда Ян после осмотра больного вышел в другую комнату, и они сели за чай.

Но по лицу Яна и сам понял, что дела у деда неважны.

– Чего ж ты хочешь? – развел доктор руками. – Конечно, еще потянет. Опасности сейчас нет. Но не два века ему жить.

– А в экспедицию? – взволновался Тошка.

– Деда? – у Яна от удивления чуть не соскочили очки с тонкого, как у бекаса, носа. – Деда? Нет, Анатолий, ты – лунатик, право, лунатик.

– Ян Яныч, – взмолился Тошка, – без него никак нельзя. Он все ходы и выходы в лесах знает. Это был бы лучший проводник для экспедиции. Он сам только об этом и говорит. В лесу он лучше себя чувствует, чем дома. Только и ждет весны.

Ян расхохотался.

– Глупости! Почти глухой, хромой да еще ревматик... Путешественник! Хо-хо-хо-хо!

– Староверы живучи, Ян Яныч, – не сдавался Тошка. – Его отец умер ста двадцати лет.

– Крепкий организм, – согласился Ян. – Но хоть бойко бегал конь, да изъездился.

Тошка повесил голову. Это был настоящий удар. Долой все планы! Экспедиция срывалась.

Тогда, видя его расстроенную физиономию, Ян, подумав, добавил, что если старика основательно «подремонтировать» и произвести одну операцию, возможно, что он будет чувствовать себя значительно бодрее, и, пожалуй, может рискнуть отправиться в путешествие.

Он ознакомил Тошку с операцией, которую считал необходимой. Тошка повеселел. В тот же вечер он переговорил с дедом. Узнав, что после операции ему станет легче, и ходить он будет быстрее, дед согласился.

Очень хотелось старику побывать у заветных Пяти ручьев.

– Уж больно место-то правильное! Ах, какое место! – восторгался он. – Тут оно, богатство-то, и лежит! Прямо мох дери да золото бери!

Месяца через два после операции дед почувствовал себя значительно бодрее. Точно энергия начала в нем с каждым днем прибывать. И глухота уменьшилась.

В Яна он был прямо влюблен и смотрел на него, как на волшебника. «Разве сразу не видать человека? Такой худа не сделает».

Однажды, уже весной, когда сборы заканчивались, Ян неожиданно сказал ребятам, что он сам отправится с ними.

Это было встречено с восторгом.

Если дед знал Урал практически, из опыта своих бесчисленных скитаний, то Краль был представителем научного знания.

Медик по образованию, попав в качестве военнопленного на Урал, он перечитал массу литературы об Урале, в особенности по геологии и естествознанию.

Несмотря на молодость – ему не было и двадцати восьми лет, – Ян состоял членом нескольких географических Обществ и был ходячей энциклопедией. Его давно интересовал малоисследованный край, куда забросила судьба, и он втайне, еще с первого года, мечтал о такой экспедиции. Поэтому Краль сразу заинтересовался юными краеведами.

До поры до времени он молчал, так как не был уверен в ребятах. Но убедившись в их серьезности и деловитости, не задумываясь, решил принять участие в походе.

В особенности этому обрадовалась мать Тошки. На случай болезни Тошки или старика в экспедиции имелся теперь настоящий доктор. Кроме того, «немец», как называли здесь чеха – человек осторожный, зря на риск не полезет, прошел военную школу и отличный стрелок. Словом, человек, на которого можно положиться, – с таким не пропадешь. Деда ребята не очень-то слушались, а Ян пользовался у них авторитетом.

Таков был первоначально состав немногочисленной экспедиции. Весной случилось одно происшествие, которое неожиданно пополнило ее. Вышло это благодаря неугомонности ручного ворона Крака.

III. Крак

На дворе у Тошки, как мы уже говорили, был настоящий зверинец: белка, ежи, лисенок, два барсука, кролики. В клетках под крышей сарая свистело и верещало множество птиц. Хлопот с ними – полон рот. Всех вовремя накорми, напои, – не то крик и визг подымут на всю улицу. Беспокойная публика!

Но из всего Тошкиного зверинца никто не пользовался в городе такой широкой известностью, как проживавший на старой лиственнице в огороде ручной ворон, веселый малый и отчаянный сорвиголова.

Вороны в диком состоянии – народ трудолюбивый и серьезный. Почему из Крака вышел искатель приключений – непонятно. Надо полагать, из-за отсутствия родительского надзора в детстве. Дело в том, что Крака нашли ребята в прошлую экспедицию в лесу желторотым птенцом. Его вскормили из рук. Пока он был мал, Гришук жевал для него хлеб и вообще заменял мамашу-ворону. Но, конечно, он не мог научить сироту вороньим обычаям и приличиям. Благодаря этому из желторотого малютки вырос жуликоватый малый.

К воспитателям-ребятам вороненок привязался, как собака или котенок. И, научившись летать, не отставал от них ни на шаг. Он казался большим забавником и озорником и не раз бывал очень полезным в лесу.

Вернувшись из леса в город, он не пожелал расстаться с ребятами и поселился у Тошки на огороде.

Ребята сначала очень опасались за целость его ног и шеи, так как, выросший с детства среди людей, Крак нисколько их не боялся, и заранее можно было предвидеть, что он будет и в городе садиться всем на головы, сдергивать очки, шляпы, вырывать папиросы изо рта, залетать через открытые окна в чужие дома, производя в них настоящие дебоши.

Но, к общему удивлению, крылатый жулик, по возрасту еще совсем юный, в городе стал превосходно отличать своих от чужих. И насколько он был доверчив со своими, настолько хитер и осторожен с незнакомыми, так что ни разу не был еще бит. На базар и в центр города, несмотря на все встречавшиеся там для него соблазны, он никогда не летал один, а только в том случае, если туда ходил кто-нибудь из своих.

Кроме того, ребята не предусмотрели еще одного. Люди, когда смеются, становятся добрее. А Крак своими уморительными манерами смешил до упаду. Его подглядывания одним глазом в различные щелочки, дырочки, отверстия бутылок и пр., когда вся поза удивительно напоминала человека, ехидно подсматривающего в замочную скважину, невольно вызывали улыбку. Шутовскими прискакиваниями, приседаниями, карикатурными ужимками, ловкими мошенническими приемами, он часто заставлял хохотать даже потерпевших. И, в конце концов, этот пернатый мошенник внушил известное уважение к своему уму, способному на самые неожиданные каверзы.

После первых же похождений он быстро прогремел по маленькому городу, в особенности среди мальчишек, прозвавших его «ученой вороной».

Ребята шутили, что если бы он мог надеть очки колесами, придающие всякому вид глубокого мудреца, то, может быть, сделал бы большую карьеру.

Но Крак питал к очкам непобедимую ненависть и, увидав их, если только представлялась возможность, похищал и спускал в печную трубу. Ян лишился уже благодаря ему пары своих лучших очков. Впрочем, при желании, этот сорвиголова умел не только рассмешить, но и вывести кого угодно из терпения. Привлеченный запахом жарившихся мясных пирожков, он забирался, например, к Хорьковым на кухню и моментально стаскивал с плиты, прямо со сковородки горячий пирожок (он очень любил сырое тесто!), затем, как сумасшедший, метался с ним по избе, пока не отворяли окно.

День этого авантюриста обычно проходил в драках и веселых приключениях.

Ежедневно с восходом солнца он начинал скандалить в соседних дворах с собаками. Дрался с ними из-за костей, крал припрятанные куски, больно дергал их и кошек за хвосты, когда они мирно дремали, щипал нежившихся в грязи свиней.

Сидя у себя на лиственнице, он от нечего делать иногда целыми днями терпеливо упражнялся в подражании различным звукам. И достигал изумительного совершенства. Однажды мать Тошки, услышав громкое непрекращающееся кудахтанье, выскочила на крыльцо. Она обегала весь двор, заглянула в стайку, под крылечко, выбилась из сил.

Кур нигде не было, а клохтанье, к ее удивлению, слышалось где-то неподалеку.

– Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! – надрывалась вблизи невидимая курица.

– Где же это она, угодники? Ума не приложу, – прошептала мать Тошки, даже испугавшись.

В это время взгляд ее случайно упал на ворота. Она так и обомлела.

Вон какая курица.

Крак, сидя на воротах, надрывался кудахтал.

Еще лучше он обманывал собак. Соседи Хорьковых держали маленькую пустолаечку, лаявшую дискантом: «гав-гав-гав!» Рядом жил барбос с звонким заливчатым лаем, и, наконец, неподалеку слышался густой хриплый бас сенбернара. Крак великолепно лаял на все три голоса.

Сначала с лиственницы доносился точно откуда-то издали тоненький слабый лай маленькой собачки: «гав-гав-гав!» Потом заливался злобно барбос, и, наконец, раздавался старческий дрожащий бас сенбернара.

Иногда в тихий вечер, сидя себе на дереве, он начинал так лаять и своим тявканьем поднимал всех собак в околодке. Они бесились, принимались выть. Гремел невообразимый концерт. А виновник кутерьмы ехидно наклонялся вниз, прислушиваясь: дескать, распалились как, а? Как истинный артист, он нуждался в публике и дурачился, если только вблизи находился кто-нибудь. Так иногда он начинал гоняться за петухом, стараясь выдернуть из его хвоста длинное блестящее перо. Петух сначала принимал грозные позы, но Крак уклонялся от честного боя и, жульнически припадая к земле и приседая, подбирался сзади к развевающемуся султану. Этот необычный и загадочный прием приводил петуха в замешательство. Он сконфуженно поджимал хвост, пряча его точно какую-то драгоценность, и вертелся кругом. А Крак, как вор-карманник, неотступно прыгал за понравившейся вещью. И кружились оба, пока жирный петух от усталости не садился на землю, разинув клюз.

Крак отпрыгивал тогда в сторону и, расставив широко ноги, вывертывал голову теменем к земле и ехидно глядел из-под низу то на петуха, то на ребят: дескать, что такое с ним? Посмотрите на этого дурака!

Когда дед ходил на базар, крылатый жулик сопровождал его, то сидя на плече, то прыгая около ног, как собака. По дороге он садился на вывески, задирал собак, дергал их за хвосты, стаскивал шапки с прохожих, – словом, дед шагу не мог ступить без скандала. Торговки на базаре, завидя хромого деда с птицей, мигом задергивали пологом свои ларьки или закрывали их руками, как наседки цыплят. Но Крак всегда успевал, не тут – так там. Глядишь, несет откуда-то коробку папирос или разжился кедровыми орехами, да так, что клюв и шея раздулись, как чемодан.

В конце концов, дед и мать стали уходить из дому тайком от Крака. Но это удавалось только сначала.

Видя, что дед утром пробирается задворками, хитрый плут соображал, что хотят уйти без него. Зная, что вблизи от дома его могут прогнать, он терпеливо выжидал, сидя на лиственнице. Пройдя несколько улиц и не видя нигде разбойника, дед уже радовался, что на этот раз провел Крака. Но, увы! За квартал или два от базара в нескольких вершках от его уха сзади вдруг раздавался знакомый шелестящий свист могучих крыльев. И Крак, ловко спланировав, в двух шагах впереди опускался на землю. Ехидно глядя одним глазом на деда, он орал:

– Кар-р! Кар-р!

Точно говорил:

– А вот и я, здравствуйте! Вот и я, здравствуйте!

Это выходило так смешно, что не хватало духу его прогнать. Да тут уж все равно, гони не гони!

Летом Крак с особенным жаром занимался пиратством на берегу возле купающихся. Выждав на прибрежной скале, когда публика разденется и войдет в воду, он тотчас спускался и направлялся к чьему-нибудь белью. Он старательно склевывал пуговицы и кнопочки, а все имевшиеся дырочки, рваные и штопаные места увеличивал своим долотом до таких размеров, что в отверстие могла пролезть добрая собака, а иногда случалось, что и вовсе уносил чьи-нибудь понравившиеся кальсоны или кофточку на высокую скалу и там неторопливо разрывал их на тоненькие полоски к ужасу хозяина, плясавшего в бессильной ярости на берегу, и к потехе остальных купальщиков. Потом, свесив голову со скалы вниз, как-то сокрушенно на бок, он спускал одну полоску штанов за другой, испытующе глядя одним глазом, как они кружатся в воздухе.

Оставленные на берегу шапки, пенсне, очки, носки, мундштуки, спички, булавки, шпильки, трубки он подбирал моментально и спускал их тут же в реку, чем, конечно, не приводил никого в восторг, кроме неистово гоготавших мальчишек.

Что касается его поведения при налетах в открытые окна, то у него образовалась постоянная привычка.

Сначала он с самым невинным видом садился на раму, затем перепрыгивал на подоконник, хитро и долго засматривал в комнату, разглядывал незнакомую обстановку, и, наконец, залетал внутрь, на стол. В первую очередь он хватал спички и каким-то необыкновенно ловким ударом выбивал коробок так, что все спички разлетались веером, коробку же он расклевывал на мелкие щепочки. Иногда хватал зубные щетки, ложки, мыло и удалялся с добычей на крышу. Поиграв вещью, долбанув ее несколько раз своим долотом и показав сверху огорченному хозяину, он тут же спускал ее в печную трубу. Много десятков зубных щеток, ножниц, очков, пенсне, флаконов с духами, трубок, мундштуков, ложек, пуговиц и шпилек положил он коптиться в дымовые трубы. Если припомнить все эти его проделки, то никому не будет удивительно, что у него были и враги.

Уставщик Савватий, у которого Крак вырвал из рук лестовку, «шибко гневался» и в большой ярости накинулся на Евстафия. Он заклинал его пристрелить Крака, грозил и кричал, что держать ворона в доме – незамолимый грех! К тому же «вран» и брешет по-собачьи, пугал он, за это на дом обрушатся разные несчастья.

По пути он отчитал старика за все провинности и за то, что он совсем обмирщился, водит компанию с брито-усыми табашниками, мало «началит» внука... Вообще «достиг» деда.

– Худо, ох, худо, Евстафей! – вздохнул, кончая свой разнос, уставщик. – Измалодушничались человеки, возгордились... Не хотят по божию установлению по земле ходить. По воздуху стали, аки птицы носиться... Старики молодость себе возвращают, чтобы чужой век жить. Опять и трубки эти... Думаешь, хорошо? – гневный взгляд уставщика упал на радиоприемник, установленный Тошкой. – Свели огнь с небеси и слова человеческие беси по воздуху волочат. И в дома по трубкам спущают. А человеки приемлют... Да, за это бесоприимство дадут ответ... Да и за врана, который брешет, аки пес. Задавит он когда-нибудь тебя...

Но Хорьков, несмотря на всю свою суеверность, последний год кой-чему научился около внука-комсомольца, и проповедь Савватия упала на каменистую почву. Дед считал Крака чуть не членом семьи. Его необыкновенно трогало, что ворон всегда, укараулив с лиственницы возвращение его с базара, вылетал за несколько кварталов встречать. Спускался вниз, обязательно вскакивая ему на сапог или пим, и, клюнув несколько раз, чтобы ноги остановились, надувался, горбился и обрадованно кричал:

– Кар-р! Кар-р!

Точно говорил:

– Здорово, дед! Здорово, дед!

– Ну, подумай ты, – продолжал изнемогающий от уговоров уставщик. – Придет ли подобное в голову птице? Разве ей даден ум человеческий?

– А это по-разному бывает, миленький, – ответил дед. – Смотря по людям. Есть, промежду прочим, которые глупее вороны.

Уставщик понял, куда метит ядовитый старик, и обиделся.

– Ужо тебя на том свете, Евстафей, прямо за язык повесят.

– Прости на скором слове. Не огневайся.


Теперь представьте себе ужас и горе Хорьковых и ребят, когда однажды какой-то беспризорник принес им Крака чуть живого, окровавленного.

– Вот ваша ученая ворона, – положил он Крака на лавку.

Крак едва шевелился. У него были повреждены лапы, пробита голова, оцарапан бок. К счастью, разбойник был живуч.

Ян, случайно оказавшийся у Хорьковых, сделав перевязку, обратил внимание, что у беспризорника, стоявшего у дверей и с любопытством все рассматривавшего, тоже были в крови и лицо и руки. Ян спросил, что с ним.

Из рассказа мальчугана выяснилось, что он – один из уличных приятелей Крака – с опасностью для собственной физиономии отбил его у хулиганов.

Не удивительно, что ребята и Ян, окончив перевязку Краку, заинтересовались его защитником.


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации