Текст книги "Эрхегорд. Забытые руины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/erhegord-zabytye-ruiny-169629.jpg)
Автор книги: Евгений Рудашевский
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Горсинг в немой растерянности поворачивал голову, смотрел то на одну, то на другую руку. Не понимал, что делать. Опустился на колени. Не помогло. Опять привстал и вновь дернул. Скрипнула доска, но руки остались на месте.
– Сеть! – Голос Гийюда сорвался.
Горсинг увидел, как арбалетчики выпустили обе сети. Заметил, что Аюн теперь поднялся. Его голова безвольно свисала. Ноги изогнулись глубокими дугами. Руки, выгнутые в локтях, поднимались вверх, будто кто-то тянул за привязанные к ним невидимые нити. Колонна окончательно потемнела, а с ней потемнела и смотровая чаша – на Белой площади расцвел громадный черный цветок. Облупившиеся стенки чаши и колонны стали гладкими, заблестели на солнце.
Сит и Вельт уже бежали вниз, вслед за вырвавшимися из загонов магульдинцами.
Горсинг в озлоблении застонал. С ногами забрался на скамейку и, упираясь в нее подошвами гронд, стал надрывно, с придыханием дергать – хотел если не оторвать руки, то выломать подгнившую деревянную кромку.
Сидевшая неподалеку девочка отвлеклась от парунка, никак не желавшего покидать клетку, и с удивлением поглядывала то на суету внизу, на дне ямы, то на обезумевшего Горсинга.
– Поджигай, ну же! Давай! Быстрей! – надрывался Гийюд.
Со дна неслись неразборчивые крики.
Горсинг не видел, что именно там происходит. Перед глазами вспыхнуло, когда он наконец правой рукой выломал кусок дерева. Горсинга отбросило вбок. Падая, он почувствовал, как на изломе дернулась левая рука – она по-прежнему держалась за скамью.
В яме все произошло слишком быстро.
В какой-то момент голоса и звуки стихли. Можно было подумать, что Белая площадь опустилась под воду. Воздух стал тугим, осязаемым, будто и не воздух, а вааличий пух. Движения замедлились. Грудь сдавило холодным прикосновением – трудно дышать, невозможно крикнуть. И только парунок передвигался по жердочке с неизменной резвостью.
«Что происходит?»
Глухой хлопок – и все успокоилось. Онемение прошло. Левая рука легко отпустила кромку скамьи, а правая выпустила деревянный обломок.
Горсинг наскоро ощупал локоть. Понял, что перелома нет, и сразу бросился по ступеням к нижнему ряду.
Подбежал к Гийюду. Увидел, что колонна и смотровая чаша вернули свой изначальный серый цвет, вновь были старыми, облупленными. Веревка, тройным хватом державшая Аюна, лежала на земле. Один конец по-прежнему тянулся к стальному кольцу колонны. Другой конец пустовал. Узлы не тронуты. По сторонам веревки – тканая поддевка, в которую был одет Аюн. Сам бегунок пропал.
Неподалеку лежали копье, гронды с мягкой многослойной подошвой и кожаные нилеты с нашивками из кольчуги и стальных пластин. Значит, одного магульдинца забрал зордалин. Остальные держались возле кругового ограждения. Безучастно смотрели на колонну. Они уже поняли, что идея с живцом оказалась неудачной. Поняли, что теперь им не поймать Пожирателя.
На высоте двух саженей на колонне висели обе сети. Они запутались в креплениях, к которым прежде цепляли оружие для бойцов. Пропитанные огневой солью и подожженные брошенными факелами, они горели густым сизым пламенем. По колонне к смотровой чаше вытягивались черные языки копоти.
– Легкой ковки, – прошептал Горсинг.
Аюн погиб напрасно. Они ничего не добились.
В лагерь возвращались понуро. Даже магульдинцы почти не переговаривались. Вспоминать засаду никто не хотел. Горсинг и не пытался выяснить у Вельта, что именно ему удалось увидеть там, в Дикой яме. Сейчас это было не так важно.
– Что дальше? – спросил Вельт, когда их отряд отстал от красных почти на полквартала.
– Дальше мы сами по себе, – процедил Горсинг.
– Уверен? – осторожно вмешался Сит.
Свою марионетку он бросил на Белой площади. В последние дни Аюн был главным и самым веселым из его зрителей.
– Хочешь стать следующим живцом? – тихо, со злостью спросил Горсинг.
– Думаешь, они опять будут делать эту ерунду? С западней и остальным? Ну и ловушки, там, сетки…
– Нас это не интересует.
– Просто уйдем? – спросил Вельт.
– Дождемся удобного момента. Сегодня отдыхаем. Завтра. Может, послезавтра. Предупреди Тарха.
Тарха предупредить не успели.
Уходя к Дикой яме, Горсинг оставил его в дозоре на Мыторной улице. Объяснил, как действовать и что сказать, если вдруг Эрза приведет подмогу. Там, на Мыторной, его и нашли. Мертвого. Кто-то сбоку пробил ему горло.
– Следов не прятали. – Вечером Вельт отчитывался перед Горсингом, старался говорить как можно тише. – Думаю, человек пять, может, больше. Ударили справа. Значит, левша. Рана грубая. Слишком сильный и неточный удар – почти под челюсть. Значит, Тарх пытался уйти. Не смог.
Горсинг задумчиво поглаживал все еще болевший локоть. Провалиться под землю, угодить в одну из красных ловушек, погибнуть под рухнувшей стеной, столкнуться с ниадами, наконец, просто исчезнуть – все это не вызвало бы удивления. Но получить удар в шею, истечь кровью в окружении незаметенных следов – здесь, в Авендилле, было странно.
– С него сняли тахом.
– Что?!
– Да. Кто-то срезал родовую сигву. И сделал это аккуратно.
Горсинг хотел сказать, что сам пойдет осмотреть тело, когда Вельт протянул ему лоскут грязной ткани.
– Что это?
– Записка.
– Кому?
– Тебе.
– Кому… Что это значит?
– Эта записка для тебя. Сам посмотри, там написано. Лежала под ногой Тарха.
Глава 2
Авендилл
Для получения лицевой сигвы необходимо подтвердить принадлежность к одному из отмеченных родов. Как правило, лицевая сигва наносится в день кухтиара, который таковую принадлежность и подтверждает. Узор лицевой сигвы зависит от основателя рода, его истории и архивной отметки в списках, которых после преобразований Вольмара Адельвита стало три:
1. Хриалитовые списки, корнями уходящие в годы, предшествовавшие Великому переселению из Земель Ворватоила.
2. Приобщенные списки, корнями уходящие в годы освоения Земель Эрхегорда (1 в. до к. э.-1 в. от к. э.).
3. Луаварские списки, в которые по личному дозволению ойгура может быть включен любой доказавший свою значимость новый род.
Создание Луаварских списков стало частью Адельвитского соглашения, подписанного в 245 г. от к. э. и ознаменовавшего окончание Темной эпохи.
«Пособие для занятий по истории в младших училищах». Подготовлено Наместным старшим училищем Вер-Гориндора
Сегодня я проснулся раньше всех. Меня разбудил раскалившийся браслет. Правая рука пульсировала. Следовало бы привыкнуть к этой боли, но всякий раз она заставала меня врасплох.
Я дрожал. Мне было страшно.
Не хотел никого будить. Тихо поднялся с расстеленной на полу мешковины.
Ночевать мы устроились в южной части Авендилла, недалеко от скотной кромки, – выбрали один из полуразрушенных, вычищенных домов, в которых не осталось ни мебели, ни окон.
Солнце едва осветило небо, но этого было достаточно, чтобы, подойдя к пролому в стене, разглядеть руку.
С тех пор как Старая дорога завела нас в Лаэрнорский лес, рука изменилась. Верхние фаланги пальцев стали коричневыми, будто их разукрасили болотной хной перед праздником Наур’тдайских свечей, как это делали дети в моем родном княжестве. Ногти побелели, выросли непривычно грубыми, толстыми. Вчера я пробовал их подрéзать и обнаружил, что внутри они теперь пористые, неоднородные. Суставы потемнели и припухли. Кожа вокруг вросшего браслета покрылась темно-бордовой коркой – гибкой и плотной, будто линель.
Я опасался, что с рукой опять что-то случилось, однако новых изменений не обнаружил.
Браслет постепенно остывал.
– Кошмары?
Не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто именно задал этот вопрос. Тенуин. Он лежал в дальнем углу, полностью закрытый бурнусом. Когда я шел к стене, следопыт даже не пошевелился.
– Да, кошмары. Но я в порядке. После Лаэрнора и Азгалики кошмары не очень-то пугают.
– Хорошо, если так.
На самом деле я догадывался, что ночью видел не сны, а воспоминания – чужие и мне до конца не понятные. Передо мной лежала щедрая россыпь фактов, но я не знал, каким из них можно доверять. Существовал ли на самом деле Гийюд? Правда ли то, что он рассказывал об Авендилле? Когда это произошло? Где теперь Горсинг? И почему в центре моего видéния был именно муж Эрзы?
Она редко упоминала его имя. По словам Миалинты, Эрза любила мужа и была благодарна ему за то, что он помог ей устроиться в Целинделе, и все же надеялась, что Горсинг погиб в Авендилле – хотела сама возглавить оставленных им наемников, а со временем уехать подальше из Земель Эрхегорда.
– Хангол, – сонно пробурчал Громбакх. – Ты там чего?
– Надо выдвигаться. Путь неблизкий. – Я выглянул на улицу.
– На самом деле идти тут недолго, – отозвался Теор.
Наши голоса разбудили остальных. Потягиваясь, встал Феонил. Следом оживилась Эрза. Вскоре с крыши спустились стоявшие в дозоре Нордис и Миалинта.
Второй день в Авендилле.
Второй из пяти, отмеренных нам Азгаликой. Мы прошли испытания Лаэрнорского леса, столкнулись со стаей маргул, оказались в выродившемся городе, увидели смерть Пилнгара, встретили личин, а затем погрузились под черную пелену Гусиного озера, и тогда решение выпить яд не казалось мне таким уж безумным. Нам не оставили другого выбора. Теперь же сознание упрямо твердило, что я был неправ, что мог найтись другой, куда более надежный путь к спасению.
Азгалика заставила нас выпить яд. Это было ее условие. Затем она выпустила нас из Лаэрнора: «У вас будет пять дней совершить задуманное». Пять дней – на то, чтобы остановить Пожирателя, освободить Авендилл и Лаэрнор. И ни слова о том, что именно от нас потребуется. Старуха лишь сказала, что наши желания совпадают: «Действие нам нужно одно». Но ведь мы отправились в Авендилл на поиски Илиуса! Никто не мог и представить, как именно младший брат Теора связан с зордалином и с тем, что здесь происходит. В конце концов мы решили, что прямой связи нет – Азгалика ждала, что следы, оставленные Илиусом, приведут нас в нужное место. Надо полагать, в место его смерти. И возможно, нашей.
– Ты веришь в противоядие? – спросил я Миалинту, едва мы вышли из укрытия на улицу.
– Не знаю. Не думала об этом. Не успела… Все произошло слишком быстро.
– Да уж.
– Но звучит правдоподобно. Я слышала о чем-то подобном. Говорят, наместник Оридора травит своих телохранителей.
– Травит?
– Да. Когда они поступают к нему на службу, дает им яд. Выпил – и дороги назад уже нет. Потом он каждый месяц выдает им по щепотке противоядия – этого достаточно, чтобы жить нормальной жизнью. Но недостаточно, чтобы излечиться.
– У книжников всегда так весело?
– Это не все. Яд принимают и родственники телохранителей – те из них, кто хочет жить в Оридоре. Их заселяют в отдельный квартал. Они всем обеспечены, живут в достатке, о котором многие только мечтают.
– Но каждый месяц пьют противоядие?
– Или не пьют, если наместник усомнился в преданности телохранителя.
О ночном сне я не рассказал даже Миалинте. Не хотел никого отвлекать от главной задачи – найти Илиуса.
По словам Теора, его младший брат сбежал в Авендилл, поверив тому, что здесь можно обрести какую-то особую силу. «Тот еще фантазер. Наслушался всяких суеверий». Это случилось два месяца назад. С тех пор он не давал о себе знать.
– Горсинг нашел свежие следы в ратуше. Маленькие. Там был ребенок, понимаете? Я уверен, это Илиус, – настаивал Теор. – Он там наверняка жил какое-то время. Но проследить, куда он двинулся дальше, мы не смогли. Я ведь не сказал Горсингу правду, даже не упомянул брата. Боялся, что его люди потом будут мне угрожать, потребуют выкуп за Илиуса или что-нибудь в этом роде. Так что… я думал, что сам отыщу его по следам. От Горсинга требовалось только сопроводить меня в Авендилл и защитить от опасности – мы могли столкнуться с крысятниками или рыскарями. Когда я понял свою ошибку, сбежал. Отправился в Багульдин, чтобы нанять настоящего следопыта.
Вчера мы условились идти прямиком к ратуше. Никто не возражал. Ратуша никого не пугала. Я и сам хотел скорее добраться до нее, чтобы найти хоть какие-то зацепки. После ночного видéния эта идея уже не казалась мне такой удачной, но я не стал озвучивать свои сомнения. Решил не торопиться. Молчаливо следовал за остальными, вновь и вновь обдумывал все, что услышал и увидел во сне, сопоставлял эти факты с тем, что слышал и видел раньше.
К полудню мы сделали привал на заросшей веранде одного из покинутых домов. Тенуин вместе с Феонилом и Теором ушли вперед по улице.
Следопыт внимательно обследовал дорогу. Отказывался идти куда-либо, предварительно не бросив камешек, как делал это в тумане, за стенами Багульдина, – следил за тем, как он падает, прислушивался к звуку его падения. Искал искажения.
Громбакх сел на две ступни ниже меня. Нахмурившись, осматривал лезвие топора. Эрза и Нордис не захотели к нам присоединиться. Размолвок, подобных той, что случилась в Лаэрноре, между нами не было, но держались мы всегда в стороне друг от друга. Об их изначальном плане убить нас на Старой дороге никто не забыл.
Азгалика отправила с нами Шанни – девушку, или, как ее назвал Пилнгар, личину. Худая, вся будто иссушенная, с бледным лицом и короткими белыми волосами, Шанни, как и мы, приняла яд. Именно ей Азгалика доверила травы противоядия.
«Если каждый день съедать противоядие, вы даже не почувствуете, что отравлены. А в конце, когда вы исполните начертанное, каждый выпьет целую чашу. Шанни убедится, что начертанное стало явью, что корень обрублен, и вылечит вас. Но учтите, противоядие – точная смесь, и лишняя щепотка убьет. Не думайте, что сможете обворовать Шанни и сделать все самостоятельно».
Сейчас Шанни неподвижно стояла на дороге. Так и застыла там, когда Тен объявил привал. После того что с ней вчера сделал Нордис, она окончательно отстранилась от нас.
Авендилл был тих, недвижен. Дома из обожженной глины успели обветшать, частично зарасти лишайником и ползучими растениями. В стенах зияли провалы, обнажавшие брошенное, прогнившее нутро помещений.
Широкие, занесенные землей улицы. Здания – невысокие, в один и два этажа – стояли ровно, в них еще можно было жить. Только деревянные крыши обвалилась, засыпав комнаты желтой черепицей. Почти все окна были выбиты. В простых домах на рамах висели обрывки желчного пузыря манников. В домах побогаче рамы щерились мутными осколками хрусталина или слюды.
Некоторые здания были полностью выпотрошены. Их содержимое лежало на дороге, будто кто-то старательно выбрасывал все наружу. В одной куче валялись балки, доски, каркасы кроватей, глиняные черепки. В самих домах было пусто, из них выскребли даже мелкий сор.
– Ты раньше слышала про это место? – спросил я Миалинту и языком провел по шершавому налету давно не чищенных зубов.
Щеколка[4]4
Щекóлка – травный порошок для чистки зубов. Намочив горсть щеколки, можно скатать ее в глинистую полоску. Такую полоску необходимо разместить во рту и зажать зубами – так, чтобы щеколка покрыла их до десен. Когда щеколка окончательно загустеет, нужно осторожно разжать челюсти, выплюнуть щеколку и прополоскать рот водой.
[Закрыть] давно закончилась. Никто и не думал искать ей замену, хватало других проблем. Нам даже не всегда удавалось как следует прополоскать отхожие тряпки.
– Про Авендилл? Да, отец рассказывал.
– Тирхствин?
– Да… Не могу привыкнуть, называю отцом…
– Может, в этом ничего страшного?
– Тирхствин рассказывал об Авендилле.
В городе гнус ни разу не побеспокоил нас, так что Миалинта сидела без капюшона, но цаниобу, несмотря на духоту, не снимала. Никто не снимал. За дни, проведенные в Лаэрнорском лесу, мы слишком привыкли к ней, со всеми ее сеточными складками на плотной куртке и втачных штанах, со всеми кармашками для защитных трав.
Еще в Целинделе Миа предложила мне бросить всех и отправиться напрямик в Оридор, город книжников. Там она рассчитывала узнать о судьбе своего брата-черноита. Там же, по ее словам, мне бы помогли избавиться от браслета или, по меньшей мере, объяснили его назначение. Думаю, Миалинта уже не раз пожалела о том, что не отправилась в Оридор одна и согласилась ехать с нами по Старой дороге. Я и сам жалел, что втянул ее в эту историю.
– Тирхствин рассказывал, что прежде Авендилл был тихим городком. Люди работали на ржаных полях, выращивали хмель, пасли манников. Раз в год в Авендилле проходила трудовая ярмарка, где жители больших городов могли подыскать себе служанок, поварих, ткачих… Наниматься на ярмарку приходили со всех ближайших сел. Тут вроде и какой-то свой лигур был. Точно не помню. Спокойная, ничем не примечательная жизнь. Потом здесь построили Дикую яму. Бессмысленное, кровавое развлечение. Но даже после этого Авендилл оставался в общем-то захолустным, ничем не примечательным.
Я старался не смотреть на Миалинту. Испугался, что она заметит мое беспокойство при упоминании Дикой ямы. Перед глазами промелькнули отрывки ночного видéния.
– А двенадцать лет назад жители покинули Авендилл. Что заставило их бросить дома и пастбища, никто не знал. Исход начался утром. Они оставили хозяйство, скот и кто в телегах, кто на конях поторопились уйти дальше от города. Авендилл опустел в один день. Двери домов были распахнуты, на столах остывала еда, манники сгрудились возле ворот, ждали, что их выведут в поле. Занавески дрожали от ветра в раскрытых окнах. Кровати были не застелены. Кто-то оставил на столе амбарную тетрадь с недописанными строками, кто-то бросил нож и недорезанные листья черемши. У кого-то выкипал бульон. Кастрюля грохотала, брызги шипели на раскаленной печи. И так – по всему Авендиллу. Что-то одновременно напугало его жителей. До того напугало, что они без сборов и обсуждений побежали прочь, за крепостную стену. Остались лишь те, кто не мог уйти самостоятельно.
– Что стало с теми, кто остался? – прошептал я.
Не хотелось говорить в голос. Будто Авендилл сам по себе требовал тишины.
– Не знаю… Надеюсь, их смерть была быстрой.
Я посмотрел на пустую улицу. Пытаясь представить, как двенадцать лет назад тут в панике бежали сотни людей.
– Помню, в те годы говорили, что авендильцы молча выходили на Кумаранский тракт, – отозвался Громбакх, – а в глазах у них был такой страх, что проезжие лошади вставали на дыбы.
– И никто не пытался понять, что тут произошло? – Я посмотрел на Миалинту. Бесцветные, погасшие радужки.
– Ну почему… – Миа пожала плечами. – Приезжали кромешники. Все обшарили. Вроде как ничего не нашли. Сказали, что город безопасен. Угрозы нет.
– Но люди все-таки сбежали. И не вернулись. – Мне хотелось бы рассказать Мие историю Нитоса с его тайной комнатой, но я сдерживал себя. Понимал, что придется слишком многое объяснять.
– Эльгинцы допрашивали беженцев. Ничего от них не добились. Большинство заявили, что увидели панику на улице, испугались, а когда начался исход, пошли за остальными. Получалось, что саму угрозу никто и не видел.
– Может, ее и не было, – усмехнулся Громбакх. – Этой угрозы.
– Может, и так, – согласилась Миа.
– И никто не пытался заново заселить Авендилл? – Я встал, увидев, что по дороге возвращается Теор.
– Пытались. – Миа тоже поднялась. – Нищие, бродяги, кочевники совались сюда, но без толку. Уходили. Да и как тут заселиться, если все дома подписаны на еще живых людей? Поговаривали, через пять лет после исхода можно было снять эту подпись через Правосудный двор, но… никто этим не занимался. А потом город наводнили рыскари. Думали здесь чем-нибудь поживиться.
– Поживились?
– Не знаю. Но сомневаюсь, что в последние годы сюда вообще кто-нибудь заглядывал.
– Перекресток близко! – радостно заявил подошедший Теор. – Осталось недолго. Скоро будет виден шпиль ратуши.
– Ты еще погромче крикни! – Гром нехотя встал. – Пусть весь город слышит.
– Тут никого нет, – улыбнулся Теор. – Если только рыскари. Но они побоятся нападать на большой отряд.
– Вот и ты побойся. Целее будешь.
– Где Тен? – спросил я.
– Наши следопыты пошли дальше. Хотят осмотреть подступы к перекрестку.
– А ты?
– А я устал ходить так медленно. – Теор присел на ступень рядом с Громом, по-паучьи широко расставил тонкие ноги, небрежным жестом заправил волосы за уши и вздохнул. – К тому же на пустой желудок. Хозяйка, конечно, добрая, ядом накормила. Но могла бы и лепешек подкинуть. Было бы неплохо.
– А лучше мяса. И пару бурдюков хмеля, – мечтательно согласился Гром.
– Наша новая подруга так и стоит? – Теор посмотрел на Шанни.
– Как видишь.
– Молчит?
– Как слышишь.
– Да…
Предполуденное солнце припекало. В последний день гумника лето решило напомнить о своих правах. Под небом, выбеленным тонкими облаками, гудел настоящий зной. Ничто не предвещало даже скромного дождя. Да и ветер едва заглядывал в город. В цаниобе было жарко. Хуже всего пришлось Грому в порпуне из стеганой кожи с толстой подстежкой. Изо дня в день ночуя под землей, прокатившись по метке бихчахта, искупавшись в колодце с затхлой водой, охотник, как и все мы, должен был источать зловоние, однако я почти ничего не улавливал. Вчера это удивляло. Теперь же я вспомнил ночной сон и понял, что так сказывается влияние Авендилла. В городе везде пахло одинаково: на улице и в домах, от стен и людей. «Та к пахнет в комнате, которую не проветривали пару недель. Сухая пыль, стоялый воздух».
– Не нравится мне, что она так стоит, – проворчал Гром, глядя на Шанни.
– А что? – удивился Теор.
– Видать ее за версту. Мало ли кто тут.
– Если здесь кто-то есть, то люди моего мужа, – напомнила Эрза.
Она прошла по ступеням мимо нас. Положила лук и колчан на дощатый пол заросшей веранды. Помедлив, заглянула в проем пустующего дома.
– Не ходи. – Нордис присел на нижнюю ступень.
Гирвиндионцу с его огромным ростом, низким широким лбом и густыми, сросшимися над переносицей бровями, не нужно было хмуриться, чтобы выглядеть грозным. Знавший Эрзу больше десяти лет, а теперь и защищавший ее по долгу крови, Нордис всегда следил за ней – здесь, в Авендилле, его забота усилилась вдвойне.
– Не собираюсь. – Эрза отмахнулась. – Хватило вчерашнего.
– Если она там и дальше будет выставляться, ее заметят, – опять проворчал Гром.
О том, что в Авендилле кто-то есть, мы заподозрили еще вчера, когда только вошли в городские ворота. Шагали осторожно, не зная, откуда ждать опасность, – продвигались еще медленнее, чем сейчас, на пути к ратуше. Громбакху и Тенуину не нравилось, что улицы выглядят безопасными.
Покосившиеся балконы с выломанными балясинами. Разрушенные торговые лавки. Горелые останцы парадных. Проломы в домах – такие, будто их штурмовали газырнами. Миалинта говорила, что жители оставили город в один день и больше сюда не возвращались, но все выглядело так, будто здесь шли бои. Не мог Авендилл даже за двенадцать лет настолько развалиться сам по себе.
Единственным украшением города были скульптуры, если только можно назвать украшением этих уродцев, слепленных из чешуек серого камня – каждая размером с ноготь большого пальца, шершавая и на удивление крепко пахнущая гарью. Их здесь установили уже после исхода горожан, будто кто-то хотел отпугнуть любого, кто задумает попасть в Авендилл. Так заботливый пахарь выставляет над своим полем безобразное соломенное чучело.
Я вчера насчитал больше десятка таких скульптур. Выполненные в человеческий рост, они беспорядочно стояли возле домов, в переулках. Все одинаковые, выполненные в одной манере. С грубыми лицами, громоздкими руками. И облаченные в рванину – настоящую одежду, будто снятую с пленников или нищих.
Поначалу Громбакх порывался отбить какой-нибудь статуе голову, заявляя, что они его нервируют, но следопыт отговорил его от этой затеи. Эрза посмеивалась над Громом, а потом ей, кажется, самой стало не по себе от присутствия этих уродливых изваяний.
Тенуин останавливался, склонялся к брусчатке, трогал ее кончиками пальцев. Приподнимал глиняные осколки. Принюхивался к наметенному сору. Всматривался в заросли кустов на обочине. Феонил, юный следопыт Эрзы, внимательно следил за каждым движением Тенуина. Остальным приходилось в напряжении ждать за их спинами.
Вскоре путь преградила глубокая воронка. Она обрывала улицу – от одного тротуара к другому. Ровные земляные стенки постепенно сужались, а на глубине в пять саженей оканчивались рыхлой насыпью.
– Что это? – спросил я охотника.
Громбакх, присев, коснулся пальцем внешних бороздок, потом ковырнул землю с внутренней стороны и промолвил:
– Свежая.
Других пояснений я не дождался.
Мы обошли яму. Я взглянул на ее дно, и на мгновение мне показалось, что рыхлая земля там чуть приподнялась и тут же опустилась – так приподнимается грудь человека, когда он глубоко вздыхает. Я ненадолго задержался, но повторного движения не дождался.
А потом Тенуин сказал, что по всей дороге – свежие следы. Много следов. И все разные. В основном – самые обыкновенные. Такие мог оставить кто угодно. Рыскари, наемники, кочевники. Разные подошвы с разными рисунками. И без рисунков.
– Мягкая пятка. Многослойная подошва без усилений. Гладкая.
Я настороженно посмотрел на Громбакха. Кажется, охотник догадался, о ком может идти речь, но не подал виду. Молчал и настороженно осматривался.
Тенуин, уже встречавший такие отпечатки в Целинделе, возле дома Эрзы, сказал мне, что они могут принадлежать магульдинцам, и попросил ничего не говорить Грому. Ему в самом деле лучше было этого не знать. Охотник двадцать лет преследовал красных по всем границам Ничейных земель – с юности, так и не получив кухтиар, мстил им за жестокое убийство родителей и сестры. Дойдя до крайности, залив себя кровью, но так и не почувствовав удовлетворения, Гром однажды поклялся, что больше не будет убивать людей. Сдержать эту клятву и раньше было непросто, а уж как поведет себя охотник, вновь встретившись с красными, не хотелось и думать.
– Еще тяжелые отпечатки, – продолжал Тенуин, глядя на дорогу через бикуляры капюшона. – Вот, смотри. Слишком тяжелые. Даже гвардеец в полной кирасе такие не оставляет.
– Чьи это следы? – спросила Миалинта.
– Не знаю. Кого-то тяжелого. И босого.
– Босого?
– Или в обуви с обманной подошвой. По этим отпечаткам сложно сказать.
Чем глубже мы забирались в Авендилл, тем более отчетливыми становились следы. Они хорошо отпечатались на запыленной брусчатке, на комьях грязи.
Когда в доме, возле которого мы проходили, скрипнула дверь, все остановились. Громоздкое трехэтажное здание, почти не тронутое. Двери и ставни оказались целы. Это было первое из встретившихся нам уцелевших зданий. Привлеченные его видом, мы задержались. С подозрением осматривали растрескавшийся, но цельный фасад, потемневшую лепнину и заросшие алыми нартисами балконы – некогда они, ухоженные, красивые, ютились в горшках и земляных сикорах, а теперь разрослись невзрачным грубым сорняком.
– Слышали? – прошептал Феонил.
Эрза и Громбакх одновременно шикнули на него.
Все были напуганы. Все, кроме Шанни, замыкавшей отряд. Ее безмятежное, пустое лицо по-прежнему не выражало ни страха, ни сомнений. Повязка, с которой она ходила в Лаэрноре, осталась возле колодца. Серые глаза без ресниц. Светло-серые, почти незаметные брови. Шанни ничем не выдавала беспокойство даже в те мгновения, когда рядом с ней оказывался Нордис, будто позабыла все, что случилось тем утром, за воротами Авендилла. Любой другой девушке было бы трудно забыть подобное…
– Опять! – Феонил выхватил из ножен стилет.
В доме кто-то ходил, изредка выдавая свое присутствие скрипом.
– Да тихо ты! – Гром дернул юного следопыта за плечо.
– Может, твой брат? – Миалинта посмотрела на Теора.
Теор отреагировал странно. Вместо вполне ожидаемого воодушевления выказал лишь недовольство, словно не обрадовался ни этим скрипам, ни тому, что мы из-за них задержались на дороге. Еще один прозрачный фрагмент на общем полотне фактов. Рядом с тем фактом, что подаренного Громом деревянного минутана Теор оставил в наэтке – там, на Старой дороге. Даже не подумал взять его с собой, а ведь эта игрушка, поставленная на ночь у подушки, вызывала у детей яркие, радостные сновидения. Минутан пригодился бы при встрече с Илиусом – помог бы ему успокоиться после двух месяцев постоянного страха. Когда я сказал это Теору, он лишь отмахнулся – заявил, что не верит в наводящие сон травы, что его брат справится и без них.
Когда скрип в доме повторился, Тенуин первый рванул на веранду:
– Ждите здесь.
– Ну конечно… – буркнул Гром и последовал за ним.
Помедлив, на веранду пошли остальные. На улице задержались Феонил и Шанни. Эрза сама приказала юному следопыту стеречь девушку, чему он, кажется, только обрадовался. Шанни к происходившему не проявила ни малейшего интереса.
Один за другим мы вошли в парадный зал.
Скупые вензеля на дверных щитах указывали, что дом некогда принадлежал богатой, но неродовитой семье.
Тишина. Сумрачно.
Широкая лестница на второй этаж с накренившимися перилами. Земля под ногами на дощатом полу. Потемневшие комоды, шкафы, стулья. Высокая, обмотанная мягкой паутиной люстра с желобом для масла и ольтанской соли.
Посмотрев на трюмо, я вздрогнул. По телу прошла испарина страха. Всего лишь отражение… Обыкновенное пекельное зеркало[5]5
В 268 г. от к. э. в пещерах Пекель-Хана (Западные Земли, берег реки Хана) стали изготавливать дешевые пекельные зеркала с использованием легкого стекла и кальситного напыления. Главный недостаток – зернистая поверхность, частично искажающая отражение, однако низкая цена, прочность и долговечность обеспечили распространение пекельных зеркал не только по Землям Эрхегорда, но также и по другим землям бывшего Кольца.
[Закрыть]. Оно сохранилось в целости – я не заметил ни трещин, ни сколов, – но отражение в нем искажалось. В зеркале я был весь скрюченный, залитый бесформенными тенями, будто разводами прикипевшей крови. Сделал шаг. Отражение изменилось, но осталось таким же странным. Моя голова чуть наклонилась, шея неестественно изогнулась, вытянулась.
Посмотрел в зеркало на Громбакха. Он тоже был искажен – перекручен, смят после долгих пыток. В трюмо все отражались такими. Теор – с изломанными руками и ногами, едва удерживавший равновесие на полу. Миалинта – в разодранной одежде, с оскаленным ртом. Эрза, Нордис, Тенуин были давно мертвы и двигались так, словно кто-то удерживал их за привязанные к искалеченным телам веревки.
– Ты видишь? – Я показал Грому на трюмо.
– Что?
– Отражение.
– Никак не налюбуешься, какой ты красивый? Может, оставить наедине? Познакомишься с собой поближе, обнимешь себя, приласкаешь.
Охотнику здесь было не по себе. Но искаженного отражения он явно не замечал.
– Что ты видишь? – шепнул я Миалинте.
Она с непониманием заглянула в зеркало. Не вздрогнула, не поморщилась. Значит, тоже ничего странного не заметила. Пожала плечами. Не стала отвечать.
Опять скрипнула дверь. Наверху!
Тенуин бросился на лестницу. Снизу от ступеней посыпалась пыль. Мы с Громом и Мией ринулись за ним. Эрза, Нордис и Теор остались внизу. Теор вновь не проявил интереса к звукам. Отчего-то считал, что здесь его брата нет.
На втором этаже было совсем темно. Свет едва просачивался сквозь щели в затворенных ставнях.
Коридор. Комнаты с приоткрытыми дверьми. Несколько дверей осели на проржавевших петлях. В междверных нишах – едва различимые картины с изображением леса и цветов.
Кровать с перевернутым и отсыревшим соломенным матрасом, столы, заваленные посудой и кусками обвалившейся штукатурки. Густая паутина по углам.
Никого.
Тенуин склонялся к полу, трогал его кончиками пальцев. Ощупывал стены. Внимательно смотрел на них через бикуляры.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?