Текст книги "Арлекин"
![](/books_files/covers/thumbs_240/arlekin-200099.jpg)
Автор книги: Евгений Пинаев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
2
Внешность Володьки, Владимира Алексеевича, само собой, не имела никакого сходства с классическим персонажем комедии дель арте. Настоящий Арлекин, как я понимаю, хитрец, проныра и везунчик. Таким он, по крайней мере, изображен у Сезанна. А Володька? Быть может, только везунчик. Опять же за счет чего? То-то!.. В довоенную пору… я не мастер на словесные портреты… был Володька не высок, но и не то чтобы низкоросл. Круглолиц был, но не скуласт. Не красавец, но… В общем, здоров, как бык, и жилист, как черт Грузен при этом, но, опять же, не толст. Внешность – сплошные противоположности, но соразмерные. И лишь одно не вызывало сомнения и определялось тогдашним словечком «моща». Силенкой наградил Володьку батька-кузнец, любовь к морю внушил Каспий, возле которого прошло его детство.
Теперь о происхождении Арлекина. В том смысле, откуда есть пошло это странное прозвище.
Владимир Алексеевич может обижаться на меня, но и по сю пору я считаю истинной виновницей этого прозвища его Красотулю. В ту пору еще не его, но Красотуля, между прочим, Володькино словечко. Так он зовет жену, так и я буду называть ее впредь, тем более присутствовал при знакомстве.
Мы пробирались узкой улочкой.
Солнце успело сплюснуться о горизонт, но капитан углядел за оградой двух фыркающих котят. Рыжий лупил черного, но было ясно – игра. Володька швырнул в них щепку и рассмеялся от полноты чувств: имелась у нас в тот день какая-то удача.
– Лопес! Бонифаций! – послышалось из-за кустов инжира. – Быстро ко мне, а то шляются здесь разные хулиганы!..
Мать честная!.. Краса-девица с умопомрачительной косой толщиной в перлинь! Впрочем, все остальное тоже впечатляло.
– Вот так красоту-уля… – шепнул Володька и громко отчеканил, что означало приказ: – Поторопитесь на вахту, старпом, а я задержусь для выяснения зоологического феномена: отчего один котофей что закат в пустыне, а другой черней черноморской ночи. Это ваши, гражданка? Лопес и Бонифаций!.. Оч-чень мило… – перемахнул через штакетник и был таков.
Через неделю весь городишко знал о состоявшемся знакомстве. И город мал, и Володька-капитан – фигура.
Несколько слов о городе.
До войны – заурядное зрелище: хаос домишек, гавань, маячок, мол и приземистый пакгауз, крашенный словно бы яичным желтком, и основная достопримечательность – славный особнячок управления порта. Фасад его, с претензиями и финтифлюшками, браво выпячивался на площадь, где торчали обшарпанный фаэтон Гони Султана, фотосарай «Артельсоюза» и самый большой в округе духан. Домишки мостились на горе и стороной сползали к «эспланаде» набережной с пыльными вазонами, утыканными окурками. Имелись речка и овраг именовавшийся «ущельем», но становившийся им в горах за лечебницей-санаторием, где работала санитаркой Красотуля. Тамошние пациенты и ее подопечные обладали, кроме болезней, пристрастием к всевозможным маскарадам. Обычно гуляния старались приурочить к празднованиям официальных дат, а также к дням заезда – отъезда отдыхающих. В такие дни эспланада буквально преображалась.
Теперь немного о капитане.
Я уважал его за мастерство. Азартное, но без рывков и реверсов, которых, как известно, не любят ни механики, ни механизмы. Понимал машину нутром. Нервом чувствовал скорость, инерцию и предвидел, как откликнется буксир на десяток добавленных или сброшенных оборотов, как поведет себя при малейшей перекладке руля. Это было искусство, а оно есть красота, помноженная на характер. Конечно, это мое личное понимание.
Другая деталь, необходимая в дальнейшем и в то же время дающая новые сведения о характере Володьки-капитана.
Не помню, из-за чего вышел спор, но ударили по рукам, что Володька за год овладеет английским. В совершенстве! Ударили и забыли. Все! Кроме него. А ровно через год… «Хау ду ю ду, мистер Браун?», как пели в те времена. «Мистер Браун», кажется, главврач санатория, так опешил, что вместо проигранных пяти выставил десять дюжин пива. Пиво – ерунда, но каков Володька?!
Как выяснилось, Володька лукавил. Сам и признался, что начинал не на пустом месте. Мальчишкой сдружился с американским негром Джо Иморе, который «сбежал с электрического стула» и оказался аж на Каспии! Облюбовал парусную шхуну «Два друга», где и встретился с Володькой. Как могли, так и учились друг у друга языкам. Джо – по необходимости, Володька – из любопытства, которое помогло в Институте водного транспорта не болтаться среди отстающих, а сейчас выиграть пари. Конечно, капитан поделил расходы за угощение, но изучение английского не оставил. Втянулся. Во-первых, прекрасное занятие в нашей дыре, во-вторых, где еще найдешь такого учителя, каким оказался капитан порта старый морской бродяга и полиглот? И он вцепился в ученика обеими руками! «Ставил» произношение, шлифовал слух к идиомам, искоренял остатки американского сленга, приохотил к английской классике, особенно к Шекспиру.
Итак, каким же образом Володька-капитан стал Арлекином?
…Близился к концу последний предвоенный декабрь. Наступление Нового года предполагалось отметить грандиозным маскарадом на эспланаде. Красотуля превращалась в Пьеро. Суженому досталась роль Арлекина Володька страдал, но противиться не мог и сам, своими руками пошил костюм, который навсегда как бы прирос к его шкуре в виде прозвища.
В канун Нового года на побережье обрушился свирепый норд-ост, заставший буксир южнее Сухуми. Кораблик нашел какую-то щель, куда и забился, но я-то… Я сломал ногу и валялся в каюте, прикладывал примочки на многочисленные синяки.
Капитан воспрянул духом: если шторм продержится хотя бы несколько дней… В такую погоду не до маскарада, и, значит, появилась надежда избавиться от насмешек. Да-да, шторм – это избавление! И мой командир в самом радужном, в самом новогоднем расположении духа отправился на почту, чтобы известить родной порт и, если удастся, возлюбленную о состоянии буксира и его координатах, имеющих быть в настоящее время и, может быть, в новогоднюю ночь.
Дребезжали стекла в окнах почты, Володька надрывал связки:
– Алло-алло, управление порта! Раечка? Май герл, передай руководству, что вверенный мне буксир гордо стоит у причала! Да-да, ты правильно мыслишь: мы не утонули, более того… Что значит ближе к делу?! Принимай: сопротивляясь напору стихии, бодро держимся на поверхности родного моря и шлем братскому коллективу таких же успехов в выполне… Стоп! Это записывать не нужно! Ты не записываешь? Молодец, Раечка! Если не трудно, передай Красотуле мое сожаление-огорчение, но, кажется, мы не успеем на эспланаду, и я не смогу принять участие в карнавале! Что-что? Торчали рыжие усы? На карнавале, под сенью ночи? Оч-чень возможно, что мы все-таки успеем! Так и передай: успеем!
Успеем!.. Разве он знал? А шторм-то и впрямь пошел на убыль. День он еще куролесил на пространстве от Новороссийска до Трапезунда, ночь миновала и так и сяк, а утро тридцать первого декабря застало буксир в море.
…Небо прояснилось. Пронзительно-колкие звезды застыли над гребнем хребта. В черном стыке берега и моря оранжевым глазом подмигивал маячок: «Нагулялись? Подходи. Нагулялись? Подходи!» Капитан поправил на мне одеяло и вздохнул:
– Пора готовиться к маскара… Тьфу, к швартовке. Но все равно: «Хау ду ю ду, Красотуля? Твой Володька напялит тряпки Арлекина, чтобы у Пьеро упаси боже! – не испортилось настроение». Так-то… Если б хоть ты был на ногах, Федя. Волна-то порядочная, а в рубке не штурман – пацан.
– А ты не спеши с переодеванием… Успеешь.
– Хо-хо! А ты взгляни на часы – сколько осталось? То-то! И я обещал, а если обещал – тресну, но сделаю!
Дальнейшие события излагаю по рассказам очевидцев.
Ветер ослаб, но море, раскочегаренное норд-остом, швыряло буксир, как мандариновую корку. Заметно потеплело, на эспланаде – не протолкнуться. Буксир заметили. Таращатся и ждут.
На причале, к которому из последних силенок стремился буксир, два портовых матроса горланили песни и передавали из рук в руки обмякший бурдюк. Только они не оборачивались к морю, только эти двое не слышали хриплого гудка.
Капитан увидел метнувшийся на берег бросательный конец и припал к иллюминатору: «Молодец, боцманюга! Смотри-ка, изловчился и выбил изо рта этого абрека горлышко бурдюка!» Лишь теперь швартовщики повернули головы и вскочили, сообразив, что праздник праздником, а дело делом, и нужно принимать пароход, если принесло с моря какого-то психа. Выволокли швартов на причал и потащили к ближайшей тумбе. Тащил, собственно, один. Второй не смог расстаться с бурдюком. Этот руководил. Плелся за товарищем, помогая советами и жестами.
Капитан всматривался в берег, не ведая, что уже началось его превращение в Арлекина.
…Волна поддала в днище – буксир взбрыкнул и рванул швартов. Матрос напрягся, уперся ногами, но разве осилить даже и сильному мариману мощь законов природы? Нет и нет. Второй рывок был слабее, но он и сдернул абрека в море, а друг его бросил бурдюк и так резво сиганул на помощь, что едва не угодил под форштевень.
Судно могло раздавить людей, а мальчишка в рубке растерялся. И тогда… на палубу выскочил Арлекин.
Позже он каждый раз смущался, вспоминая, КАК ВЫГЛЯДЕЛ со стороны. А в ту минуту…
Боцман свесился за борт и ловчился ухватить абреков за волосы. Они, кстати, так и остались в памяти людей как абреки, а в ту пору были нормальными претендентами в утопленники. Капитан не стал мешать боцману в спасении на водах. Выскочил, рванул рукоятку ленточного стопора и под грохот якорной цепи крикнул штурману:
– Лево руль! Самый полный назад!
Нос клюнул влево и замер, но теперь заносило корму. Капитан еще потравил якорь-цепь – буксир попятился от стенки. Полоса воды ширилась, подоспевшие люди вытаскивали абреков на причал. Боцман выбирал трос из воды, готовился к новой швартовке.
– Арлеки-иии-ин! – раздался голосок Красотули, не знавшей, что творит акт превращения, что с нынешнего дня к Володьке приклеится это прозвище. Даже сочинят песню про Володьку-Арлекина.
Да-а… Все так и будет.
Весной они поженились, а летом началась война.
Я ничего не слышал о нем, пока не попал в медсанбат и не оказался на попечении… Красотули. Она заштопала мне простреленное плечо и рассказала о муже то немногое, что знала. Уже капитан-лейтенант. Дважды тонул. Теперь в морской пехоте, но где? Давно никаких известий…
Мы встретились. Все-таки встретились на Корабельной стороне, в обугленной Аполлоновке. Короткой была та встреча. Взвод Арлекина уходил в бригаду Потапова на Макензиевы высоты. Я рассказал о встрече с Красотулей, он скупо о гибели буксира и смерти боцмана, последнего, не считая, само собой, нас двоих, из довоенной команды. «В тот день, Федя, и меня отметило в первый раз – везунчик!.. Да-а… Но, думаю, не зря поливаем землю парной кровушкой. – В глазах Володьки мерцали холодные льдинки. – И если чайки действительно матросские души, то флотская доля велика есть на весах будущей победы…»
Со стороны Бартеньевки наползали копоть и дым, небо напоминало голенище солдатского кирзача, осилившего сотни верст бездорожья. Тусклое солнце, похожее на медную заклепку, едва светило сквозь хмарь и мглу, сквозь дым и копоть…
Погано было на душе. Муторно было.
Володька понял мое состояние. Ведь и его – не лучше – Не журысь, старпом, и помни: за нами не заржавеет, – ободрил, подымаясь: под древней аркой показался расхристанный грузовичок. Капитан-лейтенант скомандовал посадку своей полосатой пехоте. – Помни, Федя! – крикнул из кузова. – За нами не заржавеет!
3
не зная горя, горя, горя,
в стране магнолий пле-ще-т мор-ре…
Голос певца меланхоличный, бесстрастный. Есть, правда, ностальгическая хрипотца – выжимает, стервец, слезу. На нее и работает. Вот и Арлекин подмурлыкал: «И на щеках играет кровь!»
– Вспоминаешь карнавалы на «эспланаде»? – предположил я.
– Иногда… Потому что за ними следом война. А я, Федя, сыт ею по горло. Я не жалуюсь. Мы были обязаны пройти через это. Просто мне кажется, что я всегда попадал в самые дерьмовые ситуации.
– Многие попадали… – осторожно вставил я.
– Конечно… Но у каждого солдата – СВОЯ война Или не согласен? Я, Федя, с некоторых пор и книг про войну не читаю, и фильмов не смотрю: сидит в печенках. Э, да что там! Что ни тронь – везде больно. Вот им бы, – он кивнул на обрыв, где заливался магнитофон, – полезно бы это понять. Только понять, а не так, как те… – Он куда-то кивнул седым затылком. – Как те, за горами, за долами… Только понять, чтобы не испытывать на своей шкуре. Она у россиян хотя и дубленая, но вовсе не обязательно снова испытывать ее колотушками.
Замолчал Арлекин. Молчал и я. Да и что скажешь? Если обобщать до понятий, то воевали не мы – вся страна. Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой… Да-а… Нынешние солдаты, те что воюют, в ином положении. Их горстка. Большая, но горстка в чужом краю. Они знают, что когда умирает друг, кто-то, быть может, их ровесник, весело смеется, сладко пьет-ест, обнимает, ворует, не может нахапаться, нажраться и уж конечно не думает о далекой и близкой стране «за долами, за горами»
– Володя, нас они уже не поймут. Мы для них – плюсквамперфект. Но если поймут ровесников, прошедших через ЭТО, что ж… Господи, неужели в человеческой смерти есть какая-то польза?!
– Польза… Полезна, но необязательна, только смерть солдата, умирающего за свою родину, все остальное… – Он умолк и вдруг негромко запел:
The submarine boats will silently hail us.
The polar hell depth is our grave
The only reminder of dead gone sailors
A farewell wreath on the wave
Мне далеко в английском до Владимира, но все ж таки язык я знаю достаточно хорошо, чтобы разобрать, о чем песня. Пел Арлекин о подводных лодках, что молчаливо поприветствуют нас в глубинах полярного ада, где наша могила. Единственным напоминанием о мертвых матросах будет прощальный венок на волне. Что-то в этом роде.
Потом Арлекин продолжил по-русски. Наверное, сам и перевел.
Мы ставим на жизнь, но не в покер, а в драке
Коль банк не сорвем, то заглотим крючок.
Земля не сверкнет нам маячной слезою,
Блеснет перископа смертельный зрачок…
– Федя, есть у меня приятель – соседский мальчишка. Хороший пацан, а фильмы про войну тоже не смотрит. Документальные фильмы. Скучно ему: бегут, падают, умирают. Словом, ничего на экране не происходит. Я и подкинул ему такое воспоминаньице… – Он перевернулся на бок, оперся на локоть. – Брали мы батальоном высотку. Раз, другой, третий… В конце концов уложил нас немец на склоне. Рылом в песок уложил и, значит, расстреливал весь день. Я взводным был – имел десятизарядку. Помнишь, поди, с ножевым штыком? Боялось ружьецо песка да мусора. Мое тоже заклинило, как начали зарываться. Глянул влево-вправо: лежит Семен Петухов с дыркой во лбу, рядом – безотказная трехлинейка. Я и выставился – руку протянул, а фриц с гребня: т-ррр-р! дурной очередью полосанул. Хана, думаю, Арлекину, потому как врезало по животу и там, брат, ползет все и расползается. Каша! А тронуть боюсь, хотя и не больно. Ночь наступила – драпать надо. Я и потрогал живот. Хе-хе, а пузо-то вроде цело! Очередь шла скользом, к тому же на излете. Ремни, штаны, подвязки – это, конечно, перебило, порвало. Ночью немец полез нас добивать. Оставшихся. Встретили гранатами и, пока он чухался и песок из глаз выковыривал, кувыркнулись с той бородавки. Драпали по всем правилам – на большой скорости, а у меня – представляешь?! – штаны сваливаются. У-у, все равно дую галопом и ружье не бросаю. Махнули, значит, аж за овраг, в свои окопы, и застряли в них до весны. Овраг тот за зиму плотненько набили покойниками. Бывало, ползешь по спинам, а головы вокруг, что булыжники… Где чьи – не разбери-поймешь…
– И как реагировал твой слушатель?
– Ногами болтал. И ковирал у носе… Это, говорит, не то и не так, это, говорит, совсем неинтересно.
– Еще бы! После наших-то фильмов. Красиво умирают, а уж…
– Все это, Федя, – Арлекин перебил меня, – я когда-то рассказывал О'Греди. Очень расспрашивал ирландец. Интересовался, как устояли, где брали силы. Выслушал – задумался, но, вижу, понял не все, а ведь храбрец завидный и фашистов ненавидел, как, как… Н-да… Так, говоришь, спрашивал про меня?
…Наша встреча в Лондоне зимой сорок четвертого оказалась и сумбурной, и короткой. Владимир рассказывал о себе неохотно и вяло. Приходилось вытягивать каждое слово. Наконец до меня дошло, что Володька – весь еще там и в том, что пришлось пережить на «Заозерске» и после гибели танкера. Все-таки он многое рассказал мне. Во всяком случае, основное. На большее не оставалось времени. Закончив дела по поставкам, я улетал в Москву, Арлекин оставался в Англии.
Он попал на север из госпиталя. Наковыряли из него кучу железа, а вздумали списать – взбунтовался. Конечно, медики не очень-то считаются с нашими желаниями, но перед ним не устояли – везунчик! – и сочли возможным направить в распоряжение тыла флота, а те препроводили Арлекина в Архангельское пароходство.
Ему обрадовались: готовый капитан танкера! Потом засомневались в чьей-то памяти всплыло довоенное «дело» и его финал – черноморский заштатный буксир Гм, финал… Он мог быть причиной деквалификации, пусть временной, но профессиональной непригодности. И пошло-поехало!.. Полезла наружу мелочь и дребедень. Кто-то (всегда найдется такой!) припомнил услышанное мельком когда-то и от кого-то о странной кличке – Арлекин. Арлекин? Отчего, по какой причине? Отдает, знаете ли, кабаком, попахивает, знаете ли, бичкомером! Спросили самого – объяснил. Оказывается, все просто, но… Деквалификация возможна? Вполне. Значит, есть смысл повременить с назначением. Не коком идет – капитаном. И все-таки несказанно обрадовали Арлекина, направив вторым помощником на старенький танкер «Заозерск».
Танкеру предстоял долгий и трудный путь в Соединенные Штаты. Надежда на возвращение? Никакой гарантии – война.
Но им повезло (везунчик?). «Заозерск» в одиночку прорвался до Исландии, оттуда – в Соединенное Королевство, где отремонтировался, поднабрался прыти и рванул во Флориду. Здесь танкер закачал авиагорючку и снялся в Исландию, где формировался караван на Мурманск.
Еще до Хваль-фиорда «Заозерск» многократно спасало мастерство капитана и кормовая сорокапятка. «Фокке-вульфы» лезли настырно, – танкер отбивался умело и зло. И отбился, но… Погиб старпом. Тринадцать пуль разорвали тело от плеча до паха, и должность перешла к Арлекину. При этом он по-прежнему оставался вторым помощником, то есть ответственным за груз и продукты. Теперь еще и старпом, а две ноши посеребрят виски любому, если учесть ситуацию и возможности старого судна. В танках у него не мазут высокооктановая горючка, идущая по первому разряду и, значит, самая взрывоопасная. Ее коварные свойства были известны Арлекину по довоенным рейсам на Каспии, и он усилил спрос с донкерманов. Глаз да глаз! В его положении это единственный выход. Доверял, но проверял: многократно осмотрел и ощупал грузовые клинкеты, разобщительные клапаны на пожарной магистрали были подвергнуты тщательной проверке. Так же и винтовые приводы крышек у горловин танков. Словом, не остался без внимания самый незначительный, казалось бы, вентиль. Да только есть ли на танкере, как и на любом судне, ненужная деталь? Что-нибудь незначительное? Нет. Все – в деле, все предельно функционально.
Капитан (ему предстояло писать характеристику) приглядывался к помощнику, и Арлекин снова и снова проверил наиболее важные узлы, включая системы заземления, вентиляции и пожаротушения; чуть ли не на карачках «пронюхал» герметизацию танков и лишь потом доложил о готовности судна к выходу в море.
Капитан не имел претензий к старпому, но отношения вначале складывались не лучшим образом. Точнее, начали складываться, когда вопреки строжайшему приказу «о несовместимости морской службы в условиях военного времени с любым отвлекающим моментом и о запрещении наличия такового», на танкере появился щенок. Вернее, годовалый пес. В числе прочих «моментов» перечислялись собаки и кошки, а также попугаи и обезьяны, попавшие в реестр, как полагала команда, не столько ради красного словца, сколько от старческой ностальгии кепа по экзотическим портам и любви к «просторным» приказам, которые готовились любовно и долго вынашивались в голове.
Что касается пса, но он появился накануне возвращения в фиорд из Акурейри, где на базе ВМС в помощь сорокапятке ставили спаренные пулеметы Танкер пришел в базу одновременно с крейсером «Абердин», несшим флаг коммодора Маскема, назначенного командиром вновь сформированного конвоя, выход которого постоянно откладывался. Очевидно, неопределенность и заставила старшего офицера крейсера заняться хозяйственными работами. Требовалось занять людей, и вот из клюзов корабля высыпали на причал тяжелые якорные цепи. Десятка три матросов принялись растаскивать их, цепляя крючьями-абгалдырями. Калибр звеньев был таков, что матросы тужились изо всех сил, как и во времена парусов и воротов-кабестанов, да еще и помогали себе тягучей заунывной песней. Запевал пожилой матрос с татуированной бабочкой на правой щеке:
Прощальные крики смешались в эфире,
А «юнкерсы» снова заходят дугой
Фрегат накренился и вспыхнула «Мэри»
В Атлантике гибнет полярный конвой
На слове «конвой» делался рывок. Матросские спины напрягались – цепь ползла пыльной змеей; голоса вторили глухо, но торжественно, хор подтягивал, хор звучал слаженно. Реквием!
Ударит торпеда, и кончится Джонни
Не нужно ни денег ему, ни наград
О вереск зеленый, ах домик в Йоркшире
Могила – глубины, Атлантики ад
Арлекину не приходилось слышать такой обреченности в песне, которая должна взбадривать и задавать темп, ритм работе. Эта – не «Дубинушка» с угрозой и могутной силой, эта – совсем о другом…
Не знаем судьбы и не верим в удачу
Судьба, что торпеда, – безжалостен бег!
Рвануло у борта «Прощай, моя Долли!»
И хлынуло море в пробитый отсек
А может, обреченность только почудилась? Почудилась, несмотря ни на что? Может, сказывается усталость, копившаяся месяцами, а нынче поддержанная томительной неизвестностью ожидания? Но нет…
Плывут они рядом – разбухшие трупы
У Бена глазницы подернулись льдом
Вон Джонни, вот Роберт, там Чарли с «Тобрука»,
Тут Питер валлиец с фрегата «Энтрем»
Матросы тащили концевые звенья аж за корму танкера. У Арлекина хватило времени запомнить каждое слово и мотив. Даже ловил себя на том, что вспоминает песню в самое неподходящее время. Она и для него звучала теперь грозным пророчеством, в которое не хотелось верить, которое сжимало сердце…
Слепые глазницы – вечернее небо,
И плещет волною в раскрытые рты
Вот Джерри везунчик, вон Робин-повеса,
А тот, обгоревший, механик с «Фатьмы»
Матрос с бабочкой дышал тяжело – возраст! – и потому выговаривал отрывисто и хрипло:
У Джека и Полли – отцовские скулы
Не нужно молитв и не трите глаза!
На ложе из ила прилягут матросы,
Чтоб вечностью стать, как морская волна
Натурализм песни напоминал слишком многое Да-а, видел, видел… Все это он уже видел не раз И мысли гнал, и тоже, бывало, тер лоб и сжимал кулаки, тискал виски, схваченные холодом безысходности – зачем война? почему?! А песня… Даже щенок запоскуливал. Бездомный щенок с причала Кормили все, но и все гнали. И вот… Была в скулеже просьба, почти мольба о защите. Хотелось псу найти хозяина, довериться человеку, но были глухи матросы и неумолимы офицеры крейсера, загнавшие себя в такую же собачью тоску…
Бездомный щен и решил дело: ну что мы хороним себя раньше времени, черт возьми! И жить будем, и будем плавать! И о щенке позаботимся. Именно так. Нарушил старпом капитанское «вето» и привел собаку на танкер.
Кличка Сэр Тоби появилась случайно и не имела отношения к персонажу Шекспира. И дал ее, кажется, боцман, поместивший «сэра» в кладовке под полубаком. Из конспирации – а что, приходится! – поставили в кладовку флягу с водой и притащили НЗ, несколько банок свиной тушенки. Но ухищрения не помогли, хотя капитан маялся радикулитом и не вылезал из постели, он все-таки пронюхал о собаке и вызвал старпома «на ковер».
Смиренно и как должное принял Арлекин первый «разнос», но в ответной «речи» произнес панегирик в пользу «четвероногих слухачей» и, кажется, доказал капитану, что они незаменимы именно в условиях военного времени.
– В этих условиях, – Владимир доверительно наклонился к больному и добавил с иезуитской кротостью: – В этих условиях собака – не отвлекающий момент, а верный друг моряков и помощник судоводителя.
И старик смирился. Лишь проворчал, что когда, мол, не спят собаки спят впередсмотрящие и сигнальщики, а сие – форменный бардак-с в вопросах службы.
– Значит, милейший, старпом не тянет, – выговаривал капитан, – вахта спит, а капитана, то есть меня, милейший, меня, допустившего сие непотребство, пора выбрасывать на свалку.
Выговорившись и растерев поясницу, угомонился, но поставил условие:
– Пес не должен появляться в жилых помещениях, обязан воздерживаться от писания в коридорах и… – Капитан умолк. Арлекину показалось, что он чуть было не сказал: «…и не курить на палубе», и потому не выдержал улыбнулся. – Но если с этого… Сэра Тоби, кажется, придется спрашивать службу, – кеп, к счастью, не заметил усмешку, – извольте поставить пса на довольствие и обеспечьте уход.
Матросы «Абердина» заторопились с окончанием работы, и это было признаком скорого выхода в море. Скребки и щетки обгладывали ржавчину с цепей, а кисти тут же прятали девственный блеск металла под каменноугольную смолу. Окраской распоряжался матрос с бабочкой, к нему и обратился старпом, когда боцману понадобилось немного черни для судовых нужд. Матрос нацедил смолы и, возвращая кандейку, спросил о собаке: как, мол, пес? Ответом остался доволен. Что ж, пес пристроен в хорошие руки, пес накормлен и обласкан, сэнк'ю, мистер чиф-мейт!
– Пойдете под нашей охраной, сэр! – Бабочка на его щеке сморщилась и собрала крылышки, качнулась вместе со щекой в сторону орудий крейсера. – В обиду не дадим. Британцы любят собак, но иногда… – Он усмехнулся. – Иногда не забывают друзей.
– Ол райт, камрад! – подыграл русский старпом. – Мы тоже любим и тех и других. Заходите в Мурманске – угостим по-русски, от души!
– Мы – крейсерское прикрытие и вряд ли пойдем дальше Медвежьего, где караван примут русские эсминцы.
– Ну что ж, спасибо вам, англичанам, и за это.
– Я шотландец, сэр! – возразил матрос.
– А я – русский. Владимир! – и протянул руку, что привело матроса в замешательство. – Рад был познакомиться с вами.
Матрос растерянно смотрел на него – офицера! – но все-таки решился на рукопожатие:
– Роберт Скотт… – и привычно добавил: – сэр!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?