Текст книги "Дом белого ворона"

Она подняла руки, словно хотела достать ответ из воздуха, но затем вновь опустила их:

– Этого я не знаю.

Юри, что-то тихо буркнув, обеими руками обхватил своё маленькое чудо:

– Ты не часто говоришь о магии.

Это был уже не вопрос, скорее замечание. Джес склонила голову набок:

– Может быть. Но я больше ни с кем о ней не разговариваю – только с тобой.

Красные глаза Юри загорелись.

– Но ты мало что рассказывала о ведьмах. Мне почти ничего не известно об Аркенском союзе, – упрекнул он уже тоном того тролля, которого она хорошо знала.

– Ты и так знаешь о нём слишком много. И вообще, ты мне тоже не всё рассказываешь.

Округлив глаза, Юри от ужаса даже выпустил из рук пузырёк с чарами:

– И что же, например?

– Например, ты никогда не рассказывал, за что тебя пожизненно изгнали из конквеста Мифодеи.

Тролль отвёл взгляд. Внезапно сосредоточившись на крошках на брюках, он пробормотал:

– Ах это…

Джес уже много раз пыталась выяснить, что случилось тогда, полгода назад, на фестивале ролевых игр. Юри вернулся на три дня раньше, чем планировал, и ни словом не обмолвился о причине. Сколько бы она ни спрашивала, он так и не ответил ей ничего конкретного.

– Вот видишь! – Джес в наигранном смущении сложила руки на груди. – Очень жаль, но нам придётся смириться с тем, что мы не всё можем друг другу рассказать. Есть слишком значительные тайны, чтобы их…

– Виноват во всём этот бард, – перебил её Юри. Повернувшись к нему, Джес подтянула ноги на сиденье и подпёрла подбородок руками. Всё её внимание сосредоточилось на тролле, который отпрянул, явно этим смущённый.

– Ну ты же знаешь. Мифодея – это самая большая ролевая игра в реальном времени в Германии. В этом году я отправился туда в образе рыцаря-разбойника. Я несколько недель работал над костюмом, целую вечность соединяя все эти железные кольца кольчуги. И конечно же, я потом всё время был в образе. Ведь именно из-за этого туда и идут. Но, видимо, бардам об этом ещё не сообщили. – Он заговорил громче и, вздёрнув подбородок, скрестил руки на широкой груди, а Джес украдкой прикрыла рот рукой: если Юри увидит, что она смеётся, он наверняка не будет рассказывать дальше. – И вот сижу я у лагерного костра и вижу этого лютниста. И говорю ему, чтобы сыграл лучшую песню на свете.

Джес кивнула. Достаточно быть знакомым с Юри всего пару дней, чтобы знать, какая песня лучшая в мире.

– Песню барда, – ответила она, пока он не продолжил рассказ.

– Видишь, все это знают. А тощий бард, похоже, не знал. Я объяснил ему, что тут двух мнений быть не может. И тогда он сыграл эту песню. И даже неплохо. – Юри откинулся на спинку сиденья, отчего оно угрожающе заскрипело.

– Но не из-за этого же тебя прогнали из игры!

– Нет, – буркнул тролль. – Всё потому, что этот трус очернил меня в глазах руководства. Он ныл, что я ему угрожал, и вынудил весь вечер, несколько часов подряд, снова и снова петь только одну песню.

– И конечно же это неправда, – предположила Джес.

– Ещё как правда! Ведь я же был рыцарем-разбойником! Ни один рыцарь-разбойник не станет считаться с мнением какого-то барда. И вообще – с чего бы ему петь ещё какие-то песни, кроме самой лучшей в мире? Бард просто не понял сути ролевой игры: там в образе остаются до конца.

Джес прекрасно представляла, как мощный тролль с дубинкой в руках заставляет барда без конца исполнять одну и ту же песню. И ей не казалось таким уж странным, что другой игрок действительно чувствовал себя в опасности. Похоже, так же посчитали и организаторы. Но Юри она сказала:

– Вопиющая несправедливость! Этот бард какой-то ненормальный. С какой стати бояться тебя только из-за того, что ты любишь бросаться стволами деревьев? Им стоило бы наградить тебя, раз ты так убедительно изобразил рыцаря-разбойника.

Ну, это уж я, пожалуй, загнула, подумала она. Однако Юри только одобрительно кивнул:

– Им нужно побольше ведьм в организационный комитет.

Джес притворно закашлялась, чтобы скрыть смех. Видимо, получилось неубедительно, потому что Юри недоверчиво вскинул бровь. Когда Джес отдышалась, он наставил на неё свои бараньи рога:

– Вот, теперь ты знаешь, из-за чего меня прогнали. А я хочу всё знать об Аркенских ведьмах.

Джес закатила глаза: Юри её точно в покое не оставит.

И она в общих чертах рассказала, что знала сама, а Юри внимательно слушал. Когда она закончила, он кивнул.

– Понятно, – сказал он с сияющими глазами. – Мы участвуем в квесте «Найди ведьму». Отлично! Если хочешь совета, разделять группу – плохая идея. Классическая ошибка новичка. Но, по счастью, рядом с тобой опытный тролль. И поэтому всё должно пройти как по маслу. Я только не пойму – зачем тебе непременно нужно в самый немагический город во всей стране?

Джес покрутила головой, пока не хрустнули позвонки, а потом сдалась:

– Если честно: это самое слабое место в моём плане. Просто я плохо понимаю, с чего начать. А во Франкфурте живёт сестра Арвида, и Арвид считает, что если кто-то и знает магов за пределами Аркена, то это она.

Юри молчал, но взгляд его был очень красноречивым. Джес отвернулась к окну и, перебирая пальцами цепочки на шее, стала разглядывать меняющийся за окном пейзаж.

Юри продолжал молчать. В конце концов она, взъерошив волосы, простонала:

– Да, знаю, сестру Арвида изгнали из Аркена, и встречаться с ней не самый лучший вариант. Но кроме неё, мне больше не приходит в голову, кто мог бы помочь нам в поисках.

Потирая витые рога, Юри сверлил пространство невидящим взглядом.

– Ну что ж… королева гулей привела свой народ в Аркен – а значит, в безопасность. И даже если её изгнали, она всё равно героиня, – сказал он. – Поверь, в одном все квесты сходятся: нет лучших информантов, чем падшие герои. Видно, ничего другого нам не остаётся: выслали её из Аркена или нет, мы должны её найти и довериться ей.

Орехи на завтрак

Ночь казалась верным спутником. Зимний ветер холодил нос. Под лапами деревянная черепица. В ушах – порхание летучих мышей. Видел он далеко, все чувства обострились. Сквозь ветви проглядывала луна. В старой древесине шевелилась новая жизнь. Деревья тянули голые пальцы к звёздам. Из леса поблизости доносились какие-то звуки. Волки угрожали своим врагам. Не ему. Он охотник, не враг. Его хвост подрагивал во тьме. Ели покачивались в такт никому не слышной мелодии. Из гнёзд на деревьях испуганно вспорхнули птицы. Волки нашли жертву. Скрип деревьев, вой волков, писк летучей мыши, музыка ночи.

Прыжок перенёс его на козырёк над входной дверью. В воздухе пахло льдом, холодом и добычей. Охотник распластался по крыше, глаза большие, как озёра. Добыча оставалась невидимой, но её выдавал запах. Прижавшись брюхом к крыше, он подкрался к дождевому жёлобу. Где-то далеко под ним в траве слышался шорох. Он приготовился к прыжку. Перегнулся за край крыши. Когти вонзились в холодную древесину. Он прыгнул и полетел сквозь тьму навстречу своей добыче. Терзая его слух, ночь разорвал какой-то шум. Крик. Звуки музыки. Песня. Мольба. Обёрнутое в звуки страдание. Явственно слышимое отчаяние. Дерево, расколовшись, сломалось и неудержимо повалилось прямо на него. В воздухе он оказался в ловушке. Увернуться было невозможно. По шерсти царапнула ветка. Бок взорвался болью. Он уже не прыгал, а неуправляемо вращался в пространстве. Рухнув, пикировал в темноту. Нёсся навстречу черноте, о которую ему суждено разбиться вдребезги.

Ариан закричал, и его выбросило из сна. Он дрожал, кожа блестела от пота. Во рту пересохло. Он жадно глотнул воздуха. Раз, другой. И вспомнил, где находится. И опять задохнулся. Сон. Кошачий сон, как в прошлую ночь и в остальные до неё.

Мансардное окно покрылось морозными узорами. Ариан закутался в одеяло. Пижама прилипла к спине. Дыхание пришло в норму.

Неудивительно, что он так плохо здесь спит. Сколько поколений снов заперто в этом доме? Сколько ужасов в них воображалось? Дом полон пробуждающихся по ночам воспоминаний. Или тут что-то другое? Он ощупал место, где его задела ветка. На коже – ни царапины. И всё же… крыша казалась такой настоящей. Может, этот кошмар нечто большее, чем просто сон? Послание? Сообщение от Кошки?

«Чего ты от меня хочешь? Почему больше не разговариваешь со мной? Да, твой голос у меня в голове действует на нервы, но вот так намного хуже!»

Ничего.

Только матрас выдохнул, когда он вновь опустился на подушки. Он прислушался, но и в доме, и в голове было тихо.

Когда Ариан открыл глаза, в небе светило солнце, и он зажмурился от яркого света, на который это не произвело никакого впечатления. Его приветствовали треском балки перекрытия. Ариан подобрал с пола несколько вещей и слишком поздно заметил, что надел их наизнанку: ярлычки висели на джемпере маленькими флажками. Ариан решил, что переодеваться нет сил, и дополнил гардероб двумя разными, но, вероятно, ещё не ношенными носками. Он потащился к двери, чтобы срочно направиться в ванную, и вдруг услышал шаги. Прямо над ним раздавался равномерный скрип ботинок по чему-то твёрдому. Это невозможно – он на последнем этаже. Выше только небо.

Шаги затихли, и послышался негромкий смешок. Это что, опять один из тех дней, когда лучше не вылезать из постели? В любом случае он порядком устал. Он протёр глаза – и вновь услышал смех, но на этот раз к смеху добавился голос:

– Ну уж нет, плутишка! Орех мой. А себе сам найди.

В висках Ариана, пульсируя, разрасталась тянущая боль, наводя на мысль о таблетке.

С крыши донёсся писк и визг.

– Ладно-ладно. На, возьми. Но следующий, который найду, я оставлю себе.

Ариан начал догадываться, кто там топочет на крыше. Но что ему там понадобилось?

Он не удивился, когда к мансардному окну прижалась красная вязаная шапка с лохматой головой в придачу. Заледеневшее стекло приглушало голос, но не звучащую в нём радость:

– Да ты уже проснулся, мальчик! А я думал, что ты скорее полуночник. Надеюсь, белки тебя не разбудили?

Полуночник? Белки? Уже проснулся? Часы показывали, что уже почти полдень.

Барнеби постучал в стекло:

– Ну, мальчик, открой же наконец! У меня с собой завтрак, – и он прижал к стеклу заляпанный пятнами джутовый мешочек.

Ариан открыл окно, и человечек в рваной одежде на удивление проворно забрался внутрь. Он, словно посетитель в каком-нибудь музее, внимательно изучал всё вокруг и одобрительно кивал. Разглядывая размытые фотографии, он улыбался, как обычно при виде пирога. Наконец он плюхнулся на пол.

– Уютно тут у тебя. Особенно мне нравится гнездо, – он показал на кучу шмоток на полу, занимавшую большую часть комнаты.

– Э-э-эм… спасибо. А зачем ты лазаешь по крышам?

Барнеби, который в этот момент выуживал из мешка завёрнутые в вощёную бумагу пакеты, взглянул на Ариана с таким недоумением, словно тот спросил его, зачем он дышит.

– Разумеется потому, что об этом попросила твоя тётя. Ты ведь не думаешь, что я стану добровольно разгуливать по крышам? Ежу место на земле. – Он говорил тоном, каким поучают маленького ребёнка: «Когда солнце садится, становится темно. Огонь горячий. Ёж на крыше не живёт». Адриану всё нестерпимее хотелось принять таблетку.

– Ладно, но зачем ты…

– Выяснилось, что некоторые белки считают дымовую трубу прекрасным тайником для орехов, – с серьёзным видом кивнул он. – Но сейчас я с ними поговорил, и миляги поищут себе другой тайник.

Ариан потёр виски. Он уже достаточно знал ежиного шамана, чтобы не задавать лишних вопросов: оно того не стоило. Ситуация станет ещё более безумной, а с каждой фразой голова болела всё сильнее. Барнеби здесь, и вопросы о причине его появления ничего не изменят.

– Хорошие новости, – просто пробормотал он. – Ты вроде бы что-то говорил о завтраке?

Ёж хитро усмехнулся. Они съели тёплый хлеб с вонючим, но вкусным сыром, несколько виноградин и пригоршню орехов, и Ариану полегчало. Головная боль прошла.

Барнеби коротенькими пальцами выковырял из бороды хлебные крошки и, проверив их на съедобность, перешёл наконец к настоящей причине своего визита:

– Если честно, с дымоходом всё было в порядке. Думаю, Камелия хотела, чтобы я заглянул к тебе. – Найдя у себя в бороде ягодку черники, он с гордостью предложил её Ариану, а когда тот, поблагодарив, отказался, съел её сам. – Но, вижу, всё у тебя прекрасно, и ты тут чудесно обжился, – он похлопал Ариана по плечу. – Хм, но чего-то не хватает…

Ариан отвёл глаза. Знает ли шаман, что Кошка с ним больше не разговаривает? Что в темноте он видит не лучше, чем остальные? Что эти сны он…

– Яиц! Не хватает нескольких вкусных варёных яиц. Какой же настоящий завтрак без яиц, да? Ты, случайно, не спрятал парочку в своём гнезде? – Он заглянул под кучу одежды. – Нет? Ну, ничего. И так было вкусно. Что ж, мальчик, тогда я пойду. Как-никак за починку камина твоя тётя обещала мне пирог. – Человечек, так ловко пролезший в окно, неуклюже поднялся. Облизав пальцы, он кивнул Ариану, пошлёпал к двери и почти уже скрылся за ней.

– Кошка пропала. – Голос Ариана показался ему самому слишком громким.

Скрипнула дверь – и Барнеби остановился.

Зачем он это сказал? Но слова уже не вернёшь.

– Он… она… Голос, который говорил со мной, исчез.

Даже если эта новость и поразила Барнеби, он никак этого не проявил, лишь, медленно повернувшись, принялся внимательно изучать крепления деревянных балок, словно планировал реконструкцию. Ответ его потонул в зевке:

– А ты уверен, что сам не перестал прислушиваться?

Ариан покачал головой:

– Нет, ты не понимаешь. Я пытался, правда. Но напрасно. Голос исчез. Зато появились эти дикие сны. Плохая замена. Я не могу ни быстрее бегать, ни лучше видеть. Все эти ненадёжные силы больше не работают.

Барнеби шагнул в комнату. В его заросшем лице трудно было определить перемену, но что-то явно изменилось. Глаза запали, и чётче прорезались морщины на лбу.

– Силы, говоришь, больше не работают? Хм… – Он по-турецки уселся на пол. Засаленная парка свисала с его плеч как мантия. – Я предложил бы тебе отослать их назад и заказать новые.

Ариан не засмеялся, и тогда взлохмаченный человечек, достав из кармана пригоршню орехов, стал разгрызать их и неторопливо выколупывать ядра из скорлупы.

– Смотри, мальчик, разве это не именно то, чего ты хотел? Никто больше не брюзжит над ухом, ты уже не можешь унюхать, что люди ели позавчера, и голова больше не болит. Ночные кошмары наверняка тоже скоро закончатся, и тогда ты полностью освободишься от Кошки, – прогундосил он в поисках подходящего инструмента, чтобы вскрыть особенно неподатливый орех.

Полностью освободиться? Ариан вопросительно взглянул на него. До сих пор он ведь даже и не знал, что может потерять Кошку. Но правильно ли он понял – неужели есть путь назад? Больше никаких кошмаров. Никакого голоса в голове. Нормальная жизнь без заглядывания за завесу? Он станет обыкновенным подростком и будет сетовать не на ведьминские ритуалы и восстания гулей, а на то, что фильмы дурацкие и домашних заданий море. Где подписать?

Барнеби бросил ему грецкий орех, и он неловко поймал его.

– Поверь, мальчик, так лучше. Тотем – это не какая-то суперсила, которую ты запускаешь, когда тебе удобно. Это постоянное служение духам, когда-то бывшим богами. Мы просим их о заступничестве, приносим им жертвы, исповедуемся им – и они порой нам внимают. Но чаще всё же нет. Это не то, чего ты хочешь. Мы оба знаем: в твоей жизни нет места для чего-то более важного, чем ты сам.

Барнеби, поднявшись, стряхнул с пальто ореховую скорлупу. Ариан собирался что-нибудь возразить. Хотел сказать, что тот ошибается. Но так ли это? И что это вообще значит – «чего-то более важного, чем ты сам». Что может быть важнее собственной жизни? Разве не должен каждый сам о себе заботиться, плыть дальше, чтобы не пойти ко дну? Разве он уже не достаточно сделал для других?

– Так, а теперь мне пора вниз. В конце концов, такой пирог сам себя не съест.

Дверь захлопнулась, а Адриан так и сидел на полу. Прошло довольно много времени, пока он заметил, что предмет в его руке вовсе не орех.

Мерле провела по металлическим струнам, не издав ни звука. Она почти не ощущала их – настолько огрубела кожа на подушечках пальцев. Раньше этого не было. Когда отец только дал ей гитару, пальцы начинали болеть уже через несколько минут.

– Ты просто играй каждый день – и скоро перестанешь ощущать струны. Тогда мы вместе отправимся в турне, – он взъерошил ей волосы. – Один фанат у тебя уже есть.

Враньё – и всё же это воспоминание всегда вызывало у неё улыбку. Но сегодня улыбка давалась с трудом.

Она плотнее прижалась к холодному камню. В пространстве между деревьями и надгробиями кружил снег и завывал ледяной ветер. Но ангел охранял её. Статуя в человеческий рост была единственным, что здесь не изменилось. Кладбище находилось в запустении. Какие-то памятники были разбиты, некоторые накренились. Их потеснили мощные деревья, вернув кладбище в своё владение. Ясени и дубы защищали от ветра, снега и посторонних взглядов.

С тех пор как по школе разнёсся слух, где она обретается, она боялась встретить здесь других учеников: Рафаэля с его приятелями, подкарауливающих её, чтобы испугать, Самиру и остальных гусынь, которые стали бы потешаться над ней и снимать на смартфоны видео с ней среди могил. Но никто не приходил. Кладбище оставалось её местом уединения. Здесь её покой никто не нарушал.

Мерле подышала на онемевшие от холода руки. Ей очень не хватало шерстяных митенок, отданных Ариану, хоть проку от них зимой столько же, сколько и от кожаной куртки. Просто стоят слишком сильные морозы для прогулок на свежем воздухе. Так почему же она всё-таки здесь? По привычке? Потому что тут она встречалась с Джес?

Здесь на прошедших неделях они ели холодную пиццу и пили липкую вишнёвую колу. Джес изображала, как выглядел Юри, когда узнал о троллях в Интернете, и Мерле так смеялась, что кола потекла у неё из носа. Джес рассказывала ей последние школьные сплетни – а она безуспешно пыталась научить ведьму гитарным аккордам. Джес снова и снова пыталась убедить Мерле вернуться в школу – а та снова и снова отказывалась. Ложь о турне с отцом была бомбой замедленного действия, которая только и ждала того, чтобы её уничтожить.

У Мерле зуб на зуб не попадал от холода, и она крепче стиснула их. Её всю трясло.

Что ей здесь нужно? Она знала, что Джес тут нет, так же как и отца. И никакой песне не под силу это изменить. Она играла на гитаре до тех пор, пока не онемели пальцы, но не пришёл ни один дух из тех, что обычно посещали её тут, на кладбище. С того вечера, когда она познакомилась с Джес, никто из них так и не объявлялся.

Она натянула шапку поглубже на лоб. Сине-красные волосы от мороза стояли колом. Но с холодами пришла и красота. Не считая следов Мерле, сверкающий снежный покров лежал нетронутым, мягко окутав памятники и кусты. Снег был притоптан только там, где большой тяжеловоз рылся в поисках корма. Она не могла смотреть на Бильбо без улыбки. Мерин постоянно оставался рядом. Он тяжело топал среди надгробий, выкапывая из-под снега пожухлую траву. Если кто-то увидит, что она приводит сюда лошадь, – неприятностей не оберёшься. Но зимним вечером сюда никто не забредёт.

И ей здесь быть тоже не стоит. Нужно кликнуть Бильбо, забраться на него и поскакать домой.

Горизонт окрасился в кроваво-красные и фиолетово-синие тона. Мерле взяла гитару. Ещё одна песня – и домой, пока не начал волноваться дедушка.

Она взяла первые аккорды, не думая. Пальцы скользили по струнам, унося мысли за собой. Звуки окутали её тёплым коконом. Она запела, и зубы перестали стучать. Она пела о том, что знала лучше всего – об одиночестве и покинутости. С каждым куплетом пальцы всё больше оживали. Она пела вопреки морозным зимним ветрам, коротким дням и одиноким ночам. Песня лилась над надгробиями и проникала сквозь ветви деревьев. Она танцевала вместе со снежинками, умиротворяя вечер. Мерле сквозь одежду чувствовала вибрацию. Она пела так громко, что её должен был услышать даже отец, где бы он ни находился. И вдруг песня оборвалась. Она была не одна.

Что-то шевелилось позади, под ветками дуба. Там что, какой-то силуэт? Кто-то наблюдает за ней?

– Эй! – Голос её предательски дрожал. – Есть тут кто?

И почему она произнесла это чуть ли не фальцетом?

В темноте ничто не шевельнулось. Обхватив гриф гитары, Мерле притянула её к себе, словно щит, за которым можно укрыться. Может, всё ей только мерещится? Кому охота торчать на улице в такую погоду? Гусыни и «Красные лисы» наверняка сидят себе в тепле и комфорте со своими семьями у камина и пьют какао. Кому ещё, кроме неё, здесь лучше, чем дома?

– Барнеби?

Но она знала, что это не он – он не стал бы от неё прятаться.

Тихий шорох. Ветер или что-то другое? Затем тишина. Вой волка вдали.

По спине её побежали мурашки. Чёрт! Что бы это ни было, она не будет дожидаться, пока всё выяснится.

Она засунула гитару в мешок и, соскользнув с камня, бросилась к Бильбо. Тот, похоже, ничего не замечая, пасся по-прежнему в полном спокойствии. Оглянувшись через плечо, Мерле чуть не упала. В зарослях, которые становились всё темнее, ничего было не разглядеть. Тот, кто там притаился, ждёт темноты, сообразила она. Пробежав последние несколько шагов, она запрыгнула в седло, и чёртова гитара запуталась в уздечке. В кино именно в такие моменты убийцы нападают на жертву, чтобы её зарезать, подумала она. Может, он сейчас совсем в другом месте и прячется в другой тени? Здесь их явно в избытке. Теперь, видимо, и Бильбо что-то учуял: он прядал ушами и раздувал ноздри. Мерле ещё не успела дать команду, а он уже пустился вскачь. Из-под копыт вихрем взвилась обледенелая земля, и Мерле пришлось ухватиться за седло, чтобы не упасть. Лицо резанул холодный ветер. Глаза у нее заслезились. Вцепившись в гриву, она едва разбирала дорогу и не отваживалась оглянуться.

Беги, Бильбо, беги во всю прыть! Примчи нас домой!