Читать книгу "Гуси, гуси… Повесть о былом, или 100 лет назад"

Завтра свадьба

В доме Ашниных приготовления были почти завершены. Приданое, как все невесты на юге России, Манечка начала готовить с четырнадцати лет. Дело это неспешное, кропотливое, требующее немалой фантазии и значительного умения. Да ведь и вечёрки для этого собирались.

У Ивана Осиповича была, конечно, одна забота… Дело в том, что свадьбу решено, как и водится в тех краях, играть в доме жениха, а уж второй день – у невестиной родни. По рукам, когда, били и все детали свадебные обсуждали, Евдокия прямо сказала:

– Ты, Осипыч, как хочешь, а я ведь борелевскими мельницами не владею и кладов серебряных до сих пор не находила. Так что, столы едой накрою – не стыдно будет всей родне отгулять, и вашей, и нашей. А вот выпивку мне не потянуть, так что, готовь в приданое деньжат. Второй день, оно конечно, твой. Да ведь сам знаешь – он, куда как, полегче – гостей едва ли четверть приходит.

Осипыч рублей двадцать пять в укладке имел, что извозами накопил, но ведь и зима-то только начиналась. Надо ж было думать не только, как свадьбу сыграть достойно, но и о тех дочерях, которые с ним эту зиму жить будут, а то, по три-четыре дня, и без него. Хотел он, было, к купцу Арефьеву, в долг просить, да хорошо, Маняша его успокоила. Ей Груня, двоюродная сестра, на сватанье успела золотой вложить в руку, в подарок преподнесла. Вот его и отдала невеста отцу. Деньги были немалые, их уже на всё хватало.

– Манечка, может, себе оставишь? – спрашивал её отец, – вы ведь жизнь только начинаете, на хозяйство пригодится.

– Не надо, батюшка, печалиться об этом. Я же не в бедный дом иду, не Христа ради просить. Зато вы в долгах не будете. А то, сам знаешь, у Арефьева занял червонец, через год верни полтора.

– Ну, спасибо тебе, – расцеловал её отец.

Часам к одиннадцати стали подходить подруги. В обычаях деревни было, что в доме невесты подруги на последний девичник собираются. Мать её должна их встретить и чаем угостить. Они невестины наряды разбирают, если нужно, подгоняют что-то, украшения прикидывают, к тому, к другому одеянию, песни венчальные поют – это вечер прощания с девической жизнью. У Манечки Ашниной матери уже шесть лет, как не было. В таком случае невеста идёт с подругами на кладбище и просит у покойницы благословения. Так и Манечка отправилась со своей крёстной матерью и четырьмя, самыми близкими, подружками на южный край деревни, где в кленовой роще, среди могил других деревенских, была и могилка её матери.

Подошли к кованой оградке, очистили могилу от снега. Все стояли у оградки, а Манечка встала на колени у могильного холмика, перекрестилась и тихонько запела:

Что ж ты моя маменька, рано в путь собралась?

А я, горемычная, да без тебя осталась?..

Никогда не слышанные слова сами рождались в её голове и с плачем выплёскивались наружу. По покойникам в деревне испокон веку причитали. Были в Нижней Добринке две старушки, которых специально, за деньги, вопить приглашали по покойникам. Те знали старинные причитания, доставшиеся им от их бабок. А вот таких, как сейчас получались у Манечки, не знал никто.

Что ж ты всю свою красу

Растеряла, маменька,

Что ж ты к Богу-Господу

Собралась так раненько?

Если поутру роса

На траве по ямочкам —

Это плакали глаза

Нашей милой мамочки.

Мы ж твои три сироты,

А ты ушла на Небушко,

Чтоб с небесной высоты

Послать детишкам хлебушка.

Жизнь без мамы – лебеда,

А с мачехою боязно,

Без тебя совсем беда —

Холодно да горестно…

Так причитала и плакала Манечка, не задумываясь, – слова сами складывались в печальную песню. Видно, музыкальность была ею впитана с молоком покойницы-матери, которая певуньей было первой на Гореловском краю Нижней Добринки, а уж в частушках никто не мог её перепеть. Казалось, они из неё сами сыпались.

Когда Манечка поднялась с колен и вытерла слёзы, крёстная перекрестила её иконой Божьей Матери и благословила на венчание.

Домой шли все неспешно. Благо, и погода была, как по заказу. Светило солнышко, сверкал свежий снег, сосульки с крыш чуть подкапывали. Иван Осипович встретил их радушно.

– Ну, девицы, раздевайтесь, намёрзлись поди. Я вот самовар вздул для вас, только что закипел. Давай, крёстная, командуй, чтоб девчонки не скучали. В буфете наливочка да пряники, еда какая – в печи, а кое-что в погребе. А я не буду вам мешать. У вас свои разговоры. Мужику тут делать нечего, да и надо ещё похлопотать по завтрашней свадьбе. Не каждый день дочь замуж отдавать приходится.

Он накинул свой ямщицкий армяк, меховую шапку и вышел из избы. Девушки защебетали. Захлопотали, стали накрывать на стол. Подошли ещё подруги, и начался последний девичник, со смехом и слезами, с песнями весёлыми и грустными. Всем верховодила крёстная, она же и баньку затопила. Подруги помогли Манечке воды из колодца натаскать, а потом под руки, с песнями, проводили её в парную. Там и вениками били, и водой ледяной отливали, и квасом холодным потчевали. Крёстная же зорко следила за происходящим. Подруги подругами, а не дай Бог, кто позавидует и заговорённую шпильку или булавку в рубашку невесте воткнёт, а ещё, того хуже, в косу приладит. Поминай, как звали тогда – семейное счастье.

В это время у дяди Фёдора Турчонка собрались на мальчишник парни. И розового сала, и пшеничного хлеба, квашеной капусты да огурцов было на столе вдоволь. Турчонок выставил на стол большую корчагу браги, и пошло веселье с разговорами.

Митяй хотел, было, у матери в доме вечерину устроить, да Евдокся их шуганула:

– Нечего мне тут грязь до полуночи носить и посуду пачкать. Завтра свадьба, а я только и буду, что у корыта стоять да тарелки с мисками за вами намывать.

Хорошо, положение спас дядя Фёдор, опять же, завтрашняя должность обязывала. Он назначен «тысяцким» и был начальником свадебного поезда. Да ещё много обязанностей было у «тысяцкого», скажем, покой молодых охранять до утра, когда проводят их в спаленку, невестину рубаху всей родне предъявлять и красный флаг поднимать. А не дай бог, невеста нечестная – в ложках для невестиной родни дырки вертеть, чтоб свой позор чувствовали.

Он свою избу предложил, так у него и собрались. Тут же, после кружки браги, и планы по завтрашнему свадебному поезду строить начали и должности делить. Первое дело – это ведь «дружку» назначить. Егорка всем телом подался к Митяю, когда тот начал: «А в дружки я беру… – и плюхнулся на скамью, когда услышал конец, – Савку».

– Отчего же Савку, Митя? Это ведь мы с тобой на вечёрки ходили, через меня ты и с Машей познакомился, да и родня мы, хоть и дальняя.

– Ты извини, Егор, – улыбнулся Митя, – в дружках быть – дело серьёзное, тут ведь и защиту молодых нужно организовать, и порядок среди гостей наводить, а Савка и постарше, и покрепче тебя будет. Да и основательнее он. Видал я его в деле на борелевской мельнице, где он мешки с мукой оттаскивает и рядном вяжет… а ещё на кулачках. Да ты не журись, будет тебе должность. Назначаю тебя его помощником, будешь в «полудружьях» ходить. Тоже должность – знай, не зевай. Доведётся тебе и венец надо мной держать, и на гармошке, на свадьбе, играть, и с девчонками плясать. Самая должность для тебя.

Насупившийся, было, Егорка улыбнулся и крепко обнял Митю.

– Я знал, что ты обо мне вспомнишь. Я за тебя в огонь и в воду. Только скажи – расшибусь, а всё сделаю.

Назначили в «верховую дружину» тех, кто побогаче и нескольких лошадей имел, которых бесхлопотно можно в свадебном поезде задействовать. Из тех же, кто охотой баловался, свои или отцовские ружья имели, назначили «стрельцов». Они пальбой из ружей должны были злую силу отгонять и создавать впечатление общей мощи. Так что, кроме родни, Митиных друзей, во главе с «тысяцким», было человек пятнадцать. По домам разошлись уже за полночь.

Золотой пятирублёвик

Девичник у Манечки был в самом разгаре. Девушки-подружки грели большой латунный самовар, который отец невесты привёз о прошлый год с Нижегородской ярмарки. В это время в дверь дома кто-то постучался. Песня смолкла, и все замерли в ожидании. В отворённую дверь вошла Груня, двоюродная Машина сестра.

– Извини, Машенька, что с опозданием, дел дома – невпроворот, но лучше поздно, чем никогда…

– Ой, Грунюшка, хорошо-то как, что пришла, – бросилась к ней на шею Маша. Они расцеловались, и молодая женщина сняла с себя цветастый платок и запорошённый снегом расшитый полушубок. Подарила она Манечке пять золотых рублей. Ей место тут же освободили, и она села на скамью рядом с невестой.

– Чего, девушки, грустим? Не на чужую сторону, Манечка, тебя выдаём, стоит ли печалиться? Жених у тебя видный, любит тебя. Мамаша у него, конечно, не сахар, но и не зверь какой. Да и Митя тебя в обиду не даст. Если что, ты у меня поспрошай, что и как. Я тебе всегда подскажу. Вытри-ка слёзы да налей мне наливочки, выпьем за твои девичьи проводы.

Девушки зашумели, задвигались. Кто наливочки себе налил, кто чаю из самовара. Выпили по рюмочке, Маша вытерла слёзы и заулыбалась.

– Спасибо за подарок, Грунюшка. Расходов-то больно много. Отец уж хотел кобылку продавать, чтоб взнос на свадьбу сделать, а тут и обойдёмся.

– Да что ты, Манечка, что говоришь-то? Если не я, кто вас выручит? Кто вам меня роднее? Ты лучше послушай, как мне этот золотой достался. Да и вам, девчата, интересно будет, не всё же песни грустные петь…

Дело было летом пятнадцатого года, в середине июля. Барин наш, Валерий Николаевич, приехал отдыхать в поместье, а с ним барыня с двумя детьми. Сын его, Аркадий – гимназист, восьмой класс как раз окончил, с сестрой Леночкой, тоже гимназисткой, только пятого класса, в этот раз вместе приехали. У детей летние вакации были. Ещё гувернёр с ними, Мироныч. Со станции их Сергей и Андрюха Варенцовы привезли.

Отдыхали они по-простому. Кухарничала у них Стеша, жена управляющего имением. Они Серёжу и наняли в конюхи, с его лошадями. Платили хорошо, а работы немного. Это ведь не в извозе, чтобы целыми днями пропадать. С утра он со Стешей – на рынок, а управляющий, Василий Семёныч, всё вслед им глядит, глаз не сводит. Известно, догляд нужен. Дело молодое. Серёже ведь двадцать стукнуло. Стеше двадцать два, это ж боле, чем на двадцать годков, разницы-то у них с мужем было, вот он мрачный и ходил, пока они на рынок ездят. Вернутся, а он потом к жене всё приглядывается, как кот на мышь, всё глаза прищуривает. Да ладно, бог с ними, обоими. А я для продажи на рынок большую корзинку зелени каждое утро ношу. Вот и пришло мне в голову – чего на рынок ноги бить, когда до барской усадьбы рукой подать. Они на рынок как-то уехали, а я с корзинкой-то в усадьбу и подалась. Василию Семёнычу свою задумку и обсказала:

– Глянь, – говорю, – уважаемый. Ведь зелень моя не хуже той, что Стеша с рынка привезёт, а то, и посвежее будет, а цену я даже пониже могу взять. Вам, опять же, лошадей зря гонять не надо, а то, говорят, овёс всё дорожает. Али не ровён час, в дороге, что может случиться, греха не оберёшься…

Управляющий намёк мой сразу понял. Глазами сверкнул, но ничего не сказал.

А через четверть часа пара серых в яблоках лошадей, запряжённых в тарантас, подкатила. Раскрасневшаяся Стеша сидела рядом с Сергеем, с корзиной зелени и овощей на коленях. Муж её сразу выложил овощи на скамью и придирчиво осмотрел укроп и петрушку, лучок зелёный и огурцы, томаты да синенькие, морковь да фасоль. Каждый овощ, каждую травку он с моими сравнивал. А я-то уж постаралась, чтоб у меня не хуже было. Всё только с грядочки, да родниковой водой обмыто. Потом про цену поинтересовался, а когда я против рыночной цены на две копейки скинула, вовсе посуровел и объявил своё решение:

– С завтрашнего дня на рынок за зеленью ездить не нужно. Груня всё принесёт. А ежели, мяса или рыбы, нужно будет купить, сам съезжу.

Тут и я голос подала:

– Понадобится, так я вам яичек свежих, али молочка там, а то сметанки – тут же поднесу. Только вы заранее скажите, к утру всё для вас, Василий Семёныч, будет, в самом наилучшем виде.

Стеша, аж, зубами скрипнула, со злости. Известное дело, у неё, кроме кухни да посуды, невелики развлекушки. На рынке хоть можно с товарками словом перекинуться, новости какие узнать. А тут сиди взаперти целыми днями. Но это уж её забота. Серёжа на меня тогда взглянул с улыбкой, а я домой засобиралась.

– Садитесь, – говорит, – барышня, прокачу с ветерком. Из чьих будете? Как вас звать, величать? Сколь годков вам исполнилось, при такой-то красоте?

– Прилуцкие мы, Груней меня зовут. А лет мне полных восемнадцать, под Пасху стукнуло. Недалече тут хата наша, на краю деревни.

– Ничего, хоть и недалеко, всё равно, садитесь. Должен же я знать, откуда нам зелень доставлять будут.

И тут он руку мне подал. Я вспрыгнула с ним рядом, на возчицкое сиденье. Он лошадей подстегнул, и мы помчались, как на крыльях, так, что я, чтоб не вылететь, всю дорогу за него держалась.

– Так, небось, за него и держалась, пока под венцом не оказалась, – съязвила одна из девушек, сидящих за столом.

– А это, милая, не твоя печаль. Тут уж каждый сам разумеет, как за кого держаться. Ну, да ладно, недели через две после приезда господ принесла я овощи, как всегда, а гляжу – что-то не так. Стеша вся взъерошенная, барыня озабоченная, дворецкий Мироныч тоже из угла в угол ходит. Оказалось, со станции телеграмму привезли. Едут, мол, к ним друг барина и его начальник, с жёнами, на недельку отдохнуть. Через три дня в Нижней Добринке будут. Хлопот вдвое добавляется, а прислуги-то боле нет. Где ж её, обученную, взять? Срочно управляющий на неделю нанял посудомойку и поломойню. Стеше дали книгу с рецептами. Велено было учить, что англичане на обед готовят. Друг этот, что должен приехать, человек был не простой, а сам граф Чертков.

– Он любит всё английское, – рассказывала соседке барыня, – говорить предпочитает по-английски, и даже собака у него шотландских кровей, вся волосатая, цвета рыжего с белым и с родословной, как у английской королевы.

А потом барыня Анна Николавна на меня поглядела, да и спрашивает:

– Послушай, Груня, а ты не согласишься у нас в горничных побыть, пока гости не уедут? Я хорошо заплачу тебе.

Я ей в ответ:

– Господь с вами, барыня, я ведь ни ходить, ни говорить по-благородному не умею, как же я горничной-то буду?

– Ничего, ты девушка симпатичная, смышлёная, да и книжки, говорила, читаешь, где же я лучше возьму? Не можем же мы в грязь лицом ударить? Да ты не сомневайся, как нужно подойти, как отойти, когда поклониться, а когда книксен сделать, это тебе Мироныч всё расскажет. Платье мы тебе закажем, в два дня сошьют. До остального сама дойдёшь. Считай, что с сегодняшнего дня ты у меня на службе. Согласна?

Плату за эту работу она мне на день такую назначила, что и неделю с зеленью и овощами к ним бегать – столько не заработаешь. Так что недолго я думала, говорю: «Согласна». И тут завертелась кутерьма. Первым делом Серёжа нас с барыней к портнихе отвёз. Она с меня мерки сняла, с барыней они переговорили. Я ничего не понимала из их слов: «годэ», «декольте», «гофре». Модистка задаток на материю взяла, а меня в имение отвезли и в обучение к Миронычу приставили. Не такая простая, скажу вам, штука в горничных служить. Учил меня Мироныч долго, нудно и терпеливо. По пять раз всё переспрашивал, запомнила ли я. А знать нужно было много всего: кого как звать, как величать. Нужно было не спутать, кто «ваше превосходительство», кто «ваше благородие», а кто просто «господин». Как принести на подносе напитки и закуски, как расставить их по столу, где должна лежать вилка, а где нож, сколько тарелок подавать к завтраку, а сколько к обеду, и когда следует убирать посуду.

У меня голова кругом шла. Когда меня поздно вечером Серёжа домой привёз, родители не знали уже, что и думать. Я как утром в усадьбу ушла – и ни слуху, ни духу. Рассказала им, что мне предстоит. Матушка меня благословила.

– Не посрами нас, Грунюшка, может, это удача твоя. А с господами держи ухо востро, лишнего им не позволяй, а то есть среди них охотники, до сладенького.

На другой день и на третий учёба моя продолжилась. Мироныч меня и ходить учил, и руки держать, и глазами в пол смотреть, если господа к тебе обращаются. С барыней мы учили английские слова. Полтора года, почитай, прошло, а я до сих пор помню, как нужно произносить: «сенкью», «плииз», «ай ноут андэстенд, мисс», «эскьюз ми, сэр». Потом Серёжа платье мне привёз. Мне оно показалось необыкновенно красивым. Из коричневого муслина, до самого пола, и к нему фартук белый кружевной и кружевная заколка для волос. Тут барыня заметила мои стоптанные башмаки.

– Ничего, Груня, я тебе свои туфли дам. Они, конечно, поношенные, но из-под платья будет не разобрать, а тебе должны быть впору.

Я, когда всё на себя надела, да с подносом прошлась, гляжу, барин на меня такими глазами посмотрел, что впору сквозь пол провалиться. Барыня его взгляд заметила и прикрикнула:

– Что-то вы отвлеклись, моншер. Мы сейчас должны решить, подходит ли Груня для роли горничной, а вы прелести её разглядываете.

Барин хрюкнул что-то невразумительное, потом поправил пенсне и с достоинством произнёс:

– Я полагаю, что она вполне справится.

– Значит, так, дело решённое. С завтрашнего дня с семи утра и до той поры, пока не отпустят, ты находишься в усадьбе. Приготовить завтрак и подать его – это твоя обязанность, потом убрать в гостиной. Завтракать, обедать и ужинать будешь в летней кухне, с прислугой. До обеда с Леночкой будешь гулять, и глаз с неё не спускай. За обедом прислуживать будет Мироныч. После обеда можешь отдохнуть, комната твоя будет на первом этаже, рядом с лестницей. Ужин подаёте вдвоём с Миронычем, служите, пока все не угомонятся. Всё ясно?

– Всё ясно, барыня.

Серёжа домой меня повёз прямо в наряде горничной. Когда я с дрожек хотела слезть, спрыгнул, обежал, руку мне подал, говорит:

– Ты такая красивая, как невеста. У меня аж дыханье перехватило. Замуж за меня пойдёшь?

– Пойду. Вот гостей проводим, деньги будут, тогда и замуж можно.

С утра он опять за мной приехал. Как барыне, опять руку подал, чтобы я на коляску ловчей с длинным-то подолом взошла. До полдня в доме суматоха была, потом Серёжа и Андрей с барином на станцию отправились, гостей встречать. Через час приехали. Две пары супружеские, не старые ещё. Друг хозяина, адвокат Адулин, с женой, и графья Чертковы, с которыми сын ещё был, юнкер. Молоденький, высокий, в форме, пригожий такой. И собака с ними, с длинными ушами и волосатым хвостом, жёлто-белой масти, Макбетом звали.

Потом был праздничный обед с водочкой, а после того, как они пару часиков вздремнули, укатили на двух тарантасах осматривать окрестности и искупаться в нашей Медведице.

– Груня, что-то ты до подаренного золотого никак не доберёшься, – заметила одна из подружек.

– Так ведь почти два года прошло, а будто вчера. Уж и свадьба моя была, и Серёжу четыре месяца, как на войну забрали, а всё перед глазами то лето стоит. Ну, слушайте дальше… Прошло дня три, а может, четыре, подаю я им каждое утро на завтрак овсянку, которую варю по самому исконному английскому рецепту. На столе сыр, ветчина. Хозяйка кофе – самолично наливает. Едят все, не спеша, не спеша беседуют, о чём – уж не помню. Только помню, что жуют все как-то скучно. Вот граф Чертков мне и говорит:

– Милая Груня, позвольте вас попросить на завтрак сварить для нас свежих куриных яиц, а то овсянка мне порядком надоела.

Я, конечно, отвечаю, как меня барыня учила:

– Йес, сэр.

А он улыбнулся мне в ответ:

– Да ты прямо, как боцман английского флота. Говори с нами по-русски. Английский мне в Петербурге порядком поднадоел. Мы хотели, чтобы сын наш, Ростислав, английский в совершенстве выучил. Выписали ему гувернёра из Англии и дома даже, между собой, старались по-английски говорить. Но сейчас это ни к чему. Ростислав по-английски говорит, как по-русски, к тому же, он и дома-то не живёт, а в казарме Александровского военного училища. Так что не утруждай себя иностранными словами. Хорошо?

Я смутилась:

– Как скажете, барин. Может, ещё чего к завтраку хотите?

– А вот творожку бы свежего, да со сметанкой, чтобы ложка в ней стояла, можешь достать?

– Конечно, будет вам и то, и другое.

– Тогда, вот ещё что. Раз уж завтрак по моему вкусу будет, принеси свежесбитого маслица. Горчицу ароматную можешь сделать?

Я кивнула головой.

– Значит, на столе, чтоб, горячий хлеб был, свежее масло, горчица и яйца. Да яйца, смотри, в мешочек свари, я другие есть не буду.

Вечером я отпросилась пораньше, чтоб всё успеть. Горчицу сотворить – дело нехитрое. Масло, сметана и творог у нас в погребе всегда были, а вот как сварить яйца в мешочках, и почему граф других не ест, мне невдомёк было. Спросила у Стеши, но она об этих яйцах, в мешочках, и слыхом не слыхивала. Делать нечего, лицом в грязь мне ударить было нельзя. Побежала я к тёте Полине, мешочки для яиц шить. Только у неё, из всей нашей родни, швейная машина «Зингер» была. Хорошо, за месяц перед этим на ярмарке они её с мужем купили. Прибежала я к ней, так и так, говорю, надо мешки эти проклятые шить. Она у меня спрашивает:

– А сколько?

– Сама посчитай: барин, жена его, сын и дочка, значит, четверо, потом граф, с женой и сыном – ещё трое, всего семеро, да адвокат с супругой – девять получается, а каждый по два яйца на завтрак ест. Всего, стало быть, восемнадцать мешков. Для ровного счёта сошьём двадцать, вдруг кому ещё захочется.

Хорошо, я у Стеши шёлковых лоскутов выпросила, да у тёти Поли кое-что нашлось. Мы до полночи с ней эти мешочки шили. А чтоб из них яйца не вывалились, к каждому мешочку пришили завязочки из тесьмы. Утром я яйца в эти мешочки разложила и поставила в кастрюле вариться. Сама скорей на стол накрыла: белый хлеб, только что из печи, творожок из погреба со сметаной, масло сливочное, утром сбитое, так на хлеб и просится. Горчичку я свежую взбила и в хрустальную розетку определила, редиску розовую, горкой, в фарфоровую миску, лучок, укропчик, огурчики пупырчатые по блюду разложила, приборы серебряные всем. Всё честь по чести. Начали на завтрак господа собираться, а я скорей на кухню. Шумовкой яйца в мешках из кастрюли выловила, на блюде по цвету их разложила. Внизу в голубых мешочках, потом в красных, в белый горошек, а сверху жёлтые. Вот, думаю, красиво получилось. Уж теперь-то я точно угодила. С этим блюдом я гордо в гостиную вошла.

Все уже сидели за столом, уплетая всё, что я для них приготовила, и оживлённо беседовали. Вдруг граф обратил внимание на меня – с блюдом в руках, сияющим разноцветьем шёлка. Рот у него приоткрылся от изумления, и он, силясь проглотить кусок, начал тыкать в мою сторону ножом, который держал в руке. Барин с женой сидели спиной ко мне и не могли оценить зрелище. Они обернулись по жесту графа, у которого изо рта, как у лошади, висел зелёный пучок лука, и оба выпучили глаза… В воздухе повисло молчанье. Потом барин, с трясущейся челюстью, выдавил из себя:

– Груня, это что?

– Их превосходительство заказали яйца в мешочках, – с этими словами я поставила дымящееся блюдо на стол.

Тут раздался такой хохот, какого никогда я не слышала и, наверное, в жизни не услышу. Хохотали все, начиная с графа и кончая Леночкой, с которой мы вчера ещё играли в крокет. У адвоката даже слёзы полились из глаз. Продолжалось это минут, наверное, десять, не меньше. Граф от смеха начал икать, а жена хлопала его по спине. Гимназист, сын нашего барина, даже сполз от смеха на пол и лежал на спине, хохоча во всю глотку и дрыгая ногами. С нашей барыней, похоже, началась от смеха истерика. Я растерялась совершенно. Ожидала, что меня похвалят, ну, на худой конец, не скажут ничего…

Барин вновь открыл рот и спросил:

– Кто тебя надоумил?

– Сама я всю ночь шила.

Ответ мой вызвал новый взрыв смеха. Сквозь смех, вытирая слёзы, граф выговорил, обращаясь к барину:

– Где ж вы такую сообразительную горничную раздобыли? – и снова залился смехом.

Это было выше моих сил, от обиды я закрыла лицо фартуком и с рыданиями выскочила из гостиной. В своей комнате бросилась на кровать, зарыв лицо в подушку. Минут через пятнадцать в комнату ко мне вошла барыня и тронула меня за плечо.

– Груня, приведи себя в порядок, все ждут тебя в гостиной.

– Не пойду я, барыня, и не уговаривайте. Такого позора в жизни не испытывала. Вы снова поиздеваться надо мной хотите?

– Господь с тобой, мы все по-доброму к тебе относимся. Вытри слёзы и пойдём. Отказ невозможен.

Я кое-как привела себя в порядок, напудрила по-быстрому нос, и мы с барыней опять пошли в гостиную. Я не смела поднять глаза. Но никто уже не смеялся. Барин подошёл ко мне, приобнял за плечи и поцеловал в лоб.

– Спасибо тебе, Грунюшка, за вкуснющий завтрак, ты молодец. А ещё, извини нас, Груня, что смеялись, но, честное слово, меня в жизни так никто не веселил. Думаю, когда приедем в Петербург, если я поведаю в клубе, за вечерним бриджем, что тут приключилось, это будет самая весёлая история, произошедшая с нами летом.

Потом он порылся в жилетном кармане, достал золотой пятирублёвик и протянул его мне.

– Спасибо за доставленное удовольствие, в жизни так не веселился. А на нас – не серчай.

Я им чуть было не сказала, что, если они по пять золотых рублей каждый день давать будут, могут смеяться хоть всю неделю.

– Груня, как же ты управилась – и за Серёжу замуж вышла, и денег хватило свадьбу сыграть, и эта монета неистраченная осталась? – спросила у сестры Маша.

– Слушайте дальше… Через три дня после истории с яйцами всё и случилось. Рано утром барин с друзьями, взяв ружья и собаку, на дрожках поехали в степь пострелять перепелов. Они ездили уже охотиться, но, видно, стреляли не успешно. Всё равно, довольнёхоньки, а разговоров-то сколько! В этот раз и сыновья с ними напросились, и юнкер, и гимназист. Хозяйка и говорит:

– Сегодня у нас получается, вроде, прощальный вечер. Не знаю, что уж охотники привезут, может, и готовить нечего будет, а поужинать мы должны, как следует. Поэтому ты, Груня, раздобудь гуся, чтобы был хорошо откормленный, а Стеша на ужин его приготовит. Да не просто зажарит, а чтоб по французскому рецепту. Мироныч подскажет, ежели, что неясно будет.

Я скорей в деревню, к немцу Гроссману. Известно, у него самые большие и откормленные гуси, лучшие по всей Нижней Добринке. Обсказала ему, что и как. Питер Францевич сам гуся выбрал и на телеге в имение повёз.

К вечеру баре с охоты вернулись. Наскоро перекусили и уселись в карты играть. Не знаю, что за игра у них была, только играли по-крупному и расплачивались серебром и золотом, а то – «екатеринками». Я это видела, потому что не один раз им по рюмке водки со льдом приносила и солёного огурчика с чёрным хлебом, закусить, а то малинового кваску. Выигрывал всё больше наш барин, Валерий Николаевич. Но, видно, у тех двоих денег куры не клюют, поскольку они расплачивались, не моргнув глазом, а нам-то на такие деньги не один бы год жить. Бумажные деньги наш барин в портмонет складывал и за пазуху убирал, а монеты в жилетные карманы засовывал, золотые и серебряные – отдельно. Кончили они игру, по саду походили, тут и ужинать позвали.

Гуся мы со Стешей вдвоём тащили. Одной бы мне не унести. Зажаренный, с румяной корочкой, начинён был кашей с черносливом и яблоками, с грецкими орехами и какими-то травами. Гусь был – просто на загляденье. Мироныч разделал его по всем правилам, и пир получился настоящий! Все за здоровье хозяина и хозяйки выпивали да жалели, что завтра на Петербург нужно отъезжать. Водки было вдосталь, и шустовской рябины – тоже, так что нагрузились они, как следует, и по комнатам стали расходиться. Я тоже, было, в свою комнату направилась, а барин меня за руку возле лестницы поймал, да и говорит:

– Грунюшка, пить хочется, ужас как. Ты не могла бы мне показать, где малиновый квасок хранится, которым ты нас потчевала. Уж, так хорош, ничего вкуснее в жизни не пил.

– Так это в погребе, в крынке на правой полке.

– А ты проводи меня, я сам не найду.

Мы и пошли, а уж стемнело. Сверчки поют, собаки в деревне перебрехиваются, а двор окна усадьбы подсвечивают, так что дорогу, если знаешь, разобрать можно. Да я керосиновый фонарь «летучая мышь» взяла. И идти-то недалече, сразу за конюшней сеновал, а там погреб. Вот мимо сеновала проходим, а он за руку меня туда и втащил, и дверь за собой прикрыл. Я, было, испугалась:

– Что с вами, барин, – говорю, – что это вы задумали?

А он меня обнял, одной рукой за грудь тискает, другой – фонарь у меня забрал и на пол поставил.

– Тихо, – говорит, – Грунюшка, полюби меня, я тебя озолочу. Мы через три дня тоже уезжаем, когда же я тебя снова увижу?

Я его оттолкнула, хотела выбежать, а он меня поперёк живота обхватил и на сено повалил. Придавил меня сверху, ладонью мне рот зажимает. От самого водкой пахнет, да ещё потом, как от собаки… Сопит, и трясётся весь, и по платью шарит, застёжки ищет.

Вдруг дверь открылась, слышу Серёжин голос:

– Это что же ты, барин, делаешь?

Мне дышать вдруг легко стало. Это он его за ворот пиджака от меня оттащил. В свете фонаря вижу – барин вскочил, бросился, было, на него с кулаками, а Серёжа вилы из сена выдернул и ему к шее приставил.

– Молись, барин, заколю.

Тот стоит, к стене прижавшись, побелел весь, а вилы аж в шею ему впились, даже кровь показалась.

– Не делай этого, – говорит, – Сергей, одумайся, ведь на каторгу тебя за убийство отправят.

– Ничего, – тот отвечает, – с учётом обиды моей невесты лет десять дадут, не более, да я там ненадолго задержусь, с каторги тоже бегают. А уж друзья мои красного петуха на усадьбу вашу точно пустят. Аль забыл, как в соседней губернии барские усадьбы в тыща девятьсот седьмом полыхали?

Тот трясущимися руками начал из карманов жилетных деньги на землю вытряхивать.

– Серёжа, я не знал, что она невеста твоя. Прости, ради Бога, бес попутал. Вы же и не объявляли о помолвке никому.

– Молись, барин, что этого не видел никто, а то проткнул бы я тебя, как жука навозного.

Барин за пазуху полез, портмонет достал, а из него сторублёвую ассигнацию протягивает, возьми, мол. В это время дверь отворилась настежь, вошла барыня Анна Николаевна с управляющим.

– Что происходит? – закричала она. – Моншер, мы тебя обыскались, а ты здесь.

Серёжа, как услышал, что дверь открывается, вилы в сторону отбросил и на колени рядом со мной встал, я тоже приподнялась. Стоим оба на коленях, а барин, растрёпанный, со сторублёвкой в руках.

Серёжа меня за руку схватил и барыне говорит:

– Мы у Валерия Николаевича благословения на свадьбу просили, так он нам сто рублей хотел подарить.

– Это правда, Груня? – строго меня спросила барыня.