Текст книги "Эрхегорд. Забытые руины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/erhegord-zabytye-ruiny-169629.jpg)
Автор книги: Евгений Рудашевский
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
По лицу Гийюда можно было прочесть многое, и, конечно, незакрытые сигвы делали его уродливым. У Гийюда были срезаны веки – под корень, и ноздри – под кость. Кто бы это ни сделал, он избрал своеобразное наказание, куда более привычное для царства Махардишана или какой-нибудь другой южной земли. Чтобы сохранить глаза от пересыхания, Гийюд теперь носил окуляр из тончайшего сетчатого стекла, затянутый на ремешки и по краю смягченный черным не то линельным, не то нилловым ободком. Окуляр, изгибаясь над огрызком носа, точно повторял изгибы лица, покрывал почти треть лба, а сверху заострялся двумя короткими шипами с отверстиями. Гийюд никогда его не снимал, а внутрь заливал смягчающий травный раствор, из-за чего вся кожа под окуляром приобрела илистый оттенок, местами покрылась грубыми морщинами. При этом белки обнаженных подвижных глаз чуть позеленели и казались рыхлыми.
Уродство Гийюда было вдвойне неприятным из-за того, что в остальном он сохранил здоровое тело мужчины. Не горбился, не хромал. Его руки были достаточно крепкими, чтобы держать меч или топор.
– Ему будто чужую голову посадили, – прошептал Вельт, когда впервые увидел магульдинца.
Гийюд не носил доспехи. Только путевой плащ, отделанный тонким ошелином, под которым просматривались кожаная рубашка с застежками в виде скрещенных когтей орлеута и кожаные штаны с крепежами для ниоб. В отделке плаща было предусмотрено целое переплетение полостей – узнав причину этого необычного покроя, Горсинг проникся еще бóльшим отвращением к Гийюду.
В этих полостях жил стригач – мерзкое лесное создание, известное своим пристрастием к поеданию еще живой плоти. Толщиной в три пальца, длиной в пол-аршина, покрытое коричневой шерсткой, с шестью парами угловатых конечностей, с крохотной подвижной головкой и непропорционально массивными жвалами, упрятанными под самым хвостом. Лучшее, что мог бы сделать любой нормальный человек, встретив стригача, убить его. Раздавить, рассечь, растоптать, что угодно, только бы не ложиться спать, зная, что он живет где-то поблизости. Гийюд же стригача приручил, и Горсинг не испытывал ни малейшего желания узнать, как именно.
Гийюд похлопал себя по ноге и вытянул руку. Замер. Это был призыв. Мгновениями позже в полах плаща началось движение. Стригач торопливо выполз наружу. Скользнул по кожаному рукаву и замер на запястье, возле перчатки.
– Ты знаешь, что делать. – Приблизившись к бортику нижнего ряда, Гийюд опустил руку.
Стригач мгновенно юркнул в пролом между изгнившими досками.
Вельт и Сит отвернулись. Они уже поняли, что именно сейчас произойдет. Не хотели этого видеть.
Вельт достал очередной ломтик ганитной смолки, принялся тереть его между ладонями с особым усердием, при этом поглядывал на возвышавшуюся за Дикой ямой таверну, будто ждал, что Пожиратель придет именно оттуда.
Сит вытащил из заплечного мешка куклу. Нашел ее дней десять назад в одном из домов Авендилла. Простая марионетка, вырезанная из сосны и прошитая льняными нитками. Дешевая игрушка, но Сит ею заинтересовался, а по вечерам забавлял всех игрой: расслаблял руки и, дождавшись судороги, любовался тем, как марионетка выплясывает сама по себе. Наемникам нравилась эта игра. Даже Горсинг улыбался. Когда же кукла начинала изображать что-нибудь совсем непотребное, приходилось сдерживать смех. При этом Сит клялся, что по-прежнему не контролирует руку, но ему, конечно, никто не верил – слишком уж очевидным становилось то, что делает кукла.
Горсинг, в отличие от своих людей, не отвернулся от ямы. Должен был все увидеть. Стиснув рукоять меча, заставлял себя смотреть на то, как по серой, утоптанной поверхности дна торопится коричневое тельце, издалека чем-то напоминавшее степного хорька.
Аюн по-прежнему сидел возле столба, чуть покачивался, зажимал рану, которую ему утром нанес один из красных. Еще не видел устремившегося к нему стригача.
Горсинг ждал. Это был его человек. Глупый, наивный. «Такие долго не живут на Старой дороге», – сказал Вельт, когда Дальма, мать Аюна, впервые привела в лагерь своего младшего сына. Полукровка. В его венах текла кровь маоров. Из них выходили отличные бегунки.
– Такие долго не живут, – шепотом повторил Горсинг, будто так мог себя оправдать.
Стригач остановился. На мгновение слился с землей ямы. Пошел в обход колонны. Мерзкое, но умное создание. Только такие и могли выжить в Землях Эрхегорда. «И мы не лучше. Ничем. Тут вариантов немного. Ляг и умри. Или стань вот таким…»
Стригач скрылся за колонной. Можно было подумать, что он вовсе пробежал мимо Аюна, совершенно не интересуясь раненым наемником. Однако Горсинг не обманывался. Хотел крикнуть, предостеречь, но не стал. Понимал, что толку от этого не будет.
Вскоре стригач показался на колонне – в двух саженях от Аюна. Застыл над ним. Потом стал неторопливо спускаться. Спустившись до головы бегунка, юркнул ему за спину.
Вновь тишина. И только Аюн покачивался на месте. Ослабленная веревка лежала возле его ног. Она тройным хватом стягивала ему бедра и живот. Из такой хватки не вырваться.
Когда Аюн закричал, вздрогнули все. Даже Гийюд.
Крик был тонким, рвущимся. Он заполнил яму, поднялся по стенам ограждения, перелился на смотровые ряды и устремился ввысь, к стоявшим вокруг Белой площади зданиям. Одновременно с Аюном закричали сотни зрителей, пришедших насладиться кровавым буйством Дикой ямы. Горсинг едва сдержался – хотел обхватить голову, зажать уши, чтобы ничего не слышать. Закрыть глаза, отвернуться. Однако не отрываясь смотрел на то, как в приступе нестерпимой боли дергается Аюн: рвет веревку, бьет себя по ноге. Значит, стригач проник прямиком к ране. Он знал свое дело. И так просто его не раздавить. Крепкое тело стригача выдержало бы и не такие удары.
С криком Аюна все красные зашевелились, будто думали, что Пожиратель уже на подходе. На смотровых рядах – пятеро с зазубренными копьями. В самóй яме, у дальнего ограждения, – четыре арбалетчика, попарно зарядившие снаряды с метательной сеткой. Сетку еще утром пропитали огневой солью, и теперь где-то в загонах прятались магульдинцы с зажженными факелами и кусками просмоленной ткани.
Над бортиком верхнего ряда появился Крошнак – саженный наемник, с уродством которого мог поспорить только Гийюд: скошенная над узким лбом и будто собранная из разных кусков голова, тяжелые, чересчур длинные руки и непреходящее выражение тупого, звериного ожесточения.
Из красных на крик бегунка не отреагировала только Вета – худенькая девочка лет пятнадцати, повсюду сопровождавшая Гийюда. Она и сейчас сидела неподалеку от магульдинца и подкармливала сидевшего в клетке парунка. Клетка была открыта. Ее не закрывали с тех пор, как поняли, что Авендилл закрылся и никого не выпускает. Парунок был обучен доставлять небольшие свертки пергамента. Дней двадцать назад Гийюд подготовил послание, но птица так и не смогла его доставить – вернулась в лагерь, как и посланный чуть ранее Аюн. На следующий день Вета отправила парунка еще раз, однако он вовсе отказался улетать – лучше людей понимал, что это бессмысленно. Теперь клетку держали открытой. Птица могла первой почувствовать, что город открылся, и улететь.
– Вот так лучше, – кивнул Гийюд, наблюдая за Аюном.
Бегунок по-прежнему кричал, но уже не так громко, он теперь больше стонал и плакал. С его криком ослабло и эхо бесновавшихся на смотровых рядах зрителей. Горсингу было бы проще, если б Аюн выпрашивал свободу, умолял о снисхождении. Но Аюн ничего подобного не делал. Он сам выбрал свою участь. Подносчик булочек.
Вчера Гийюд объявил, что нужен живец:
– Наши ловушки не сработали и не сработают. Поздно. Зордалин прошел первое становление. Может, не только первое. Без приманки мы ничего не сделаем. И приманка нужна сейчас. Потом будет поздно. Если уже не поздно.
Тогда Аюн вышел вперед. Он всегда так поступал – и в Целинделе, и в лагере на Старой дороге. Знал, что, кроме матери, в него никто по-настоящему не верит, и всегда пытался доказать, что ничем не хуже старшего брата, что может стать для Горсинга кем-то более значимым, чем простой бегунок.
Аюн заявил Гийюду, что готов стать живцом. Его не отговаривали. Как и в тот раз, когда Аюн согласился ночью пройтись по городу. С тех пор как появились первые приступы судорог, Гийюд распорядился перед сном привязывать себя. В полном расслаблении невозможно было контролировать тело, и часовые дважды ловили блуждавших в темноте людей, прежде чем все наконец согласились лежать на привязи. Впрочем, «блуждать» – тут не совсем точное слово. Те, кто встал ночью, только первые минуты двигались беспорядочно, упираясь в стены, спотыкаясь и падая, потом в их походке появлялась твердость, они будто вспоминали что-то очень важное и после этого шагали вполне целенаправленно. Гийюд предложил отпустить одного из таких ходоков и посмотреть, куда именно он придет. Аюн вызвался добровольцем.
Все бы закончилось уже тогда, если б не вмешался Горсинг. Они больше часа следили за путаными, но уверенными перемещениями Аюна. Бродить по Авендиллу ночью было опасным занятием, но бегунок с легкостью обходил гиблые места. Наемники шли по его следам, боялись отступить хотя бы на шаг в сторону. И вскоре стало понятно, что Аюн идет к Торговой площади. Значит, к ратуше. Гийюд, конечно, позволил бы ему подняться по лестнице, войти в распахнутые парадные двери, но Горсинг тогда разбудил Аюна. Это был первый и последний раз, когда они так близко подошли к ратуше с тех пор, как их сюда привел акробат.
Красные пытались что-то вынюхивать на Торговой площади, даже поставили там несколько ловушек. Потеряли одного из своих. Затем еще одного. Из ратуши никто не возвращался. Наконец Гийюд признал, что там ничего, кроме смерти, не найти:
– А вот твой ходок мог бы проскользнуть внутрь. И кто знает, что бы тогда случилось.
– Во-первых, его зовут Аюн. Во-вторых, я знаю, что случилось бы. Мы бы его больше никогда не увидели.
Теперь Аюна привязали к колонне Дикой ямы, и на этот раз у него было еще меньше шансов выбраться живым.
Аюн продолжал сдавленно выть. Изредка от боли проваливался в беспамятство. Очнувшись, кричал, но его крик быстро слабел, вновь превращался во влажный, тяжелый стон. Бил себя по ноге – слабо, всякий раз вздрагивая. Значит, стригач по-прежнему грыз его рану. Знал свое дело. Неспешно поедал живую плоть. Торопиться ему было некуда.
Голос Аюна постепенно стал очередным фоном, будто и не голос вовсе, а всего лишь эхо – одно из многих, затерявшись на Белой площади.
Горсинг увидел достаточно. Присев на место, до онемения вцепился рукой в край скамьи. Надеялся только, что боль Аюна и его крики в самом деле привлекут Пожирателя.
Впервые они наткнулись на зордалина больше месяца назад, неподалеку от ратуши. Акробат к этому времени сбежал, и Горсинг решил обыскать город в надежде найти что-нибудь интересное. Нашел. Шевелящийся сгусток. Будто мягкий огарок гигантской свечи, только весь черный. В обхват – две сажени, в высоту – два аршина, не больше. Он медленно и беззвучно перетекал по земле, словно выдавливался из самого себя, обмазывался своими же соками, при этом оставался на месте. Густой, как уваренная патока, и легкий, как вода, по которой от ветра расходится рябь. Видимой опасности от Пожирателя тогда не исходило, но Вельт предложил скорее убраться из города:
– Не нравится мне это. И знаешь, странно…
– Что?
– Он… Оно все такое черное, будто гнилое и… В общем, так выглядит, будто должно смердеть за версту.
– А запаха нет.
– Никакого, – кивнул Вельт.
– И никаких звуков.
– Уходим-ка, а? Хватит с нас. Пусть красные разбираются.
Красных находка заинтересовала. Гийюд лично допросил каждого, выспрашивая все, что люди Горсинга запомнили – каждую подмеченную деталь того сгустка. Наконец сказал, что по всем признакам это зордалин, «звероподобный» лигурит, – полностью выродившийся человек, одно из самых мерзких порождений лигуров.
– И не просто зордалин. Пожиратель. По крайней мере, так, ну или почти так, его описывали те, кто выжил после встречи с ним. И главное. Это молодой Пожиратель. Он там появился не больше месяца назад. Значит, его можно поймать.
– Что будет, когда он окончательно выродится?
– Этого я не знаю. Но говорят всякое.
– Что говорят?
– Что он выстраивает себе гнездо. Или кокон. Огромную черную опухоль, больше похожую на дерево. Звучит почти правдоподобно. Вот только не понятно, что происходит дальше. Зачем ему это гнездо? Что он с ним делает? Кем сам становится? Но это уже не моя и не твоя забота. Нам только нужно успеть до того, как вырождение продолжится.
Не успели.
И больше Гийюд ничего не сказал. Только потребовал сопровождать его отряд: хотел, чтобы Горсинг точно указал место, где он и его люди нашли сгусток, и чтобы помогли с перевозом хрусталинового куба – громоздкой конструкции, в которую они намеревались упрятать зордалина. Куб так и стоял неиспользованный. Пожирателя на месте не оказалось. Вельт тогда предложил не рисковать:
– Мы свое дело сделали. Уходим.
Но Гийюд предупредил, что оплатит лишь завершенную работу. И оплату он обещал значительную. Должно быть, красные в самом деле были уверены, что книжники раскошелятся, когда узнают о таком товаре.
Горсинг решил остаться. А когда бегунок, отправленный к Эрзе, не смог отъехать от Авендилла, уже было поздно менять решение. Город закрылся. Правда, Горсинг не поверил Аюну. Дважды пытался со своими людьми добраться до Старой дороги. Выехал в сторону Икрандила, затем в сторону Усть-Лаэрна. И оба раза возвращался назад, в Авендилл.
Гийюд тогда сказал, что с поимкой зордалина они опоздали:
– Живым его не взять.
– И что делать?
– Убить. Он еще не так силен. За мертвого я заплачу, как за живого, не беспокойся. И теперь у тебя точно нет выбора. Пока не убьем зордалина, отсюда не выберемся.
С тех пор люди Горсинга вместе с магульдинцами обыскивали город, устраивали облавы, ставили ловушки.
Толку от этого не было.
Когда исчезли лечавки и два наемника, Гийюд впервые сказал, что Пожирателя привлекают звуки. Рассказал, как в Темную эпоху пропадали целые отряды нарнаитов, по незнанию заходившие в Вескортуинский каньон и устраивавшие там погромы в пустующих домах:
– После вырождения Вескорта впервые заговорили о Пожирателях. Позже, в годы Вольмара, туда выезжали кромешники. Под защитой лигуров, конечно.
– Откуда ты это знаешь?
– Их тогда сопровождали нерлиты. Они хорошо знали Вескорт и могли пригодиться. И они догадывались, откуда взялся зордалин. Тут всегда важно знать причину его появления.
– Что происходит с теми, кто исчез?
– Не знаю. Никто не знает. А то место, где Пожиратель добрался до людей, изменяется. Жизнь там замирает, будто вырванная из ткани нашего мира. Ни следов, ни звуков – ничего.
Гийюд в тот день был словоохотлив. Впервые так подробно рассказывал о зордалинах.
– Плохо, – промолвил Вельт.
– Что? – не понял Горсинг.
– Если этот лупоглазый вдруг так разговорился, значит, дела у нас совсем паршивые.
Именно тогда Горсинг услышал то немногое, что красные знали об Авендилле. Получалось, что его судьба напрямую связана с вырождением Лаэрнора. В Целинделе и раньше об этом говорили. Оба города изменились в одно время, но такое совпадение было единственным известным доказательством их связи.
По словам Гийюда, все началось двадцать лет назад, когда выродилась Пластина молодости – лигур, принадлежавший Суалану из рода Аниона и помещенный на дно Гусиного озера. Пластина делала воду целебной, окунуться в озеро собирались со всех Восточных Земель – приезжие, конечно, не подозревали, что однажды лигур сделает их черноитами, вынужденными жить в Лаэрноре и каждый день омываться лигурной водой. Черноиты, увезенные из здравного городка, умирали мучительной смертью – у них разбухали суставы, выпадали ногти и зубы, кожа иссыхала, покрывалась черными язвами, а глаза изгнивали в глазницах.
Шуму тогда было много, ведь пострадали прежде всего наследницы богатых родов. Вырождением Лаэрнора заинтересовались не только эльгинцы. Однако даже кромешники так ничего и не смогли сделать. Или не захотели.
Родная сестра Суалана была женой книжника Нитоса из рода Мелендарна. Она обратилась к мужу, надеясь, что он поможет спасти ее брата, да и весь род Аниона, уже не раз попадавший в ойгурную немилость, а теперь обреченный на окончательное разорение.
– Нитос поначалу отказал жене. Сказал, что Лаэрнором занимаются кромешники, а перечить им опасно даже для книжника. Прошло четыре года, прежде чем он наконец заинтересовался Пластиной молодости. К тому времени эльгинцы отступились от нее. Не знаю, хотел ли Нитос выручить Суалана и его родственников, которые сменили богатые дома на каторжные норы Роктана, или только надеялся изучить очередной изменившийся лигур, это не так важно.
Горсинг старался не смотреть на Гийюда – за все эти дни он так и не привык к его жутким выпученным глазам, упрятанным в раствор окуляра.
– О том, что происходило дальше, известно немного. Тут больше слухов и домыслов.
Из слов Гийюда получалось, что Нитос с женой переехали в Авендилл. Этот город ближе остальных располагался к Лаэрнорскому лесу. Купили здесь дом, чтобы не привлекать лишнего внимания, – книжнику, вдруг заселившемуся на постоялый двор, было бы трудно скрывать свои занятия. Именно в этом, теперь опустевшем, доме Гийюд, едва оказавшись в Авендилле, распорядился разбить лагерь магульдинцев.
Обосновавшись в городе, Нитос обратился к наместнику. Заявил, что прибыл сюда по личному делу и в случае, если наместник и комендант не будут ему мешать, впоследствии найдет возможность их отблагодарить. Он мог бы обойтись без посулов. Книжников боялись. Они редко покидали стены Оридора, и появление одного из них в таком незначительном, известном лишь Дикой ямой городке не могло не настораживать.
Нитос договорился с наместником о строительстве отдельной комнаты в ратуше. Не стал ничего объяснять. Сказал только, что ищет самое безопасное место в Авендилле – такое, где комната была бы под неусыпным надзором стражи. Выбор пал на приемный зал, точнее, на чулан, в котором слуги хранили метлы, щетки, тряпки и тому подобное. Наместник разрешил на неделю закрыть зал, чтобы никто не проведал, что именно там происходит.
Наняли каменщиков – тех, кто прежде не бывал в Авендилле, не имел тут ни родных, ни друзей. Чулан расширили. Пол и стены выложили узорами, которые Нитос сам расписал на чертежных листах. Книжник требовал предельной точности. В последнюю очередь распорядился вложить в потолок огромную, в три пуда, стальную сферу – всю обмотанную влажными тряпками и горячую, будто ее наполняли угли. Каменщики тогда заподозрили, что в сфере хранится лигур, но ни его свойств, ни назначения не знали. Когда работа окончилась, Нитос выслал каменщиков из города, запретил приближаться к Авендиллу. Этим только распалил их любопытство.
Дверь в комнату запиралась на замок. Она всегда была на виду. Кроме того, наместник распорядился приставить к ней одного из парадных гвардейцев. Внутрь заходил только Нитос и делал это исключительно ночью. Заносил туда землю из Лаэрнора, пробирки с зараженной водой из Гусиного озера, кусочки одежды, волос, ногтей и кожи черноитов, прикованных к Пластине молодости. Все это ему привозила жена, которая каждый месяц спускалась по Старой дороге до отворота к Лаэрнскому тупику, а затем поднималась в здравный городок. Иногда Нитос ездил с ней. Лаэрнор тогда еще не выродился – впускал и выпускал любых приезжих, среди которых в основном были крестьяне, поставлявшие провизию прикованным к озеру черноитам, всевозможные артисты, нанятые их развлекать, и родственники черноитов – те из них, кто не боялся распространения заразы.
О том, что жена Нитоса ездит в Лаэрнор, никто не знал, и уж конечно никто не догадывался, что она привозит с собой вещи лигуритов, иначе в Авендилле началась бы паника. Тут бы даже комендант переборол страх перед книжником и донес бы о происходящем эльгинцам. Так что занятия Нитоса оставались тайной. Поверенных, кроме жены, у него не было.
Долго так продолжаться не могло. Первым не сдержался наместник Авендилла. Отыскал каменщиков, работавших над комнатой. Допросил их. Уверил себя в том, что Нитос покинул Оридор неспроста – возможно, угодил в опалу и был вынужден искать новое прибежище. Богатства своего рода – старинные сокровища, доставшиеся ему, как книжнику, чьи предки служили ойгуру еще в Мактдобуре, – он, конечно, привез с собой. И спрятал в комнате. Под защитой лигура. В чем именно заключалась защита, что она делала с теми, кто попробует вынести сокровища, наместник не знал. Но чем больше наместник думал о тайнике Нитоса, тем больше убеждался, что там хранятся не простые украшения, а какие-нибудь пустышки или настоящие лигуры, ценность которых исчисляется тысячами золотых – сбежав с ними в Южные Земли, можно надолго обеспечить себя и свою семью.
Наместник предложил каменщикам рискнуть. Сказал, что отзовет стражу. Позволит им выломать замок и пробраться в комнату. «Да, это опасно. Знаю. Но это ваш шанс изменить жизнь. Разрешаю каждому взять по одному предмету – любому, какой только попадется вам под руку». Трое согласились. Остальные отказались, опасаясь, что охранный лигур наведет на них болезнь или вовсе сделает черноитами.
– Отпускать таких каменщиков было опасно. Думаю, наместник наградил их бесплатным жильем. Где-нибудь за стенами города. В земле. – Сказав это, Гийюд даже не улыбнулся.
Проникнуть в комнату было непросто. Пришлось выждать пару месяцев, прежде чем Нитос с женой вместе отбыли в Лаэрнор. О том, куда именно они едут, наместник не знал, но его это и не интересовало.
На ночь распустили из ратуши стражников, оставили только внешние патрули. Остались вшестером: три каменщика, наместник и два его сына, один из которых служил комендантом Авендилла.
Каменщики вскрыли замок. Распахнули дверь. И ничего не нашли.
Пустая комната.
Собственно, они там своими руками выложили каждую плиту, каждую панель и понимали, что потайных дверей или скрытых ниш в комнате нет. «Значит, тут есть секрет. А лигур и не защитный вовсе. Просто открывает ход. Знать бы только, как до него добраться».
Каменщики понапрасну обшаривали стены и пол. Уже подумывали вскрыть потолок, чтобы добраться до спрятанной там стальной сферы, когда наместник вспомнил две странные детали из донесений, полученных в свое время от стражи. Раньше он не придавал им значения, а теперь решил, что в таком деле важна каждая мелочь.
Во-первых, Нитос всегда входил в комнату один. Во-вторых, выходил оттуда с погашенным светильником. Если Нитоса сопровождала жена, что случалось редко, она какое-то время оставалась снаружи, перед закрытой дверью, и лишь потом входила в комнату – со своим светильником.
Поразмыслив, наместник приказал каменщикам входить в комнату по очереди. Закрывать за собой дверь. А прежде чем выйти, обязательно задувать свечу.
Наместник оказался прав.
Первый каменщик вернулся из комнаты с тяжелым ожерельем из крупных, как альбинное яйцо, камней горнейского опала, каждый из которых покрывали узоры тончайших золотых нитей.
У наместника не осталось сомнений в том, что за дверью его ждут богатства.
Немедленно отослал сыновей готовиться к отъезду. Был уверен, что опальный книжник не сумеет организовать расследование, да и вообще не будет никого преследовать. В конце концов, доказать ограбление было бы трудно – ни свидетелей, ни стражи.
Тем временем в комнату зашел второй каменщик. Едва ли наместник думал сдержать свое слово, но пока не торопился с решением – боялся, что за дверью все-таки таится ловушка, и ждал, что она наконец сработает.
Второй каменщик вынес тяжелую чашу из карнальского камня с тончайшей резьбой – прослойка камня в резьбе на просвет казалась шелком. Не такой богатый улов, но вполне достойный.
А вот третий каменщик… вынес младенца.
– Младенца? – Горсинг, не сдержавшись, посмотрел в подвижные глаза Гийюда.
– Да, – кивнул Гийюд. – Девочку двух-трех месяцев. В льняных пеленках. Самую обыкновенную девочку.
Проблема была в том, что никто из каменщиков не запомнил, что именно происходило в комнате. Каждый из них пробыл там не меньше получаса. И каждый повторял одно и то же: «Зашел внутрь. Задул свечу. Погрузился в непроглядный мрак. Не знал, что делать. Покрутился на месте и, пожав плечами, вышел назад, в зал». Каменщикам казалось, что они в комнате находились не больше двух-трех минут. И никто не мог вспомнить, как именно добыча оказалась в их руках.
Наместник был уверен, что нелепую забывчивость объясняют защитные свойства лигура. В конце концов, в этом не было ничего страшного. Вот только смущала добыча третьего каменщика. Слишком уж она была странной.
Наместник тогда побоялся заходить внутрь. Отменил поездку сына в Южные Земли. Приказал починить замóк – скрыть следы взлома. Решил подождать, понаблюдать за тем, как будут дальше жить побывавшие в комнате каменщики и вынесенная малютка.
К концу недели вернулся Нитос. Он был не один. С ним приехала женщина – вся закутанная в дханту и путевой плащ с глубоким капюшоном. Под капюшоном пряталась матерчатая маска, на манер тех, что носят в Старом Вельнброке. В Авендилле на это не обратили внимания. Такой одеждой в Восточных Землях трудно кого-то удивить. Уехали двое, приехали двое. Никто и не подумал, что жена Нитоса задержалась в Лаэрноре, а женщина, сопровождавшая Нитоса, была черноитом – одной из прикованных к Гусиному озеру рабынь.
– Сомневаюсь, что жители Авендилла обрадовались бы такой гостье. – Гийюд по-прежнему говорил без улыбки. За все это время ни разу не усмехнулся, хоть иногда казалось, что он пытается шутить. – Что бы там ни выяснил Нитос в своей комнате, кажется, он пошел на крайние меры. Черноитов из Лаэрнора не вывозили уже несколько лет.
Книжник торопился. Понимал, что женщина вдали от Пластины молодости долго не протянет, поэтому сразу, не заглядывая к себе домой, отправился в ратушу. Удивленному наместнику донесли, что Нитос впервые отправился в комнату, не дожидаясь ночи. Он в самом деле торопился.
Открыл дверь. Первой пустил женщину. Закрыл за ней. Постоял несколько минут. Затем вошел сам.
– Хотел бы я знать, что именно там произошло. Думаю, это помогло бы нам поймать зордалина. Или не помогло бы. – Гийюд с каждым словом говорил все тише, будто против воли возвращался к давно оставленным размышлениям. – Но в тот самый день, когда Нитос зашел с черноитом в свою тайную комнату, случился исход. В Авендилле произошло нечто страшное – то, что заставило его жителей в панике бежать из города. Всех до одного. К вечеру улицы опустели и такими остаются вот уже двенадцать лет.
А через месяц выродился Лаэрнор. Связь между двумя городами так никто и не доказал. Тогда в Лаэрнорском лесу пропал отряд кромешников – дело небывалое. Уж кто-кто, а они знают, как противостоять всей этой… – Гийюд замолчал, подбирая слово.
– Мерзости, – подсказал Горсинг.
Так Эрза называла все, связанное с вырождением.
– Именно. Мерзости.
– Откуда ты все это знаешь? Про Нитоса, про комнату, про лигур в потолке. Если книжник был таким скрытным…
– Каменщик. Тот самый, кто вынес девочку. Он оставил ее себе. Побоялся возвращаться в родной город, где пришлось бы объяснять появление младенца, и поселился в Икрандиле. Ведь самое странное тут, что девочка была на него похожа – так, будто была его родной дочерью. И все бы хорошо, но каменщик со временем женился. Рассказал жене правду. Та рассказала кому-то еще. Пошли слухи, которыми заинтересовалась стража, затем комендант, наконец кромешники. После того как в городе побывали эльгинцы, ни каменщика, ни его жены, ни его приемной дочери больше никто не видел.
– Значит, магульдинцы довольствовались слухами?
– Не только. В Икрандиле много ушей. И они умеют хорошо слушать. – Гийюд чуть улыбнулся. Впервые за весь разговор. Помолчав, добавил: – Если Авендилл действительно закрылся, если… мы так и не поймаем зордалина, останется один путь.
Горсинг не стал уточнять. Молча ждал, когда Гийюд сам продолжит:
– Мы пойдем в ратушу. Доберемся до комнаты Нитоса. Вскроем ее и будем искать ответы там.
– Это самоубийство, я уже говорил…
– Знаю. Но я повторю, если ты не расслышал. Мы пойдем туда, если все другие варианты будут исчерпаны. Крайняя мера.
Горсинг молча кивнул, но знал, что к ратуше больше не подойдет. Видел, как в ней погибли три его человека. Видел, что там с ними случилось. Сейчас, глядя на привязанного к колонне Аюна, решил, что последует совету Вельта – будет искать брешь, надеяться, что не все пути из Авендилла перекрыты. В конце концов, нужно лишь добраться до Песчанки – речушки, впадающей в Маригтуй. Она протекает совсем недалеко от города. Раз уж вода усиливает действие лигуров, да и вообще оказывает на них необычное воздействие, то вполне может и укрыть людей от зордалина. Не то чтобы в этом была какая-то особая логика, но Горсинг решил, что скорее утопит всех своих людей, чем пустит их в ратушу.
Аюн теперь не шевелился. Не стонал, не пытался бить себя по ноге. «Значит, стригач вернулся к Гийюду». Горсинг с печалью смотрел на бегунка, а потом обратил внимание, что его спина как-то уж чересчур согнулась. Аюн весь поник. Склонился так, что почти доставал лбом своих коленей. Руки безвольно распластались по земле. Чем больше Горсинг всматривался в бегунка, тем больше убеждался в неестественности его положения. Кажется, Вельт и Гийюд думали о том же. Они не сводили глаз с Аюна.
Он, конечно, был худеньким парнем, и месяц в Авендилле не прибавил ему стати, но лежать вот так, будто… Горсинг не мог подобрать сравнение, а потом вдруг понял: из бегунка будто вырвали скелет. Вялая плоть, лишенная костей.
– Колонна, – прошептал Сит, отложивший свою марионетку.
– Что?
– Она изменилась.
– Где? О чем ты…
Горсинг вздрогнул. Увидел, что колонна потемнела. Так темнеет промокшая ткань.
– Готовь! – неожиданно крикнул Гийюд.
Приказ разлетелся по Дикой яме. На этот раз в ответ не было никакого эха. На Белую площадь опустилась тишина – бледная, холодная, такая же неестественная, как и поза Аюна, который окончательно обмяк, будто и не человек вовсе, а чучело, сшитое из кусков мяса и кожи.
Горсинг хотел вскочить, но что-то отбросило его назад. Задохнулся, почувствовав боль в плечах. Не сразу понял, что случилось. А потом увидел, что его руки, намертво вцепившиеся в деревянную кромку скамьи, не слушаются – отказываются разжимать пальцы.
– Гиль, Войцер – слева давай! Ком, Нарт – справа! – командовал Гийюд, стоявший у заграждения нижнего ряда. Его голос, лишенный эха, быстро угасал. – Арбалеты, готовь!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?