Текст книги "Дама с рубинами. Совиный дом (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dama-s-rubinami-sovinyy-dom-sbornik-83164.jpg)
Автор книги: Евгения Марлитт
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 17
Наступила зима, настоящая тюрингская зима, когда госпожа Голле [7]7
Языческая богиня в сказках Г.-Х. Андерсена.
[Закрыть] до тех пор трясет свою перину над горами и долинами, пока все деревенские дома до самых коньков на крышах не потонут в белом серебристом пухе.
Теплый снежный покров, блестящий и гладкий, с мириадами загорающихся в нем на солнце снежинок, лег и на маленький городок Б. у подножия тюрингских гор.
Однотонная белизна скрыла все повреждения, причиненные октябрьскими бурями: с трудом починенные стены, кровлю, башни и исправленную черепичную крышу пакгауза. А за чертой города, перед позолоченной решеткой, окружающей каменную часовню, где подъемная дверь склепа опустилась два месяца тому назад за последним покойником из дома Лампрехтов, метель возвела стену, точно надгробный памятник, на искрящемся откосе которого, казалось, можно было прочесть: «Не подходите! Тот, кто лежит за мной, не имеет ничего общего с миром живых».
Да, теперь они спали в одиночестве, а перед тем, как их сюда опускали одного за другим, каждый из этих гордых купцов, сознавая неизбежный конец и прощаясь навеки с любимым делом, думал: что-то будет без него? Но и без него все шло своим порядком, раз пущенная машина не останавливалась, утрата забывалась, и даже по книгам не значилось никакого убытка.
Так и последнее переселение в другой мир главы дома не остановило жизни. Хотя Рейнгольду было восемнадцать лет и его еще нельзя было объявить наследником, это являлось пустой формальностью, которая не имела значения. Молодой купец с холодными принципами старика туго натянул вожжи с первых же дней своего управления, а что он хорошо знал дело, это было бесспорно. Главный бухгалтер и фактор, которым было на время поручено ведение дел, не имели почти никакого влияния, редко что-либо решали, учитывая как непродолжительность своих полномочий, так и нервную раздражительность наследника; конторские служащие и рабочие на фабрике робко и мрачно склонялись над своей работой, когда перед ними появлялся долговязый юноша с какой-то неопределенной небрежностью в походке и движениях, но с неумолимой непреклонностью во взгляде. Коммерции советник тоже был строг и редко удостаивал ласковым словом своих подчиненных, но он был в высшей степени справедлив и благороден в расчете с рабочими. Его правилом было «жить и давать жить другим», и все любили его за это, несмотря на высокомерие.
По поводу прежнего стиля управления молодой наследник высказывал уничтожающую критику.
– Теперь будет по-другому. Папа довольно разбросал денег. Он хозяйничал как дворянин, купцом не был никогда! – говорил Рейнгольд, начиная вводить новые порядки.
Наконец вернулась Маргарита; уже третий день она была дома.
Тетя Софи знала о времени ее приезда и выехала встретить на вокзал, советница соблаговолила тоже поехать с ней, чтобы как бабушка взять осиротевшую девушку под свое крыло. Но каково было удивление старой дамы, когда она увидела, что с внучкой из купе вагона выходит ландрат! Как депутат он уже несколько недель жил в Берлине и должен был вернуться нескоро. Оказалось, что он поехал по одному делу на ближайшую большую станцию, где пробыл несколько часов и вдруг встретил возвращающуюся домой племянницу, которой рад был оказать помощь и покровительство.
Он объяснил все это, улыбаясь, а советница сердито покачала головой. К чему ездить по холоду туда-сюда, разве нельзя было сделать все на обратном пути? Благодаря железным дорогам люди мечутся, исполняя свой малейший каприз…
А вчера рано утром, уговорившись заранее с Маргаритой, он подъехал в санях к крыльцу, чтобы взять ее с собой. Ему надо было сообщить что-то отцу об их сдаваемом имении, а для Маргариты это был хороший случай повидаться с дедушкой, как сказал он.
И они помчались по белоснежной равнине. Небо было сплошь покрыто снеговыми тучами, навстречу дул порывистый ледяной ветер, который сорвал вуаль с лица Маргариты. Взяв вожжи в одну руку, Герберт поймал развевающийся газ, потом скинул с плеч свою широкую шубу и накрыл меховой полой озябшую девушку.
– Оставь, – сказал он хладнокровно в ответ на ее сопротивление, подворачивая полы шубы. – Со стороны отца или старого дяди это не оскорбляет достоинства девушки.
– А если увидят из Принценгофа? – заметила она, бросив в ту сторону боязливый взгляд.
– Ну и что из того? Вот так несчастье! – ответил он, с улыбкой глядя на нее. – Тамошние дамы будут знать, что закутанная фигурка рядом со мной не кто иной, как моя маленькая племянница.
Да, конечно, красавица Элоиза была в нем так уверена, что в ее сердце не могло закрасться и тени сомнения.
К вечеру он опять уехал в столицу, чтобы присутствовать на последнем заседании.
Итак, вчера было так много пережито, что Маргарита едва пришла в себя сегодня, в воскресенье. Тетя Софи была в церкви, все слуги, кроме Бэрбэ, тоже отправились слушать проповедь. В доме царила обычная воскресная тишина, и девушка могла разобраться в своих впечатлениях, полученных по приезде.
Стоя у окна, она смотрела на покрытый искрящимся снегом рынок. Ей казалось, что жестокая стужа проникла и в милый старый дом, покрыв все невидимой коркой льда. И прежде здесь временами появлялся мрачный дух, когда хозяином овладевала меланхолия, удручавшая домашних. Но тот мрак был только отражением его уныния, которое он старался скрыть, уединяясь в своей комнате. Родной дом все равно оставался родным и приятным. Отец никогда не вмешивался в издавна заведенный в нем порядок, был щедр и не жалел денег, стремясь, чтобы всем домашним и служащим жилось у него хорошо.
Как все переменилось!
Хотя наследник много сидел за своей конторкой над торговыми книгами, этим его деятельность не ограничивалась: он был вездесущ. Его длинная фигура бродила как тень по всему дому, пугая людей своим внезапным появлением. Бэрбэ жаловалась, что он преследует ее по пятам, «как жандарм»: подзывает к окну конторы торговок, расспрашивая их, сколько они доставили на кухню масла и яиц, а потом бранит ее за непомерные траты; иногда он даже вынимает из-под плиты сложенные ею дрова и заменяет большую кухонную лампу маленькой, которая так слабо освещает обширную кухню, что такой старый человек, как она, может от этого ослепнуть.
«Получать как можно больше денег и копить их» стало девизом дома, и молодой хозяин уверял при каждом удобном случае, потирая свои холодные руки, что теперь весь свет будет опять называть Лампрехтов «тюрингскими Фуггорами[8]8
Богатый торговый дом, монополист, кредитовавший императоров.
[Закрыть]1» – звание, на которое они потеряли право при двух последних представителях фирмы, так как слава об их богатстве несколько померкла.
От тети Софи Маргарита не слышала ни слова жалобы, но ее милое лицо побледнело и с него исчезло выражение бодрой духовной жизни, а сегодня за утренним кофе она сказала, что весной пристроит к домику в своем саду две комнаты и кухню – жить среди природы всегда было ее заветной мечтой.
Тетя Софи шла по рынку. Обедня кончилась, и молельщики спускались по переулку, идущему от церкви к великолепной крытой торговой галерее с колоннами, которая окружала рынок с восточной стороны.
Были здесь и шляпы, на которых развевались вуали и перья, и бархатные и шелковые платья, волочившиеся по мостовой. Богатые и бедные, старые и молодые – все шли по одной дороге, никто не думал о смерти, но, кто знает, быть может, в следующее воскресенье кто-нибудь из них не пройдет здесь, похищенный ею. Люди обычно не чувствуют своего приближения к могиле. Так же твердо и самоуверенно ходили в былые времена через рынок богато разодетая надменная госпожа Юдифь и красавица Доротея, как теперь шла тетя Софи в своей новой меховой тальме.
Вслед за ней показались странствующие ученики. Маргарита, накинув теплую кофту, вышла навстречу тете, и в ту минуту, как она открывала дверь, хор молодых голосов трогательно запел чудесное славословие «Слава Всевышнему Богу!».
– Я просила спеть именно это для меня, а то все поют хоралы, – сказала тетя Софи, входя в дом и стряхивая снег с ног.
Но Маргарита вряд ли слышала ее слова: затаив дыхание, прислушивалась она к одному серебристому дисканту, который победоносно, как голос серафима, покрывал все другие голоса.
– Ну да, это маленький Макс из пакгауза, – сказала тетка. – Мальчик поет, чтобы заработать денег.
Маргарита вышла на порог полуотворенной двери и посмотрела во двор.
Мальчуган стоял в черном берете на кудрявой голове, с раскрасневшимися от мороза щеками, и теплое дыхание, вырывавшееся вместе с пением из его груди, от холода обращалось в пар.
Как только замер последний звук, Маргарита знаком подозвала его к себе, он сейчас же подошел и раскланялся с молодой девушкой, как вежливый кавалер.
– Неужели дедушка и бабушка позволяют тебе петь в такой холод у дверей? – спросила она с негодованием, взяла ребенка за руку и притянула его к себе на порог.
– Конечно, фрейлейн! – прямо ответил мальчик, как будто даже несколько обидевшись на ее вопрос. – Бабушка позволила, значит, и дедушка не имеет ничего против этого. Не всегда же так холодно; да это и ничего, мне полезен холодный воздух.
– А как ты попал в хор учеников?
– А разве вы не знаете, что мы, мальчики, зарабатываем этим немного денег? – Он поспешно оглянулся на товарищей, которые уже уходили. – Отпустите меня, – попросил он, как бы испугавшись. – Префект будет браниться. – И, вырвав свою холодную ручонку из руки девушки, побежал догонять их.
– В пакгаузе произошли такие большие перемены? – спросила Маргарита, едва удерживаясь от слез и чувствуя, как тяжело стало у нее на сердце.
– Да, Грета, там все изменилось, – ответил ей вместо тетки стоявший у окна конторы Рейнгольд. – И ты сейчас узнаешь, какие произошли перемены. Будь только добра запереть прежде дверь, оттуда убийственно дует. Воображаю, какое удовольствие доставило нашим соседям, что фрейлейн Лампрехт, в подражание покойной госпоже Котте фон Эйзенбах, зовет к себе странствующих учеников. Жаль, что ты не вышла к ним с суповой миской в руках! Это было бы еще трогательнее.
Тетя Софи вышла, затворив за собой дверь.
– У тети теперь постоянно такое лицо, будто она проглотила уксус, – сказал, пожимая плечами, Рейнгольд. – Новая метла, которая теперь метет дом, ей не по вкусу. Разумеется, старикам и не может понравиться, что в их теплое насиженное гнездо впустили свежий воздух, но я на это не обращаю внимания и, конечно, не оставлю в угоду тете прежнего беспорядка и заведомых лентяев при деле. Старик Ленц уволен мною месяц тому назад и должен к Новому году выехать из пакгауза. Итак, ты теперь знаешь, Грета, почему мальчик на посту у двери. Другие дети, значит, должны зарабатывать свой хлеб, никому деньги не достаются даром, так чем принц из пакгауза лучше их?
С этими словами он захлопнул окно, а Маргарита пошла в свою комнату, не возразив ни слова. Закутавшись в шаль и сунув в карман кошелек, она вышла во двор и направилась к пакгаузу.
Глава 18
Дверь старого строения тяжело затворилась за неподвижно остановившейся у лестницы девушкой. По этим ступеням шла она в тот ужасный день, чтобы удостовериться в своем сиротстве.
О, если бы он только знал, как издевается над его памятью несовершеннолетний наследник, без всякой жалости и милости отбрасывая все, что не входит в его расчеты!
Покойник любил маленького Макса. Маргарита часто вспоминала при этом историю Саула и Давида: мрачный, страдающий меланхолией человек не мог не поддаться очарованию красивого, умного мальчика, которое чувствовали и все окружающие. Она не забыла, как нежно он говорил о ребенке, как уверял своего тестя, что возьмет впоследствии мальчика к себе в контору, и как сказал во время бури, стоя у окна, что Макс не для того создан, чтобы забавлять других. А теперь ребенок пел у дверей в такую жестокую стужу…
Она поднялась по лестнице. Пол под ее ногами был чисто вымыт, пахло можжевельником, как всегда по воскресным дням в домах Тюрингии.
На ее тихий стук не последовало никакого ответа, даже присутствие ее не было никем замечено, хотя чуткая Филина громко залаяла в кухне. У одного из окон в глубокой нише сидела госпожа Ленц и вязала фуфайку из пестрой шерсти, у другого окна стоял рабочий стол ее мужа, низко склонившегося над какой-то работой.
И только при громком приветствии молодой девушки оба старика подняли головы и встали со своих мест. При виде их удивленных лиц Маргаритой овладело смущение.
Ее привело сюда теплое участие к ним, но ведь она пришла из дома, где жил неумолимый враг стариков, отнявший у них кусок хлеба и ввергший их в нищету. Как же было им не чувствовать горечи и недоверия ко всем его близким?
Старый живописец вывел ее из неловкого положения, радушно протянув руку и предложив сесть. Очутившись опять в той комнате, где десять лет назад изнемогающая от страха, дрожащая от лихорадки девочка встретила такое нежное участие, она до мельчайших подробностей припомнила тот вечер. Как мог отец после того, как обитатели пакгауза проявили к его ребенку столько доброты, до конца своей жизни высокомерно относиться к ним? А теперь как туго приходится старикам!
Нужда, правда, еще не дала о себе знать. Комната была хорошо натоплена, на полу лежал большой теплый ковер, мебель и гардины на окнах были довольно новыми – видно, что каждый год что-то тратилось на обстановку, что здесь старались сделать свое жилище приятным и удобным.
Посреди комнаты стоял накрытый белоснежной, выглаженной до атласного блеска скатертью обеденный стол; салфетки были вдеты в красивые кольца и возле расписных фарфоровых тарелок лежали серебряные ложки.
– Я помешала вам работать, – сказала Маргарита в свое извинение, садясь на стул около присевших на диване стариков.
– Какая это работа, скорее забава, – возразил старый живописец. – Определенной работы у меня теперь нет, так, заканчиваю начатый несколько лет назад пейзаж. Правда, работа подвигается медленно. Я совсем ослеп на один глаз, да и другим вижу плохо, так что могу работать только при дневном свете.
– Вас лишили заработка? – спросила Маргарита, идя прямо к цели.
– Да, мужу отказали, – подтвердила с горечью госпожа Ленц. – Отказали как поденщику, потому что он добросовестный художник и не может поспевать за молодыми бездарными пачкунами.
– Ганнхен! – укоризненно прервал старик жену.
– Нет, милый Эрнст, кроме меня некому сказать, – возразила она, и на ее рассерженном лице появилась печальная улыбка. – Неужели мне перестать быть на старости лет тем, кем я была всю жизнь, – адвокатом моего слишком скромного, доброго мужа?
Он покачал седой головой.
– Однако будем справедливы, милая жена, – сказал он кротко. – В последние два года я из-за болезни глаз не мог выполнять столько работы, сколько нужно, чтобы получать постоянное жалованье. Я это сказал прямо и попросил поштучной оплаты, но молодой хозяин и слушать не захотел. Конечно, он может распоряжаться как ему угодно, хотя еще и несовершеннолетний. И духовное завещание пока не вскрыто. Да, на это завещание надеются многие из старых рабочих в Дамбахе, с которыми случилось то же, что и со мной.
Маргарита знала от тети Софи, что существовало завещание отца, которое должно было быть вскрыто на днях, но тетя упомянула об этом вскользь, так как сама не знала никаких подробностей.
Это и сказала молодая девушка в ответ на устремленный на нее, полный напряженного ожидания взгляд старика. Она не придавала этому факту большого значения, ей даже в голову не приходило, что последняя воля покойника, выраженная в его завещании, могла отменить все самовольные распоряжения Рейнгольда.
– Боже! – воскликнула она горячо. – Так вы думаете, что завещание может многое изменить?
– Оно должно изменить и изменит многое, – твердо и решительно заявила госпожа Ленц.
Маргарита на минуту онемела от изумления, глядя в голубые глаза старухи, все еще прекрасные и сверкающие сейчас горячим внутренним убеждением.
– Ну хорошо, – сказала она с упреком. – Зачем же вы тогда поступаете так бесчеловечно с вашим ребенком, посылая его на улицу петь за деньги?
Госпожа Ленц вздрогнула и вскочила на ноги. Она забыла, что почти не могла ходить, и не чувствовала в эту минуту ни боли, ни слабости.
– Бесчеловечны? Мы?! К нашему ребенку?! Да он наш кумир, мы им только и живем! – воскликнула она вне себя.
Старый живописец схватил ее за руку, пытаясь успокоить.
– Не волнуйся, моя дорогая! – уговаривал он ее, кротко улыбаясь. – Ведь ты знаешь, Ганнхен, что мы никогда не поступали жестоко с кем бы то ни было, а не только с нашим мальчиком. Вы слышали, как он пел? – обратился старик к Маргарите.
– Да, перед нашим домом, и сердце у меня больно сжалось: такой холод, у него стынет дыхание и он наверняка простудится.
Господин Ленц покачал головой.
– Мальчуган сам приучил себя к любому холоду. Комната тесна для его голоса, и он поет то из слухового окна на чердаке, то на открытой галерее и в метель, и в бурю – за ним не углядишь.
Говоря это, он встал, нежно обнял жену и усадил ее в уголок дивана.
– Сядь, мое сокровище, тебе больно стоять, и успокойся хотя бы ради своего старика, тебе вредно волноваться. Вы представить себе не можете, фрейлейн, сколько горячей любви в этом сердце, – сказал он молодой девушке, садясь рядом с женой. – Казалось бы, преданность и жертвы, приносимые детям, должны истощать силу материнской любви, но рождаются внуки, а бабушка, защищая их, все та же львица, какой была в молодости.
Маргарита с горечью вспомнила о старой даме в верхнем этаже главного дома, которой и дети, и внуки служили только ступенями для собственного возвышения.
– Смотрите, вон у теплой печки стоят башмаки, а в ней греется пиво – все это для нашего странствующего певца, – продолжал он. – Мальчик вернется, сияющий от радости, – ведь, по его мнению, он делает важное дело: заботится о своих дедушке и бабушке.
Старик, улыбаясь, вытер навернувшиеся слезы умиления.
– Да, после того как молодой хозяин мне отказал, пришлось нам пережить несколько бедственных дней, – заговорил он снова. – Мы заплатили за платье и обувь Макса, запаслись углем, и у нас ничего не осталось, так как деньги, на которые мы рассчитывали жить, неожиданно были у нас отняты. И вот в один прекрасный вечер мы оказались без копейки и не знали, что будем есть завтра. Я хотел продать пару серебряных ложек, но вот она, – он нежно посмотрел на жену, – меня опередила: вынула из комода вышивки, сделанные ее искусными руками в часы досуга, и отправилась с Максом в лавки. Как ни тяжело ей было идти, она не только распродала свои работы, но и получила заказы на новые. Пришлось мне дожить до того на старости лет, что меня кормит рука, на которую я когда-то надел обручальное кольцо, будучи твердо уверен, что моя жена будет жить как принцесса. Вот видите, какова жизнь художника и как обманчивы его надежды!
– Эрнст! – прервала его госпожа Ленц, грозя пальцем. – Зачем ты заставляешь фрейлейн Лампрехт думать, что я, выходя за тебя замуж, мечтала о праздной жизни? Я никогда не любила бить баклуши, у меня для этого слишком живой характер! Делать что-нибудь полезное – всегда было моей жизнью, и эту черту характера унаследовал и Макс. «Бабушка, – сказал он на обратном пути, – завтра я поступлю в хор странствующих учеников. Господин кантор сказал мне, что ему нужен для хора маленький мальчик с таким голосом, как у меня, а мальчики получают там много денег!»
– Мы старались его отговорить, – перебил ее господин Ленц, – но он стоял на своем и просил, и плакал, и ласкался, пока моя жена наконец не согласилась.
– Но не из-за заработка! – горячо запротестовала та. – Не думайте этого, Бога ради! Заработанные им деньги лежат нетронутыми в шкатулке, они будут храниться как воспоминание о том времени, когда горькая нужда внушила ребенку мысль петь, чтобы заработать себе на хлеб, перед домом, который…
– Ганнхен! – остановил ее старик.
Она крепко сжала губы и устремила свой выразительный взгляд в противоположное окно на скованные морозом окрестности. Она была полна жаждой мести.
– С тех пор как ребенок приехал на свою немецкую родину, он видел только дурное обращение от жителей большого, гордого дома, – проговорила она в сердцах, стиснув зубы и все еще глядя в сторону. – Он недостоин был ступать по драгоценному гравию двора и осквернял своими ручками и книжками во время занятий стол под липами. Его даже не допускали до гроба.
Она не договорила и закрыла лицо руками.
– Болезнь сделала брата мизантропом, не судите его строго, мы все страдаем от его раздражительности, – кротко принялась убеждать ее Маргарита. – Но я знаю, что мой отец любил маленького Макса, так же как любят его все в доме. Он говорил незадолго до смерти, что хочет устроить судьбу мальчика, поэтому я и пришла к вам. Ему было бы, наверное, больно видеть, как этот прелестный ребенок поет у дверей, и я прошу вас запретить это с нынешнего дня вашему внуку и доставить мне радость… – И девушка, покраснев, опустила руку в карман.
– Нет, не надо милостыни! – запальчиво воскликнула госпожа Ленц, схватив молодую девушку за руку. – Не надо милостыни, – повторила она спокойнее, увидев, что Маргарита вытащила пустую руку из кармана. – Я знаю, что вы хотите нам добра. У вас всегда было доброе, благородное сердце. Кому же это знать, как не мне. Вас я не могу ни в чем упрекнуть. Но оставьте и нам гордое сознание, что мы сами отвратили угрожающий нам удар. Посмотрите, – она показала на большую корзину у окна, доверху наполненную пестрым вязаньем и вышивками, – это все оконченная работа. Мы проживем на это какое-то время, а там Бог нам поможет. Клянусь вам всем святым, что Макс больше не будет петь на улице! Он погорюет, конечно, но… что же делать.
Маргарита взяла руку старухи и горячо ее пожала.
– Я понимаю вас и впредь буду осторожнее в своих суждениях, – сказала она с улыбкой. – Вы же позвольте мне принимать участие в судьбе ребенка и дайте возможность не терять его из виду.
– Кто знает, фрейлейн, как вы на это посмотрите через месяц – обстоятельства иногда фантастически меняют взгляды и убеждения, – возразила с каким-то особым выражением госпожа Ленц.
– Могу заложить свою старую голову, что ее взгляды не изменятся! – с чувством воскликнул художник. – Я часто наблюдал за маленькой Гретхен, когда она еще играла во дворе: сколько сестринской любви и самоотверженности было в ней, если она могла постоянно играть роль терпеливой лошадки избалованного болезненного брата, безропотно перенося мучения и даже побои! Мне приходилось видеть и то, как милая малютка бегала в кухню и, несмотря на ворчание Бэрбэ, выпрашивала у нее хлеба с маслом для приходивших во двор нищих детей. Я бы не смог пересказать всего, что видел и в чем выражалась доброта ее сердца. А что потом жизнь в свете ее не испортила, это я, старик, испытал на себе, когда она вернулась в первый раз.
Маргарита встала, вся красная от смущения.
– Я не знала, что был человек, который так снисходительно относился к маленькой буянке, – сказала она, улыбаясь. – Послушали бы вы, что обо мне говорили, когда бранили за мои проступки! Хорошо, что это осталось в стенах главного дома и не смогло изменить вашего доброго отношения ко мне. Но в одном совершенно согласна с вами: я упряма и сила обстоятельств не может изменить меня за такое короткое время.
Девушка подала на прощание старикам руку, они проводили ее до лестницы, и она вышла из пакгауза, раздумывая о том, какая необычная семья жила в этом старом доме. Чем сильнее были удары судьбы, тем теснее смыкались ряды его обитателей.
Взгляд ее невольно устремился на аристократический верхний этаж главного дома: да, там царствовал, конечно, иной дух – дух «приличия и благовоспитанности», как говорила бабушка, «сухого эгоизма, соединенного с унизительным низкопоклонством перед высокопоставленными людьми», как называл его дед, который удалился в деревню, чтобы не жить в той ледяной атмосфере, которой окружила себя его изящная супруга.
Что ж удивительного, если и Герберт… Но нет, и в мыслях она не должна была оскорблять его предубеждением, упреком в бессердечности.
Разве к ней он не был добр? Он писал ей два раза в Берлин под тем предлогом, что назначен ее опекуном, и она ему отвечала. Потом он выехал встретить ее на ближайшую большую станцию, желая облегчить грустное возвращение в опустевший отцовский дом, – разве это не доказательство доброты и деликатности?
Бабушка этого, конечно, не знала, такую предупредительность господина ландрата к «непослушной девчонке» Грете она никогда бы не одобрила, тем более что та ее жестоко обидела, не пожелав сделаться баронессой фон Виллинген.
Старуха написала по этому поводу раздраженные письма своей сестре и внучке. Что думал Герберт о неосуществившейся мечте бабушки, осталось для нее тайной до сих пор. Он не упоминал об этом деликатном обстоятельстве ни в одном из своих писем, и она не решилась написать ему ни слова.
Занятая этими мыслями, Маргарита вернулась в свою комнату и положила деньги назад в ящик письменного стола, сильно при этом покраснев. Итак, ей было запрещено выражать свое участие в жизни маленького Макса в виде денежной помощи. Она чувствовала себя бессильной, рассмотреть все обстоятельства и определить, как действовать в данном случае, мог только мужчина. И она решила посоветоваться с Гербертом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?