Текст книги "Адвокатка Бабы-яги"

Прививка

Люди идут. Летом идут. Легко одеты. Парад, но странный, на дороге в лесу. Лето хорошее, не жаркое, но и не холодное, без воды с неба. Люди чаще всего дети и женщины и немолодые. Идут. Все несут что-то по чуть-чуть. Чемоданчик. Или тюк. Или кастрюльку. Идут ловко и бодро. Одежда у многих солидная и даже нарядная, но потрёпанная, несвежая. Идут не первый день. Девочка ступает в сандаликах, кофточке на платье. Ей восемь, трубе, которую она несёт, пять. Труба, когда была присоединена к прямоугольному телу-механизму, пела своим горлом. Теперь её, как самое ценное в доме, забрали. Доверили нести девочке. Тело-механизм-то ладно, можно прикупить, а горло бесценное, из важного металла. Девочка несёт его, как корону, на вытянутых, когда сильно устаёт, прижимает к своему тощему животу. За металлическим бутоном пустого горла девочку почти не видно. Девочка почти счастлива, потому что не одна. Она вместо горла напевает. Рядом как раз мама идёт с некрупным кожаным чемоданом. Прямая, бледная и строгая. Не из-за их похода, а всегда. Она в платье, ботинках, тонком плаще. Но девочка не только с мамой. Вот же её брат шагает. У него точно парад. Брюки, рубашка, курточка, в руках тюк. Из-за него девочка и мама не сели на поезд в городе. Он сказал, что никуда не поедет, а останется бить врага. Этому его учили с рождения – папа (до своего ареста), отчим, школа. В пионеры брата не взяли всё же из-за отца-врага, хоть отчество и фамилию мама детям поменяла. Но обещали, что может быть ещё и примут, если он докажет. Брата послушались они обе – девочка и даже строгая мама. Из-за него остались. Брату же уже двенадцать. Они идут. Не хотели покидать город, но их уговорили – приятели-отдыхающие из Ленинграда, семья-рифма – тоже дочка возраста девочки, сын возраста брата, мама возраста мамы. Детям и женщинам удобно дружить со своими совпадениями. Девочка, мальчик, мама – тёмненькие, а девочка-рифма, мальчик-рифма и мама-рифма светленькие.

Не больше чем на месяц, решили обе семьи. Мама-рифма тоже несёт чемоданчик и чайник. Брат-рифма несёт два небольших тюка. Дочка-рифма тащит круглую коробку из фанеры перед собой. Молодые женщины переговариваются редко, про еду, тепло, ночлег. Что-то на губах промелькивает про мужей. Мечтают дойти до станции в Беларуси. Оттуда их отвезут в место, где тихо и нет врага. Санаторий в доме, где раньше была усадьба. Она ещё не занята. Говорят детям не шуметь, не отставать. Мальчики мечтали увидеть врага и немного боятся. Девочки видели недавно лося и обсуждают его тихонько. Например, можно ли его поймать, уговорить и на нём ехать. Обе девочки на нём точно бы уместились. Тут стреляет воздух: раз – в стороне, два – совсем рядом с парадом людей. Парад кричит по-женски и по-детски, сбивается сначала в сторону, потом выгибается и слипается. Из леса появляется враг. В форме десяти вооружённых человек. У врага оказывается автомобиль и мотоцикл с люлькой. Девочка раньше думала, что в таких возят маленьких детей, потому что люлька, потом оказалось, что взрослых людей. Враг кричит горлами вооружённых мужчин.

Парад идёт несчастно. Идёт уже не парадом, а толпой. Быстрее, чем ей надо. Её ведут. Кричат раз в несколько минут. Впереди толпы едет враг на автомобиле. Позади враг на мотоцикле. По бокам враг шагает по два человека с автоматическими ружьями, которые выстрелят в пытающегося убежать кого-то. Враг раздражён. Ему не нужна эта толпа, враг должен наступать, а не тащить охапку пленных. Раздражение передаётся в руки врага с автоматами. Толпа чувствует. Девочкам страшно, мальчикам страшно, женщинам страшно.

В мальчиках первых зреет болтанка из страха, азарта и ненависти. Переходят плоскую русскую речку через широкий мост. То есть сухую реку, перекрытую поперёк дырявым деревянным настилом. Немолодые и тяжёлые люди цепляются мысами ботинок за бреши, спотыкаются, проваливаются. Их поднимают рядом идущие, враг шнеллит криком. Брат девочки и брат-рифма девочки-рифмы договариваются, говорят тихо матерям, но так беззаботно, будто уходят из дома погулять на часок, и ныряют в одну из больших дыр. Помещаются туда вдвоём. Девочка тоже хочет, говорит девочке-рифме. Та плачет, хочет остаться с мамой. И у мамы-рифмы в этот момент отлегает от души. Девочка боится – из-за хныча девочки-рифмы сейчас враг обратит внимание. Мосток скоро прекратится, дыр у него не осталось почти совсем. Девочка суёт маме металлическое горло совсем без уважения к этой ценной вещи. У мамы уже не хватает рук и сил, и ещё разрывается сердце, но она берёт трубу под мышку. Девочка невысокая, тощая, ныряет в оставшуюся дыру. Кто-то из бывшего парада замечает, но не говорит, конечно. Кофта цепляется за зубастые деревянные доски. Девочка приземляется на землю ботинками, в присядке, её буратиной тянет наверх парад ниток. Над ней всё ещё топают ноги. Девочка вылезает из рукавов и складывается в клубок на дне сухой реки. Закрывает глаза. Так менее страшно. Она различает сапожные шаги врага над головой, слева и справа. Один из врагов смотрит вниз, сквозь дыру, видит фиолетовость кофты, отмечает, что кто-то из пленных уронил тряпку, но не замечает девочку за кофтой, накрывающей как плащ-палатка.

Мотоцикл проезжает, девочка досчитывает до семидесяти восьми, потом ещё до пятидесяти, только тогда открывает глаза. Солнце заливает сухое дно реки через щербатый мост. Девочка осторожно дёргает кофту, снимает её с деревяшки. На боку справа обнаружилась дыра-растяжка. Девочка надевает кофту и идёт назад. Этим же днём она встречает брата и брата-рифму. Мальчики хвалят её за побег, но требуют не тормозить их. Грозят оставить где-нибудь, если она будет хныкать или медлить. Девочка обещает, что она не будет хныкать и медлить, и не медлит и не хнычет всю свою оставшуюся жизнь.

Последующие несколько летних дней дети играют в казаки-разбойники. Крадутся по лесам и полям за уводимыми пленными. Едят ягоды, щавель, дикие яблоки, сухари кончаются на третьи сутки. Дети спят в стогах сена, на поваленных деревьях, пьют из пруда. Не пей, козлёночком станешь – шутят над девочкой старшие мальчики. Они много шутят друг над другом и просто, бодрятся, и вообще-то они счастливы. Это самая-самая лучшая их игра. Все трое поносятся. У девочки ещё болит горло, но она не говорит про это мальчикам.

Пленные ночуют в лесах лагерем. Враг разбивает несколько палаток и там спит по очереди, охраняя несчастный парад. Люди спят как придётся, но вокруг костра. Мама и мама-рифма чувствуют, что дети крадутся, и оставляют им сухари, и даже дольки шоколада, который вдруг раздаёт раздражённый враг пленным детям. Девочка-рифма думает, как хорошо, что она осталась. И с мамой, и с шоколадом.

Дети приходят к мёртвым уже кострам, натыкаются иногда на остатки еды, доедают, обрывки тканей забирают на постель и укрываться. Находят сухари, оставленные мамами, а вражеский шоколад нет. Его потом растаскивают лесные звери и черви. Раз или два пленный парад и враг останавливаются в деревнях. Напуганных, тоже женских и детских, или старых, но ещё немного с молоком, овощами, хлебом. Часть детей, женщин и скот прячут. Враг убивает корову, кормит себя, остатки достаются пленной толпе. Хозяйка коровы голосит по ней. Парад не понимает, догадывается, но не чувствует, все городские. Дети приходят в ту покорёженную деревню полдня спустя. Им тоже всё странно и интересно. Девочке очень нравится тряпичная кукла без лица, которая сидит в углу дома, где их принимают, кормят, дают помыться и рубахи. Дети хозяйские вылазят из укрытия в подполе и рассматривают детей-казаков-разбойников. Деревенские всё знают, будто под землёй им рассказали кроты. Но ночью городские дети узнают от детей хозяев, что женщина, у которой враг убил корову, повесилась. Девочка думает, что это как что-то из сказки, смерть из-за смерти волшебной коровы.

Крадущиеся дети задерживаются в деревне на несколько часов. В тёплых сенях оказалось сладко спать. Дети деревни пинают гостей и велят, чтобы уходили, чтобы не ели их еду, не спали в их домах. Но мальчики спят крепко, а девочка просыпается. Деревенский мальчик с грязью вокруг рта говорит ей, что враг разделил пленную толпу на две части, и это чтобы было легче расстрелять и закопать её в поле. А из деревни, бебебе, враг никого не взял, кроме коровы. Девочка бьёт этого мальчика так, что он сразу плачет. Она будит брата и брата-рифму. Дети бегут, даже не берут варёные картофелины, которые им ещё с вечера готовит деревенская мать.

Брат, брат-рифма и девочка гонят на тонких ногах по лесу, прям по дороге, по следам, даже не прячась больше по бокам за деревьями. Сбавляют потом немного, а то у всех колет под рёбрами и заканчивается дыхание. Девочка хочет плакать, но нельзя и нет сил. Мальчики на самом деле тоже очень хотят плакать и к мамам. Слышатся выстрелы. Дети рыдают все втроём в голос и снова бегут. Через час они с лицами в мокрых грязных разводах находят в поле среди примятой травы валяющиеся чайники, кастрюли, тюки, книги, кто-то, да, девочка вспоминает, нёс книги. Она находит на муравейнике свою драгоценную трубу. Та разрубила дом насекомых пополам, и выжившие муравьи убыстрённо ползают по трубе, внутри неё, пытаясь понять, как освоить это новое обстоятельство. Девочка хочет поднять пустое горло прямо с бегающими тельцами и положить трубу на траву в стороне от муравейника, но решает оставить, как есть, чтобы не сделать для насекомых хуже. Брат спорит с братом-рифмой, куда именно бежать дальше. Следы расходятся в две разные стороны. Брат хочет идти туда, где следы и ног, и колёс, брат-рифма туда, где следы ног. Потому что это значит без врага, то есть лучше. Брат говорит, что надо двигаться за врагом точно. Девочка смотрит на трубу, уже набитую муравьями. Пустое горло своей широкой частью, откуда обычно поётся, чётко указывает в сторону следов только ног. Девочка идёт туда. Мальчики чуть топчутся, не ругаются, даже брат-рифма, но потом оба срываются и бегут за ней.

Через три часа казаков-разбойников дети находят снова парад, почти счастливый. Его ведут теперь партизаны, отбившие пленных. Парад короче раза в два. Дети объясняют вооружённым людям, кто они. Носятся по толпе, под ногами у уставших людей, заглядывают в лица взрослым и детям. Сестра и брат находят свою строгую маму. Брат-рифма не находит свою сестру-рифму и маму-рифму. Они остались в другой части парада, которую увёл враг. Брат-рифма хочет идти за ними, но брат уговаривает его остаться с партизанами, чтобы потом всем вместе освободить пленных, всех пленных, захваченных врагом. Брат-рифма остаётся. Девочке и маме не к кому теперь рифмоваться.

Парад городских жителей становится партизанами. Некоторые уходят или умирают, но бо льшая часть пополняет отряд. Строгая мама, девочка, мальчик, мальчик-рифма тоже делаются партизанами. Городская молодая женщина и дети быстро приучаются жить и красться в лесу, ориентироваться в его стволах, кустах, оврагах. Девочка любит овраги, они напоминают ей рельеф прямо в центре её города. Мама и мальчики научаются хорошо стрелять. Девочка ловко умеет теперь пробираться из леса в деревню и обратно с записками. Её брат стреляет особенно хорошо. Однажды он убивает лося, потратив три пули. Телом доброго зверя кормится весь партизанский отряд. Левый ветвистый рог с дырой в лопасти служил придерживателем двери на даче моих родителей.

На войне в лесу все – мама и её дети, и даже мальчик-рифма чувствуют себя до смущения свободно. И то же самое ощущают многие другие партизаны. Хоть холодно, страшно, не хватает еды и удобств. Многие молятся и не таятся. Строгая мама тоже. Оба её ребёнка крещёные. Мальчик-рифма смотрит на них с удивлением и неодобрением. Когда кто-то из партизан не возвращается, про него говорят, что вот он не помолился перед уходом, поэтому так произошло. Мальчик и вовсе счастлив, он бьёт врага и заботится о своих, как настоящий мужчина. Мальчик-рифма во время вылазок ищет следы своих, но всё неизвестно, непонятно, куда враг угнал тот полупарад людей. Мама каждый раз, когда один из её детей уходит из лагеря или уходит она сама, становится чуть седее, заставляет детей молиться каждый раз перед делом.

Когда девочке десять, в поздне-весеннем лесу её ловит враг, состоящий из трёх людей мужского пола. Враг выуживает холодными пальцами у неё записку из-за пазухи и начинает требовать рассказывать, в какой части леса партизаны. Девочка говорит, что не понимает, мотает головой. Враг кричит на неё по очереди. Тот, кто кричал меньше всех, предлагает другим частям врага отрезать девочке руку. Решают правую. Хватают девочку, она кричит и вырывается. Две части врага держат, удивляются – такая небольшая и такая мощная. Третья часть врага поднимает рукав ватника по локоть и рукав рубашки. Обнажается белая сопелька руки. Девочка дрожит так, что врага штормит. Девочка ором зовёт маму. Ей закрывает рот перчаткой одна из составляющих врага. Первая часть держит партизанское плечо и руку за запястье. Третья часть врага ножом прикладывается к локтевому сгибу девочки. Надо вспомнить, как женщины его дома разделывали птицу. Нож вдавливается в кожу девочки. Первая часть врага оттягивает руку девочки вперёд, чтобы её при резании легко было оторвать. На возню и крик приходит четвёртая часть врага. Он говорит другим частям, что они охуели резать руку ребёнку. Он кричит на них сильнее, будто обильно курит, так валит из его рта пар. Враг отпускает нож, руку, партизанку. Девочка какое-то время остаётся на месте, не дышит. Четвёртая часть врага кричит на неё, чтобы валила отсюда. Девочка уходит с оголённой правой. Будет часто ломать именно её после семидесяти. Ни одна из частей врага даже не преследует её, чтобы узнать, где же лагерь. Враг подавлен, все его части не говорят друг с другом ещё пару суток, а те, кто выживают и возвращаются домой, особенно не любит потом вспоминать именно этот эпизод, хотя делали вещи значительно страшнее. Девочка приходит в лагерь с синячищем на запястье и следом на локтевом сгибе, не плачет и не хочет разговаривать ещё несколько дней. Брата нет в это время, он на задании. Пишут записку с новым текстом, её относит взрослый человек другой тропинкой. С этого дня в девочке навсегда поселяется настоящая бездонная крынка с ужасом. Мама её обнимает, но в крынке плещется и плещется. Брат возвращается, видит сестру, чувствует, видит всплески ужаса, начинает только теперь догадываться, что такое война на самом деле.

Когда брату девочки четырнадцать, брат-рифма возвращается в отряд без него. Рассказывает, что в того попала пуля врага и он упал. Враг погнал вглубь болота, и брат-рифма не смог вернуться. Мама молится, девочка молится. Крынка с ужасом пополняется.

Брат не возвращается никогда. Брату-рифме не к кому рифмоваться. Девочка выживает. Мама выживает. Брат-рифма выживает. Возвращается в Ленинград, узнаёт о том, что именно он не застал в родном городе. Маму-рифму и сестру-рифму он не находит никогда. Становится директором школы. Девочка становится медсестрой. Ставит детям уколы, прививки, часто в руку.

Во мне плещется крынка ужаса. Гораздо мельче, чем девочкина, моя – малюсенькая. Досталась мне по наследству, уже со временем помелевшая. Но мне её хватает. Иногда ужас пополняется извне. Он – память о том, что самое жуткое и бесчеловечное на свете точно существует. Он – прививкина побочка. Я смотрю на свою правую. Знаю, что мои неврозы не из-за взросления в девяностые или персональной сверхчувствительности, а именно оттого, что моей бабушке-десятилетке хотели отрезать руку армейским ножом люди, которые пришли в её страну. У многих тут с детства тоже хлещет, хлещет ужас, и есть своя прививка. Но не у всех она работает.

Человедица и медведица

Человедица стоит на плечах, вытянула ноги вверх, сама в майке и обтягивающих штанах. Березит.

Человедица на велосипеде. Велосипедица. Катится по траве. Колёса сделаны тонко, но всё же не фарфоровыми кругами, а полуовалом.

Человедец в жёлтом комбинезоне, куртке, в капюшоне, в сапогах, с коробом-кубом за плечами.

Человедица в коротких штанах, шлёпанцах, с человежонком лысым (впрочем, люди почти полностью и все и всегда лысые, не считая половины головы, у них там что-то вроде гривы, загривка, одного ровного цвета, бурого, или жёлтого, или чёрного), оба в тёмных очках.

Человежонок одет в красно-синюю одежду, перечёркнутую паутиной, в руках держит мягкую маску, которую снял как шапку.

Человедец сидит на стуле, за столом и ест палками порезанную рисовую колбасу с добавками. Люди едят много странного.

Человедица идёт с большими круглыми наушниками на голове. За спиной у неё рюкзак, на плече сумка-тряпка, на ногах кроссовки. Коленки лысые, на задней части лапы рисунок, как клеймо.

Вот она идёт, а рядом проезжает велосипедная человедица. Может, почти наскакивает на неё. Тормозит. Она снимает наушники. Велосипедица спрыгивает лапами на землю. Они ругаются. Дерутся? Или нет, начинают петь.

 
Я человедица, я человедица,
Не медведица,
Чуть не попала под велосипедицу,
Вот ведь!
 
 
И велосипедица тоже:
Я велосипедица, я велосипедица,
Тоже человедица,
И также не медведица,
Чуть не наехала на ещё одну человедицу,
Хорошо, что обошлось,
Вы бы видели эти тормоза в гололедицу,
Молодцы тормоза.
 
 
И теперь хором.
Или дуэтом.
 
 
Человедица, человедица,
Не медведица,
Велосипедица ехала,
встречная прохожая шла,
Тоже не медведица,
Чуть не столкнулись,
Еле разминулись,
Вот же,
Хорошо, что обошлось.
 

Настя собирала людёв, любила очень. Люди переливались от лучей света, пищали под тряпкой при протирании. Выстраивались не рядом, а распространённо, то есть почти жизненно. В жизни, которую себе воображала Настя. Для людёв Настя определила не полку, а целый прямоугольный стол. Он стоял у стенки, сверху Настя накрыла людёв стеклянной крышкой. Чтобы не пылились, чтобы их не хватали родня или гости. Стол стоял на толстоворсном коврике с турецкими огурцами, который распространялся на расстоянии две с половиной передних настиных лапы от деревянных ножек, на всякий случай, чтоб при падении люди падали на мягкое и не разбивались. На большой ковёр у Насти не хватило денег, да и к тому же за него можно было зацепиться спросонья лапами и потянуть за собой, сдвинуть стол с людьми и опрокинуть. Сонная Настя ходила-переваливаясь пять месяцев в году, она не могла себе позволить спячку.

Настя сама себя сонную опасалась, поэтому после рабочего дня или с утра подходила к людям тихонько и любовалась со стороны. В единственный свой выходной или после не самого тяжёлого рабочего дня, когда лапы не дрожали, Настя позволяла себе снять стекло, положить его на кровать и брать лапами людёв, переставлять их, любоваться. Это был её мир. Лапы она перед этим тщательно мыла и вытирала.

Настя проснулась утром. За круглым окном чёрное всё. Самое сложное – заставить себя встать с кровати, Настя чуть повыла. За земляными стенами тоже выли. Она влезла в домашние сапоги. Включила свет. Набрала в пустую бочку холодной из крана, горячая давно не ходила. Хорошо, что холодная шла. С водой с началом войны с морскими начались проблемы. Речные негласно поддерживали морских. Трёхлапая Марина с работы говорила, что это такая отмазка, чтобы не тратить деньги на подогрев воды. И что-то ещё, что-то ещё. Настя уставала от таких бесполезных слов. Достала из пасти тлеющей печи железную бочку с тёплой водой. Поставила на пол. Сняла ночнушку, сапоги. Через табуретку влезла в бочку с холодной водой. Повыла, пофыркала. Потом влезла в бочку с тёплой. Кажется, проснулась. Потёрлась мочалом с мылом. Тщательно вытерла шерсть. Влезла в панталоны, рубаху, надела кафтан, панёву, юбку, монисто. Вытащила из печи вчерашний кофий, чуть тёплый. Пожевала хлеб, пчелиные соты. Влезла в пальто, платок, шапку, муфту, валенки, нежно посмотрела на фарфоровых людёв под стеклом и отправилась работать.

У неё в коллекции – двадцать одна фигурка. Все в порядке, кроме одной, у человедицы в светло-синей одежде, в маске на полморды (очень любят маски человедцы), в перчатках, приклеена голова. Но стык заметен, только если разглядывать шею очень близко. Когда Настя ещё жила в родовой берлоге, люди, тогда семеро, стояли на полке. Просила родовых не трогать её коллекцию, Мать не протирать, не переставлять, Братца вовсе не приближаться. Но Настя чувствовала хаос домашней берлоги, вроде бы родня слушала, но думала, что блажь. Настя не могла контролировать их, скорее это они, наоборот, пытались царствовать над ней, хоть Братец был на год младше. И вот он нетрезвый мимо шёл, локтем задел шкаф, человедцы и человедицы задребезжали, одна человедица покачнулась и свалилась. Братец смеялся, что у докторицы отвалилась башка. Настя рычала на него страшно, что слышали соседние берлоги, а Братец прижал уши. После этого она съехала в отдельную берложку, за которую отдавала две трети своего оклада, ну и что. Мать всегда надеялась, что Настя съедет только замуж. Она долго причитала. Слушать не хотела сына, который ей объяснял, что Настя съезжает из-за разбитой статуэтки. Настя съезжала из-за неё и нет. Хотела уйти из дома давно, а сейчас кастрюля терпения забита.

Медведица не одна косолапила, хрустела, скрипела, пробираясь через воронье утро. Из берлог, нор, лесных участков вылезали другие медведицы и медведи, зайчихи и зайцы, тетеревихи и тетерева, лисы, лосихи и лоси. Все шли на свои заводы, свои учреждения сонными, но медведицы и медведи были будто наполовину живые, заложные.

Когда Настя подходила к заводу, уже стало серо-светло. В пруду в проделанные проруби ныряли рекруты, тренировались. Командовал тоже медведь, скрипуче, монотонно, малозубо. Среди рекрутов ныряли медведи. Командир кричал, чтобы они не спали. Две недели назад медведь утонул в городской реке на сборах. Заснул не он, а его сердце, работающее медленней зимой, не справилось.

Серий с людями по легенде было несколько. Эта которая – самая интересная и красивая. Фарфор тонкий, детали прописаны и прорисованы подробно. Хотя в последнее время ходили слухи, что людёв никогда и не было и что их придумали морские звери. Слух разросся, раздобрел, посыпался отовсюду после того, как лесные и степные начали воевать с морскими на море. Многие зайцы верили, что люди существовали. И что они были жестокими и дикими. Настина ушастая подруга Мила говорила, рассматривая Настины фигурки, ну откуда у людей велосипед, им такое не придумать. Но Настя верила в людей. И в то, что они могли кататься на велосипедах.

Настя поздоровалась с седой лосихой Верой на проходной. С соработницами и соработниками. Бодрая зайчиха Мила поойкала, глядя на сонноватую подругу. Хотя они обе понимали, что Настя была самая проснувшаяся из тутошних медведей. Переоделась в рабочую серую рубашку и кофту, нацепила сверху шушун, монисто, взяла топор и отправилась в цех.

Всего фигурок было двадцать три. Настя переписала себе каталог в музее. Насчёт человедца с плоской печатной машинкой она уже договорилась с лосихой из совсем другого города. Настя уже переслала деньги, и человедец путешествовал к ней специальной, аккуратной, очень дорогой почтовой пересылкой. Не хватало только одной фигурки – человедицы с пакетом с красным клеймом. Если некоторые фигурки она встречала на рынках и даже в берлогах и норах других зверей, человедицу в берёзке она, например, купила у знакомой кабанихи, прямо на её музыкальном ужине. Но человедица с пакетом была легендой, про неё рассказывали некоторые другие коллекционеры и торговцы вещами. Только один тетерев-антикварщик уверял, что видел её, мимолётом, дома у старого медведя с позолоченной берлогой, когда доставлял ему дубовое кресло. Тетерев помнил, что грива у человедицы была бурая, пакет действительно белый, с красным клеймом, а одежда то ли зелёная, то ли синяя. Насте снилась человедица с пакетом то в зелёной одежде, то в синей, то в красной, то в белой, то в полностью бурой шерсти (как у Насти), то в коротких штанах, вся полностью в красных клеймах. Искала, расспрашивала коллекционеров, писала письма, читала раздел объявления в газетах. И даже дала объявление сама. Но человедица с белым пакетом не находилась. Мила помогала подруге искать, писала родственникам в разные местности, но сама говорила, что наверняка этой фигурки и не существует. И не может быть, чтобы у людёв были пластиковые пакеты, невозможно. Только тем, кто мог позволить себе спячку, разрешено пользоваться регулярно пластиковыми пакетами и регулярно их мыть. Для остальных они запрещены.

Настя рубила лихо, но может не так лихо, как летом и весной и ранней осенью, но ловко. Она не портила материал. Никогда ещё не засыпала в цеху и не медлила за работой. Она была крупной даже среди медведей и пока ещё молодой. В цеху скрипело, стонало, плакало дерево. На многих пели монисто или колокольчики. Каждый и каждая рубящая находились друг от друга на расстоянии своего роста. Размер топора и изделия тоже зависел от размера работника. Среди рабочих ходил Паша, тощий подросток-лис, он присматривался к медведицам и медведям и обливал их водой, если кто-то из них засыпал. Они пробуждались, матерились на него, пытались схватить, но он успевал убежать.

Насте нравилось видеть в столовых или в гостях свои плошки и ложки. Она всегда узнавала свои и Милины изделия, поменьше. Подруга-зайчиха говорила, что ей всё равно, но Настя чувствовала, что той тоже приятно. Милины чайные ложки и мелкие плошки были ловкие и юркие как она. Настины изделия получались плотными и надежными. Она даже добавляла узоры и орнаменты, высекая их лезвием топора. Её ругал начальник за лишние три-четыре секунды, но не сильно. Такие он продавал дороже. Разницу оставлял себе. К тому же и из одного полена она выделывала две большие и три средние плошки, и ещё оставалось на две-три ложки. Настя считала, что её изделия не сравнятся с фарфоровым изяществом. Но топорную работу любила. Она ошиблась два раза, когда только начинала работать. Первый раз она сломала собой же сделанную тарелку, начальник нарычал на неё и лишил заработка на три дня. Второй раз она загубила сразу два полена, от невнимательности и неопытности, её выпороли во дворе завода. Мила потом отвела её домой. Она плакала от обиды и боли, Мать успокаивала её и говорила, что это вот у всех бывает.

Вчера выпороли медведя Славу за то, что он полдня просто засыпал, хоть Паша извёл на него четыре ведра ледяной воды. Слава рубил сегодня, медленно, но зло и кашляя. Засыпание было опасным для самих работников, медведица Марина так отрубила себе лапу четыре года назад. Приноровилась работать одной лапой.

Настя видела пластиковые пакеты пару раз у Братца в берлоге. Он хорошо женился и теперь перешёл в разряд спящих зимой. Мать очень им гордилась. Говорила Насте: и ты так можешь. И будешь тогда покупать этих своих фарфоровых сколько хочешь, а не тратить на них все деньги. Люди стоили по-разному, но чаще всего дорого, да. В месяцы, когда Настя пополняла коллекцию, она сосала лапу. Любопытно, что после этого лапа действительно была слабее, хуже держала топор, словно действительно кормила медведицу, поэтому Настя сосала правую, не рубящую. Два года назад перед спячкой Братец с женой устроили вечеринку. Настя не хотела идти, но Мила попросила её, она никогда не была на таких вечерах в богатых берлогах. И зайцы не спали, а просто седели на зиму. Настя надела свой единственный праздничный розовый сарафан, парадное монисто и каблучок на голову. Мила была в бирюзовом сарафане и вышитом венце, из которого торчали уши. Братец много и громко хохотал своим шуткам, Мать носила еду, хотя была прислуга, не могла привыкнуть.

Здесь вечеринили волки, зайцы, лисы, кабаны, тетерева и лоси, но в основном ели медведи, которые собирались спать. Мила гоняла по берлоге, никогда не видела столько золота. Настя умоляла не отходить от неё, богатые звери не ели богатых зверей, а вот бедных лисы, кабаны и даже медведи могли тайно сожрать, а потом всё замять. Но опасные звери просто напивались и выли колыбельные. Братец делал вид, что он не знает сестру и её подругу. Только сказал Насте, что она страшная и смешная в своем каблучке и розовом сарафане. Настя ответила, что это отлично. Братец позвал Мать в спячку, теперь у его семьи было право. Настю демонстративно нет. Мать сказала, что как привыкла, лучше так и доживёт. А Настя не собиралась спать из-за подачки Братца. Она хотела сама заработать право на спячку. Но по правде она боялась спать так долго и беспробудно, потеряв контроль даже над своим телом, ведь так можно пропустить что-то важное и опасное – затопление, пожар, землетрясение. В любом случае ей надо дособрать коллекцию городских людёв.

Медведи особенно наедались, Настя тоже ела хоть и не на спячку, а впрок, кушала медовик и жучково-картофельную запеканку. На этой вечеринке она и встретила тетерева-антиквара, который рассказал ей, что видел человедицу с белым пакетом с красным клеймом. Всё-таки не такой бесполезный выход в общество.

Настя рубила за сегодня семнадцатую плошку и шестое полено. Некоторые работники что-то выли себе под нос, и вот Настя тоже напевала.

 
Человедица с белым пакетом
С красным клеймом
Я тебя найду
Буду рыскать с умом
Най-най-най,
Буду зиму не спать,
Лапу сосать,
Поделись секретом,
Най-най-най,
Где ты, я приду!
 

Паша ударил в колокол. Завод отправился в столовую. Настя взяла жучий суп. Три хитиновых брюшка плавали на поверхности. Зайчиха жевала свекольный салат с варёной луковицей. Слава лил себе суп в пасть из опрокинутой плошки. Настя и Мила взяли кофий и яблочной пастилы. Начальник прорычал, чтобы работники не рассиживались, хотя до конца обеда оставалось почти двадцать минут. Настя подумала о том, что у человедицы в пакете может быть пастила или жучья запеканка. Может быть, даже фарфоровый пакет, пластиковый по идее, просвечивает, показывает, что у него там внутри. Мила сказала Насте, чтобы перестала думать про своих людёв. Сама она при этом смотрела страницу со звёздными предсказаниями. Обед недавно увеличили до тридцати минут, рабочий день снизили с двенадцати до одиннадцати часов, а в столовой появлялись свежие газеты. Вдруг Милины уши навострились.

– Это же тебе! – прокричала она, и все звери поглядели на неё.

Настя упёрлась взглядом раздел объявлений: «Медведица, кот. искала человедицу с белым пакетом с красным клеймом, она тут», и дальше шёл адрес.

 
Человедица с белым пакетом
С красным клеймом
Я тебя найду,
Най-най-най,
Вот уже иду!
 

Это пела Медведица, дорабатывая свои оставшиеся шесть часов топором, пытаясь быть максимально сконцентрированной. Она рубила старательно и поэтому даже слишком медленно. Начальник недовольно глядел на неё, а лис Паша думал, не сбрызнуть ли её ледяной водой.