Читать книгу "Аделаида Крестовская. Карты судьбы"

Глава 4 Умирать я не собираюсь

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки, а затем вернулось обратно. Стук повторился – настойчивый, требовательный.

– Барышня Елизавета! – раздался женский голос из-за двери. – Барышня, вы дома? Я молочка принесла, свежего, парного! Откройте, барышня!

Я заметалась по комнате, как загнанная крыса. Труп! Нельзя, чтобы труп нашли! Нельзя, чтобы увидели меня! Я метнулась к двери, прижалась к косяку, стараясь дышать тихо.

– Барышня? – голос стал обеспокоенным. – Вы там? Я слышу, вы ходите. Откройте, Христа ради, я на минуточку! Вы же за молочко уже в прошлый раз заплатили. Сказали мне сегодня приходить.

Я лихорадочно соображала. Если я не открою, она позовет кого-нибудь, взломают дверь, найдут тело. Если открою – что я скажу? Здравствуйте, я самозванка, а настоящая Лиза вон там лежит, холодная?

– Барышня, мне ваш голос нужен! – голос за дверью стал каким-то странным, напряженным. – Барышня Лизавета, ответьте, ради бога!

Женщина продолжала стучать в дверь, голося.

– Она весь дом так на уши поднимет, – подумала я.

Я оглянулась на ширму, за которой лежала покойница. Потом на окно. Второй этаж, можно попробовать спрыгнуть, но тогда привлеку внимание, да и платье длинное, запутаюсь… И ноги, как-то новые ноги мне очень нравились, ломать их не хотелось.

– Барышня!

Я глубоко вздохнула, одернула платье, поправила прическу – жесты, которые делала сотни раз перед выходом к клиентам, только в другом мире, в другой жизни. Подошла к двери, отодвинула засов (старый, тяжелый), приоткрыла ровно настолько, чтобы видеть лицо.

На пороге стояла полная женщина лет пятидесяти, в простом крестьянском платье, с крынкой в руках. Лицо у нее было встревоженное, но при виде меня оно вытянулось от удивления.

– Барышня? – переспросила она, вглядываясь в меня. – Вы… Вы ли это?

– Доброго дня, – ответила я первое, что пришло в голову. – Нет, конечно. Я Лизаветы Петровны подруга. Она ушла заниматься с мальчиком. Попросила ее подождать здесь.

– Да Вы… – женщина запнулась, – Слава те Господи. Наконец Лизонька нашла работу.

Женщина принялась истово креститься одной рукой, второй прижимая к груди крынку с молоком.

– Я уж за нее молилась так. А то бедную девочку со скандалом выгнали из того дома. Дескать, она спуталась с хозяином дома. А как с ним не спутаться-то? Красавчик такой, все мозги девке задурил. А она вся такая несчастная только целыми днями плакала. Хотя я ей предлагала к тетке моей поехать и избавиться от позора. Она меня только отругала. Вы с ней поговорите, может, она согласиться. Ведь она такая худенькая. Кому она с лялькой на руках нужна будет?

– Хорошо, поговорю, – кивнула я и протянула руки, чтобы забрать крынку, – Давайте сюда.

– А, да, нате, – она всунула мне в руки крынку.

– Всего доброго, – сказала я и захлопнула перед ее носом дверь.

Прислонилась к ней спиной, выдохнула. Крынка в руках была теплой, парное молоко, настоящее, из-под коровы. Я не выдержала, сделала пару глотков и поставила ее на стол и снова посмотрела на труп.

Так. Времени мало. Скоро кто-нибудь еще придет, или эта баба растреплет соседям, что с Лизой что-то не так. Нужно решать, что делать дальше.

Я подошла к ширме, еще раз осмотрела покойницу. Худенькая, бледненькая, волосы русые, мышиного цвета, руки тонкие, пальчики длинные. Как она умерла? Я осмотрела шею – следов удушья нет. Запястья – порезов нет. Тогда что? Яд?

На столике у кровати стоял пустой стакан и пузырек с остатками мутной жидкости. Я понюхала – опим. Или ладанум, как его называли в девятнадцатом веке. Н-кая настойка, которую в те времена продавали в аптеках без рецепта как успокоительное. Выпила всю бутылку – и уснула навсегда. Как хорошо, что у нас теперь такого нет. Правда, в последнее время перебор с цензурой, и народ всеми силами пытается зашифровать слова, которые не велят говорить.

Я смотрела на нее и чувствовала странную связь с этой мертвой девушкой. Она тоже была одна, тоже доведена до отчаяния, тоже не видела выхода. Только у меня в моей жизни был выбор – выживать любым способом, драться, обманывать, красть, но жить. А она выбрала смерть.

– Глупая, – прошептала я. – Могла бы уехать, начать новую жизнь, спрятаться… Но кто я такая, чтобы судить?

Я услышала какой-то странный треск, словно кто-то ломал тонкий лед. Подняла голову, чтобы понять, откуда идет звук. Сверху по стене постепенно расползался белый иней, громко пощелкивая и хрустя.

– Что за чертовщина, – я встряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение.

Морозный рисунок на стене исчез.

– Так, хватит тут рассиживаться и рассматривать труп. Надо собрать все, что мне в этом мире пригодится, и свалить по-быстрому, пока никто не приперся. Начать надо с обуви, – я посмотрела на свои босые ноги, – Ходить босиком в этом мире неприлично и небезопасно.

Около порога стояли старенькие, стоптанные ботиночки.

– Хоть бы подошли и не были малы, – тихо проговорила я, натягивая ботинок покойницы.

Они были мне слегка великоваты.

– Велико, не мало, – я притопнула ногой, – Пойдет для сельской местности. Еще бы где-нибудь чулки раздобыть. А денег у тебя совсем не было, дорогая?

Я посмотрела на покойницу и пошла шариться по мебели, но, кроме пачки писем, ничего не нашлось, ни копеечки, ни грошика.

– Ни сумки, ни ридикюля, – скривилась я.

На вешалке висел какой-то мешочек из грубой ткани по типу такого, в каких у нас дети сменку носят. Заглянула туда, но и он был пуст.

– Блеск и нищета куртизанок, – вздохнула я и зачем-то запихнула туда эту пачку писем.

Затем сняла и аккуратно свернула скатерть, туда же отправились батистовые платочки, две чайные ложечки и пара чашки с блюдцем. Больше ничего в этом доме не было. Еще на столе стояла чернильница с пером, но я побоялась ей испачкать скатерть.

– Хоть бы газетки тут какие были, я бы завернула, – проворчала я, – Жаль такую штуку тут оставлять, в хозяйстве все пригодится.

Все же я нашла около голландки несколько огрызков. Натолкала бумажек в саму чернильницу, завернула ее и перо, и также тщательно завернула бутылочку с чернилами в газету.

– Хоть бы не протекло. Жалко, если скатерть испортит.

На комоде нашла несколько шпилек и деревянный гребешок. Вот его я брать не стала, побрезговала. Расчесала волосы пятерней, заплела их в тугую косу. Шпильки воткнула в косу – такие вещи надо держать в ближайшем доступе. Ни шапочки, ни шляпки у дамочки не было.

И в этот момент в дверь снова постучали. Но на этот раз стук был другой – мужской, тяжелый, уверенный.

– Елизавета Матвеевна! Откройте, полиция!

Я замерла. Полиция? Уже? Как они узнали? Эта баба с молоком не могла так быстро… Или могла?

Я оглядела комнату. Труп, пузырек из-под яда, предсмертное письмо на столе. И я – женщина без документов, без прошлого, без права на существование в этом времени. Если меня поймают – что я скажу? Что я из будущего? Отправят в сумасшедший дом, а в этом мире нельзя назвать такие места курортом.

В дверь забарабанили сильнее.

– Открывайте, или выломаем!

Я лихорадочно заметалась. Затем встала в середине комнаты, вдохнула, выдохнула, сдернула с вешалки подобие пелерины из тонкого драпа. Под ним обнаружилась ажурная шаль. Я быстро повязала ее на себя, затянув на спине узлом. Сверху накинула пелерину, а за спину мешок с чужим добром. Все равно он уже покойнице не понадобится. Жаль, нельзя прихватить с собой огромное зеркало в полный рост. Я бы и его уперла – зачетная вещица.

Пока я собиралась, все это время кто-то тарабанил в дверь и орал, угрожая выломать дверь.

– Не надо ничего ломать, – кричала какая-то баба с той стороны, вероятнее всего хозяйка дома.

Окно – единственный выход. Я подбежала, распахнула створки. Внизу булыжная мостовая, метров шесть, а может и больше. Я переломаю все себе ноги, а это не двадцать первый век, может и не зажить. Выглянула, сбоку находилась непонятная лепнина, никогда не разбиралась в архитектуре. Под окнами имелся выступ. Надеюсь, он меня выдержит. Перекинула ногу через подоконник, зацепилась подолом за торчащий гвоздь, рванула – ткань затрещала, но я высвободилась.

Последний раз обернулась и увидала, что у девицы на груди сидит какая-то огромная крыса величиной с собаку. Она на меня пялилась желтыми глазками, поводила маленьким носиком. На голове у крысы красовались маленькие рожки. Затем это существо показало мне неприличный знак и исчезло.

От такого видения я чуть не свалилась с уступа. Однако собрала всю себя в кулак, сосредоточилась и аккуратно прошла по уступу до непонятной налепленной фигне. Затем перелезла через нее и увидала водосточную трубу. Надо было до нее добраться, а потом спрыгнуть вниз.

Я услышала из открытого окна, как дверь затрещала под ударами.

Издалека послышалось ржание коня. По дороге ехала телега с сеном. Подождала, когда она приблизится, и оттолкнулась от стены, как делала это когда-то в детстве в бассейне. Если я оказалась здесь, в этом времени, значит, я для чего-то понадобилась Мирозданию, и оно не даст мне бездарно погибнуть или переломать ноги. Я, бултыхая ногами, приземлилась в повозку. По всем законам физики и не физики должна была что-нибудь сломать, но этого не случилось. Возница даже не почувствовал, что к нему кто-то плюхнулся в телегу, а продолжил свой дальнейший путь, наверно, был пьян.

Сняла со спины мешок, улеглась и положила его на грудь. Ехала и смотрела на серое мрачное Питерское небо. Сверху накрапывала мелкая морось. Я выжила пять лет тому назад, я выживу и в проклятом девятнадцатом веке. Потому что умирать я не собиралась. Ни тогда, ни сейчас, ни через сто лет.

Пы.сы. Ошибки в тексте допущены намеренно. Автор всё осуждает и ничего не рекомендует.

Глава 5 Конюшня

Постепенно я задремала, даже не задумываясь, куда меня везет повозка. Да и какая разница, все равно мне идти было некуда, а прятаться в подворотнях не особо хотелось, мало ли кого еще там встречу. Из сна меня вырвала чья-то брань.

– Митрофашка, оглоед окоянный, ты чего сено опять бросил во дворе! Оно денег стоит, а ты его так кинул. Отсыреет, сгниет, господские лошади исдохнут! Я тогда тебя выпорю при всем честном народе. Приволоку на главную площадь, сыму портки с тебя и буду пороть на потеху всему честному народу. Пьянь такая, небось, опять к рюмке по дороге приложился! Пьянь! Забулдыга! Питух! – орал мужской голос, периодически срываясь на фальцет.

– Так, надо валить, – подумала я. – Что-то не хочется, чтобы меня какой-то Митрофашка проткнул вилами в бок, когда будет сено выгружать.

Где-то вдалеке послышалось невнятное оправдательное бормотание. Вероятнее всего, возница брел в мою сторону.

Я чуть сдвинулась в сторону и выглянула из телеги. С правой стороны от меня находилась конюшня. Перевалилась через край, пригнулась и рванула в помещение.

В конюшне пахло лошадьми, сеном и навозом – привычный запах для девятнадцатого века, меня он вообще не раздражал, мне нравилось, как пахнут лошади. Я забилась в дальний угол, за огромные сани, перевернутые вверх полозьями, и затаилась. Платье было мокрым от мороси. Вот надо же, как меня вырубило-то, даже гадкая погодка не помешала. Еще бы я не уснула – в последние несколько лет после нападения я вообще плохо спала, меня мучали не только боли, но и бессонница.

Снаружи продолжалась перебранка. Митрофашка, судя по голосу, мужик лет сорока, пьяный в стельку, мычал что-то невразумительное в свое оправдание, а начальственный голос – видимо, управляющий или приказчик – крыл его матом с таким смаком, что я заслушалась. Некоторые выражения я даже не сразу понимала, настолько они были старомодными, но смысл улавливала: Митрофашке сегодня крупно не повезло.

– …Я тя, сукина сына, на конюшне запру! – орал управляющий. – Взашей выгоню, без жалованья! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Барин, барин, простите, – заныл Митрофашка. – Я больше не буду, ей-богу, не буду! Бес попутал!

– Бес! У меня все бесом отговариваются! А ну пошел вон с глаз моих, чтобы к вечеру и духу твоего не было!

Я прижалась к саням сильнее. Шаги приближались. Митрофашка, судя по звукам, побрел куда-то в сторону конюшни. Я замерла, стараясь даже не дышать. Если он сейчас зайдет сюда, увидит меня – и что тогда? Баба в чужой конюшне, в рваном платье, без документов… Сдаст управляющему, а тот в полицию – и всё, конец моей вольной жизни в девятнадцатом веке, не успевшей начаться. Хотя, с другой стороны, вот нужна бы я им была, чтобы из-за меня полицию вызывать, выгонят за ворота взашей, как бродяжку, и делов-то.

Но Митрофашка, видимо, был слишком пьян, чтобы заходить в конюшню. Он протопал мимо, бормоча под нос ругательства, и через минуту все стихло.

Я выдохнула. Сидеть в санях до утра? А дальше? Нужно было выбираться, искать ночлег, еду, хоть какую-то работу. Я огляделась. Конюшня была большой, добротной – видно, что хозяин не бедный. Лошади стояли в стойлах, сытые, ухоженные, некоторые косились на меня с подозрением. Одна, гнедая, даже фыркнула, словно спрашивая: «Ты кто такая и что тут делаешь?»

– Тихо, тихо, девочка, – прошептала я, хотя в лошадях разбиралась плохо. В моей прошлой жизни они встречались разве что на картинках да в парках для фотосессий.

Я выбралась из саней, отряхнула платье от сена и прислушалась. Снаружи тихо. Управляющий ушел, Митрофашка уполз, остальные работники, видимо, обедали или еще где-то прятались от начальственных глаз. Я крадучись двинулась к выходу, высунула нос – двор пуст. Телега с сеном так и стояла брошенная, лошадь терпеливо жевала овес из торбы. На дворе сгущались сумерки. Дождь постепенно усиливался.

– Ну и куда я попрусь на ночь глядя? Здесь сухо, относительно тепло, и ночью сюда явно никто не заглянет. Есть правда хочется.

Я с сожалением вспомнила оставленное молоко в той проклятой комнате. Эх, сейчас бы хлебушка да молочка. В животе утробно заурчало, а рот непроизвольно наполнился слюной.

Вернулась в конюшню, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Дождь застучал сильнее, барабаня по крыше, где-то в углу капало в подставленное ведро – кап-кап-кап, будто метроном, отсчитывающий время в этом чужом мире.

– Ладно, – прошептала я, – ночую здесь.

Конюшня и правда была тёплой. Лошади дышали, от них шёл пар, сено пахло летом, хотя на дворе стоял промозглый апрель. Я прошла вглубь, уселась на охапку сена в углу, прижалась спиной к тёплой лошадиной морде, которая вдруг ткнулась мне в плечо.

– Ты чего такая любопытная? – я обернулась. Гнедая кобыла смотрела на меня большим влажным глазом, шевелила губами, явно ожидая угощения. – Нет у меня ничего, прости, подруга. Сама голодная.

Лошадь вздохнула, отвернулась, зашуршала сеном в своей кормушке. Я завидовала ей чёрной завистью – у неё был ужин, а у меня только урчащий живот и мокрое платье, которое противно липло к телу. Я принялась вспоминать, чем там, кроме сена, еще кормят лошадей? Вроде овощами какими-то и овсом. Овощи тут вряд ли завалялись, животные их сами с удовольствием стрескали, а вот овес, может быть, где-то здесь есть.

– Эй, подруга, ты не знаешь, где ваши хозяева хранят овес? – спросила я гнедую и погладила ее по морде.

Она помотала головой.

– Вот и я не знаю, – вздохнула я.

На удивление я неплохо видела в темноте. Раньше, до того, как меня избили, я ночью видела все, как кошка, а потом зрение село, не сильно, но ощутимо. Врач вообще говорил, что я могу ослепнуть, дескать, нерв какой-то поражен, но все обошлось малой кровью, только к ночи я становилась, как слепая курица.

Я побрела в ту сторону, где на стене висела разная конская амуниция. В одной из торб, на дне я нашла горсть овса. Он, конечно, был в пыли, может, даже лошадиных слюнях, но для меня и это было за радость. Я с этой горстью направилась к бочке с водой. На поверхности плавал ковшик. Подхватила его, попила воды, затем промыла, как могла, горсть овса и так его и оставила на дне ковшика с небольшим количеством воды. Надеюсь, он за ночь разбухнет и утром я смогу хоть что-то пожевать.

А теперь надо было как-то устраиваться на ночлег. Я огляделась, нашла старую мешковину, скинула пелерину и промокшее платье, развесила все на санях – авось к утру просохнет. Осталась в нижней сорочке и панталонах, накрылась шалью и закуталась в мешковину, зарылась в сено. Было прохладно, но терпимо. Гораздо лучше, чем под открытым небом.

Лошади фыркали, переступали копытами, иногда всхрапывали во сне. Где-то далеко залаяла собака, потом стихла. Дождь шумел по крыше, убаюкивал. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

– Эй, барышня, вы чего тут разлеглися?

Я распахнула глаза. Надо мной стоял мальчишка лет десяти, а может двенадцати, вихрастый, чумазый, в огромных сапогах не по размеру и рваном армяке. В руках он держал фонарь, и свет бил мне прямо в лицо, заставляя щуриться. Рядом ржала недовольно какая-то лошадь.

– Ты кто? – спросила я хриплым со сна голосом.

– А ты кто? – парировал мальчишка. – Тут наши лошади, а ты тут лежишь. Ты воровка?

– Какая я тебе воровка, – я села, запахиваясь в мешковину. – Я путница. Заночевала от дождя. Ничего я у вас не украла, не бойся. И если бы решила украсть, то меня бы тут уже не было.

Мальчишка оглядел меня, прищурился, потом посветил фонарём по углам, проверяя, всё ли на месте. Убедился, что сёдла и сбруя висят там же, где и висели, и чуть расслабился.

– А чего в конюшне-то? – спросил он уже спокойнее. – Люди на сеновале ночуют, там теплее. Или в ночлежку ступай, тут недалече.

– Я не местная, – сказала я, понимая, что от этого мальчишки сейчас зависит, выгонят меня или оставят. – Денег нет, документы потеряла. Переночевать только дай, а утром уйду.

Мальчишка смотрел на меня с сомнением. Я смотрела на него и видела перед собой обычного дворового паренька, которого жизнь не баловала. Таких я в своём времени много видела – беспризорники, попрошайки, мелкие воришки. Этот пока не сломался, ещё работал, но судьба у него была одна на всех.

– Я помощник конюха здешнего, Митька, – сказал он, наконец. – Помогаю за лошадьми ходить. Ежели кто узнает, что я тут посторонних прячу, – выпорют.

– А кто узнает? – я постаралась улыбнуться как можно безобиднее. – Я тихо посижу, никто и не заметит. А если хлебушка дашь, я тебе за это… – я задумалась, что могу предложить, – карты покажу. Интересные.

– Карты? – глаза Митьки загорелись. – Играть умеешь?

– Ещё как, – усмехнулась я. – Я такие фокусы знаю – закачаешься.

Митька с минуту боролся с собой. С одной стороны, страх перед поркой, с другой – мальчишеское любопытство и, видимо, страсть к новым впечатлениям. Азарт победил.

– Сиди тут, – шепнул он и исчез.

Я осталась ждать. Через десять минут он вернулся с куском черствого чёрного хлеба и кружкой тёплого отвара, отдававшего какими-то травами и ягодами.

– Держи, больше нет ничего, – сунул мне. – Ешь давай, а потом карты показывай. Только карт у меня нет.

– Карты не нужны, – сказала я, жадно впиваясь зубами в хлеб. Тот показался мне вкуснее любого пирожного. – Карты в голове.

Я быстро проглотила еду, чуть не подавившись, запила тёплой бурдой и вытерла рот рукой. Хлеб, конечно, был грубым, чёрствым, но после суток голода – настоящий пир.

– Ну давай, показывай, – Митька уселся напротив на перевёрнутое ведро, поджав ноги.

– Смотри, – я взяла щепочку с пола, начертила на земляном полу круг, разделила его на части. – Вот это называется «вертушка». Ты загадываешь число от одного до десяти, а я угадываю. Если угадаю – ты мне завтра ещё хлеба принесёшь. Если нет – я уйду прямо сейчас.

Игра была целиком и полностью мной придумана. Митька азартно засопел. Мы начали играть. Разумеется, я угадывала через раз, поддавалась, чтобы ему было интересно. Он хохотал, когда выигрывал, и злился, когда проигрывал. К концу нашего импровизированного урока он уже смотрел на меня как на божество.

– А ещё что умеешь? – спросил он, когда я показала ему пару простых фокусов с «угадыванием» карт, которых у нас не было.

– Много чего, – я откинулась на сено. – Но всему сразу не научишься. Давай так: ты меня кормишь и не выдаёшь, а я тебя учу. По рукам?

Митька задумался, потом протянул мне чумазую ладошку.

– По рукам, барышня. А вы правда барышня? Что-то не похожи вы на благородную. Руки у вас, конечно, нежные, а разговор… не такой. Да и больно уж вы на цыганку похожи, только аккуратная, прибранная.

– Я много где была, – уклончиво ответила я. – Меня Аделаидой зовут. Аделаида Крестовская.

– Ага, Крестовская, – кивнул он. – Значит, из благородных.

– Ты главное молчи, что я тут. А завтра… завтра посмотрим.

Митька кивнул, погасил фонарь, забился в угол на охапку сена и через минуту уже сопел. Я сидела в темноте, слушала дождь и думала о том, как быстро жизнь учит приспосабливаться. Вчера я была мошенницей в метро, сегодня – бродяжкой в конюшне, завтра – кто знает? Может быть, гувернанткой, а может быть, снова в бегах.

Главное – выжить. И, если повезёт, найти способ вернуться. Хотя, что мне там делать-то? Главное – здоровье, и неважно, какое время и век. А пока – спать.