Текст книги "Заповедное дело Россиию Теория, практика, история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapovednoe-delo-rossiiyu-teoriya-praktika-istoriya-203721.jpg)
Автор книги: Феликс Штильмарк
Жанр: Биология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Справа появляется озеро Сырута-Турку, одно из самых крупных на Восточном Таймыре (не считая, разумеется, самого Таймырского озера). Вблизи него много оленей, видим стада до тридцати-сорока голов. Чаще всего заметны самцы с большими рогами, у некоторых еще только мелкие «шпильки». Очевидно, из-за холодного лета и отсутствия гнуса в тундре часть оленьих стад задержалась на правобережье Верхней Таймыры и не пошла дальше на север.
Чем ближе продвигается самолет к северу, фон тундры становится все более бурым, постепенно слабеют и блекнут не только зеленые, но даже желтые тона, зато белые пятна нерастаявших снежников и льда на озерах мелькают все чаще. Наконец среди красновато-бурой тундры появляется мутная свинцовая полоса. Это и есть Верхняя Таймыра – главная река восточной части полуострова. Ее берега из мелкой черной гальки совершенно пологи и кажутся безжизненными; очень редко встречаются стаи гусей, нет казарок, даже чайки и поморники почти исчезли. Какое различие с оживленной, насыщенной жизнью Логатой – точно мы пересекли какой-то невидимый рубеж. Но это так и есть, потому что где-то по водоразделу проходит граница между субарктическими мохово-лишайниковыми тундрами и обедненной арктической тундрой.
Теперь самолет летит по левому берегу Верхней Таймыры вдоль отрогов гор Бырранга, самого северного нашего кряжа (если не считать гористых островов), который пока что доводится видеть сравнительно немногим. Когда-то этот хребет служил пределом проникновения человека на север Таймыра. «Камни там так остры, – говорил Миддендорфу один из его проводников, – что наша обувь изнашивается в один день. Оттого там не растет и мох для нашего скота, там голая, мерзлая земля». Тундровые участки вдоль реки чередуются с настоящими щебнистыми арктическими пустынями. На пологих склонах совсем нет растительности, фон ландшафта становится уже не бурым, а серым и местами черным, только еще отчетливей выделяются многочисленные пятна снежников. Вокруг неземные, космические краски. Я невольно вспоминаю гренландские полотна Рокуэлла Кента, но и они гораздо ярче и живее по сравнению с этими пейзажами. Такова настоящая «Таймурия», как называли когда-то эту землю иностранные ученые.
Оставляя слева протянувшееся среди гор узкое и длинное озеро Левинсона-Лессинга, названное в честь известного геолога, мы выходим к бухте Ледяной – это уже один из заливов Таймырского озера. Вокруг мрачные серые горы, а ведь именно на этом участке нам необходимо уточнить границу будущего заповедника с учетом замечаний геологов. Для нас очень важно, чтобы в пределах заповедника были представлены не только тундровые, но и горно-арктические ландшафты, которых совершенно нет в бассейне Пясины…
Вот перед нами и долгожданное Таймырское озеро во всем своем величии. Почти все оно, кроме истоков Нижней Таймыры, сплошь забито льдом. Огромное ледяное поле продвигается на запад к открытой воде. В такие холодные годы лед на озере держится почти все лето. Это уже настоящая Арктика. Местность напоминает иллюстрации к фантастическим романам, поражая глаз суровостью и четкостью линий. Вот мыс Саблера – очень важная точка для описания границы заповедника. Видна вся бухта Нестора Кулика и уходящая черным ущельем на север долина Нижней Таймыры.
Впереди бухта Ожидания, где находится та самая полярная станция, которая так долго «не давала» нам погоды. От восточной оконечности бухты замысловатым полумесяцем выдается узкая щебнистая коса, куда могут при особой необходимости сесть самолеты на колесах.
Запросив по рации разрешение, пилот делает два пробных захода и мастерски совершает посадку. Колеса бегут в нескольких метрах от края воды, наконец самолет подпрыгивает на гальке и замирает.
Мы вылезаем, оглядываемся, и я с трудом осознаю, что нахожусь в романтическом месте, давно знакомом по описаниям И.С. Соколова-Микитова и В.М. Сдобникова. Черная галька, холодная вода, холмики, похожие на курганы… Токуют кулики, цветет по краю косы желтая сиверсия… Мы направляемся к метеостанции. Это два бревенчатых домика, ощетинившихся всевозможными мачтами, антеннами, флюгерами, а позади раскинулся целый городок из однотипных деревянных балков. Рядом несколько вездеходов и два больших трактора, весь берег усеян бочками с горючим. Это, конечно, геологи, ведущие разведочные работы в южной части хребта Бырранга. Они поддерживают регулярную связь с Хатангой вертолетами Ми-8 и Ми-6, которые я нередко видел над поселком.
Начальник метеостанции в отпуске. Его помощница, Людмила Глаголева, рассказала нам, что станция подчиняется Диксону, в штате всего пять человек. Обычно здесь всегда тихо, но в этом сезоне многолюдье, больше шестидесяти геологов, экспедиция будет работать много лет подряд.
– В этом году очень долго лед держится, – рассказывала Глаголева, – обычно ветер гонит к заливу, а нынче все не так. И геологов разместили, говорят, «в порядке исключения» – ведь нельзя им ближе пяти километров к станции. У нас тут всякие замеры, нарушается обстановка. Всю зиму возили бочки с горючим, весной лед взломало, часть бочек ушла на дно, некоторые наполовину с горючкой… Пленка нефтяная и сейчас держится.
…Беда нам с этими геологами, – продолжала Глаголева, – ничего живого кругом не осталось, рыбу кончили, все с ружьями, как на войне; куропатки вблизи ни одной не увидишь. На вездеходах за оленями гоняются, хотят балки на вездеходы поставить, тогда хоть куда беги. Поздно вы надумали заповедник делать, надо было раньше разворачиваться…
Мы вошли в домик, где в печке жарко горел уголь. Добывают его здесь же неподалеку, на речке Угольной, где устроены примитивные открытые карьеры.
Один из работников метеостанции работал прежде на мысе Челюскин и на острове Преображения. Узнав о наших целях, он стал охотно делиться своими впечатлениями.
– На острове Преображения зимуют 28 полярников с метеостанции. Каждый год собирали они яйца на птичьих базарах, хатангская гидробаза раньше даже принимала их, но постепенно все кончилось. Сейчас собирать больше нечего. В прошлом году кое-как сдали 300 яиц, и то одни только кайры остались. Для себя, конечно, берут, но уже совсем мало. Моржей на лежбищах там теперь нет, остались только в бухте Марии Прончищевой. Бьют их охотники на песцов, а больше так, зазря переводят. Запреты? Ну а кто про них там слышал-то? Ни одного инспектора не бывало, да и вряд ли появятся они в тех краях. Белый медведь считается под охраной, а на самом деле бьют их почем зря, непонятно, откуда они еще берутся!
– А кинооператор Дедин из Норильска, говорят, на Преображении снимал моржей и медведей? – спросил Прожогин.
– Не на Преображении, а на Песчаном. К тому острову никакое судно подойти близко не может, мели там, людей нет. Дедин этот – мужик отчаянный, как это он ухитрился там снять и живым остаться! А насчет медведя, ребята, так я прямо скажу, вам его от смерти неминучей не спасти. Били его полярники, бьют и бить будут, вот и весь сказ!…Кто же от такой шкуры откажется? Человек сперва о себе думает, а потом уже о природе… А заповедник – что же, дело хорошее, только не поздно ли за него взялись?
Мы попрощались и вышли из помещения полярной станции. На растяжках большой радиомачты густо висели гольцы – арктические лососи, ловля которых запрещена. «Если бы сейчас рыбинспектор предъявил штраф, пожалуй, геологам не хватило бы их длинных северных рублей, чтобы расплатиться», – невольно подумалось мне. Угадав мою мысль, Танкачеев махнул рукой, дескать, брось, не связывайся… Сопровождаемые настороженными взглядами, мы повернули к мысу, за которым стояла наша краснокрылая «Аннушка».
– Держись, геолог! С голоду не пропади! – только и сказал Прожогин, помахав рукой поднявшемуся с базы вертолету.
Самолет взял курс на юг. Вдоль покрытого льдом огромного залива Байкура-Неру лежат красноватые выпуклые тундры с зелеными прожилками вдоль водостоков. Здесь опять начали встречаться олени, куропатки, гуси. Видели еще одну рыбацкую стоянку на самой южной точке залива, как раз там, где должна проходить граница намечаемого заповедника.
Насколько хватает глаз, расстилаются пространства полигональных болот, напоминающие гигантские вафли неестественных красновато-желтых цветов… Фантастические, неземные пейзажи, даже глазам не верится… Все это – проделки вечной мерзлоты и полярных грунтов. Снова речки, протоки – наверное, верховья Большой Балахни. И опять самолет входит в полосу густого тумана, ничего не видно, лишь изредка сквозь клочья облаков мелькают озера, болота, зеленые пятна тундры…
Я прошу Анатолия лететь к Лукунской, но он качает головой – горючее на исходе, мы летаем уже больше шести часов. Летим по-прежнему вслепую и выходим из тумана где-то возле Новой. Опять под крылом самолета Ары-Mac, зелень лесотундры и красивые синие озера, потом за лабиринтами проток появляется Хатанга, белые домики поселка. Спасибо нашим пилотам – Прожогину, Белокриницкому, штурману Освальду Славная у них работа!
* * *
На другой день после полета почти все его участники собрались вместе, разложили на столах и даже на полу таймырские карты и вычертили границу предлагаемого заповедника. Теперь задача Коротцева – рассчитать по материалам землеустройства его площадь, а наша – провести наземное обследование. В тот же день я составил текст письма с примерным описанием намеченного под заповедник участка, Валентин начертил картограммы, чтобы разослать их во все заинтересованные организации для предварительного согласования. Рассылка писем заняла у нас почти два дня. Только 20 июля я получил известие о вылете Н.К. Носковой из Москвы. В Хатангу она должна прилететь 22 июля после пересадки в Красноярске.
Таким образом, все складывалось, казалось бы, удачно. Наш рейс с вылетом на Логату наметили на утро двадцать пятого июля – это был уже крайний срок, тем более что завершить маршрут мы наметили пятнадцатого августа – на обследование оставалось всего три недели.
Я даю наставления как быть, если Надя опоздает. Договариваемся, что Танкачеев отвезет ее в Ары-Mac для более подробного зоологического обследования и постарается организовать выезд на Лукунскую.
Опять знакомый до деталей хатангский аэропорт, волнения, не задерживается ли рейс из Красноярска. Но нет, кажется, уже вылетел и скоро будет здесь. Неимоверно долгие минуты ожидания – и вот она, собственной персоной, с большим рюкзаком – все-таки прибыла за два часа до нашего отлета… Мы вместе летим на Логату, светит полярное солнце, и мир поистине прекрасен!..
На этот раз все шло как по маслу. Погрузка, короткий разбег против ветра, будто летишь на санках с крутой ледяной горки, и самолет ложится знакомым курсом на Ары-Мас, Новую, Кокору.
Полет от Хатанги до южной границы проектируемого заповедника занял полтора часа, и в половине четверого Прожогин посадил самолет на одном из безымянных озер невдалеке от Логаты, немного ниже того места, где в нее впадает речка Северная. Мы тут же окрестили это озеро «Посадочным».
Самолет, тихо разбрызгивая поплавками воду, подрулил к самому берегу, и мы легко перетащили вещи на высокую прибрежную террасу. Славное было здесь место – высокое, цветистое, залитое ярким солнцем, пронизанное птичьими криками… Мы еще раз повторили уговор – встречаемся пятнадцатого августа в устье Малой Логаты или немного ниже, на более прямом участке русла.
Тундра вновь наполнилась гулом, самолет взлетел, развернулся, покачал крылышками и скрылся из виду, оставив нас троих наедине с тундрой.
На высоком сухом пригорке все вокруг пестрело цветами, густой яркой зеленью. Цвели камнеломки, лапчатки, мытник, какие-то колокольчики. Успокоились и продолжали заниматься своими делами потревоженные самолетом птицы. Прямо возле нас токовал самец бурокрылой ржанки. То взлетая вверх, то опускаясь возле своей подруги, птица смешно семенила, топорща крылышки, точь-в-точь как заправский танцор на сцене. Несколько крупных чаек-бургомистров и пара белых сов летали неподалеку от озера, там, где виднелась полоса нерастаявшего льда. Лед проглядывал и из-под воды. Я невольно представил себе, какая же холодная вода в этом озере. Как только плавает в нем эта гагара? В бинокль рассмотрел огромный белый клюв и убедился, что это не обычная чернозобая, а полярная гагара, которую называют также белоклювой. Это самый крупный вид из семейства гагар.
Комары все-таки обнаружили нас и давали о себе знать. Но это было совсем не то, что в лесотундре где-нибудь под Хатангой. Всем нам, привыкшим к лесу, казалось неестественным, что негде найти палки для установки палаток (хорошо, что сообразили взять с собой!), нельзя собрать дров и развести костер. Обнаружилось серьезное упущение – оказались забытыми рыболовные принадлежности.
Жизнь в тундре шла своим чередом. Все птицы и звери здесь, похоже, привыкли заниматься своими делами, не обращая особого внимания друг на друга. Нас, наверное, тоже принимают за «своих» и не стесняются. Я вижу, как по долине ручья, впадающего справа в наше озеро, спокойно шествует пара гусей. В бинокль видны и пять маленьких гусят, пробирающихся среди кочек и карликового ивняка, словно в настоящем лесу.
Время, по нашим понятиям, позднее, ночь на дворе, но яркий солнечный свет заливает палатку. Солнце висит низко над горизонтом, и его лучи просвечивают насквозь всю округу, словно нас освещает боковой рефлектор. Крики птиц не умолкают ни на минуту, в них слышится праздничное ликование. Нет, заснуть сегодня не удастся, и я отправляюсь осматривать местность.
Вокруг нас типичные субарктические мохово-лишайниковые и кустарничковые тундры. Кустарничками называют (в отличие от кустарников) специфические мелкие растения, занимающие как бы промежуточное положение между травами и древесно-кустарниковой растительностью. Такова, например, всем известная брусника. Она тоже была здесь в тундре, но очень мелкая, едва заметная среди других. А фон создавали Кассиопея, дриада, или куропаточья трава. В понижениях господствовали травы – арктическая осока и мятлик, лапчатка, местами пушица. Лишайники – главный корм оленей в зимнее время – растут лишь на отдельных возвышенных участках. Но частые кучки оленьего помета говорят о том, что летом зверей здесь бывает много. Повсюду также помет зайцев и следы деятельности леммингов – норы, ходы, покопки. Нередко встречаются сами зверьки, а вскоре мне начали попадаться их трупики. Все это были старые самцы без признаков какого-либо заболевания при внешнем осмотре. Некоторые зверьки были с раздробленной или оторванной головой, это разумеется, проделки сов или поморников, свидетельство изобилия грызунов. Их численность сейчас, по-видимому, так высока, что к осени могут начаться знаменитые миграции, если только до этого зверьки не погибнут в массовом количестве.
…Я прибегаю к помощи компетентных авторов, книги которых помогали нам познавать природу тундры. Только для себя мы заново открывали то, что уже было хорошо известно нашим предшественникам. Но это отнюдь не значит, будто тундра настолько исследована, что в ней уже нечего делать биологам. Напротив, будущих сотрудников Таймырского заповедника – когда он будет создан! – ожидает очень широкое поле научной деятельности, потому что эта зона нашей страны изучена слабее, чем другие. Мы же, проводя наши обследования, не пытались вести специальных научных наблюдений (за исключением предварительных фаунистических описаний), поскольку это предстоит тем, кто будет работать в заповеднике.
Чтобы разведать место для предстоящей перетаски лодок, я обогнул наше озеро и убедился, что от его северного берега до Логаты немного более километра. Над пологой сопкой между озером и рекой кружились чайки и поморники, там же летала белая сова, и мне было видно, как птицы то и дело опускались на землю, хватая леммингов. На обратном пути видел на озере несколько морянок и серебристых чаек. Из воробьиных птиц встречались только подорожники.
Свернуть лагерь оказалось делом недолгим. Мы накачали лодки и переплыли через озеро. Лодки перетащили на реку не сдувая, потом в два приема отнесли рюкзаки – вещей было немного, продуктов – в обрез, при условии жесткой экономии. Поскольку на рыбу надеяться теперь не приходилось, я разрешил Вале считать сезон научной охоты открытым, тем более что нам нужно было собирать шкурки для обещанной коллекции зоомузея МГУ. Пока мы с Надей готовили чай, Валя огласил тишину тундры выстрелами и принес пару куропаток, поморника и морянку
Долгожданная Логата ниже устья Северной оказалась небольшой тихой речкой, шириной метров тридцать пять-сорок с илистыми пологими берегами, сплошь испещренными следами гусей, оленей, куликов и чаек. Я вспомнил о «грязевых альбомах», про которые писал А.Н. Формозов в книге «Спутник следопыта». Здесь хоть весь берег, хоть любой участок бери в альбом и разглядывай – чего-чего только тут нет!
У самого берега реки лежала куча деревянных предметов. Это, по-видимому, была долганская или нганасанская могила. Здесь были остатки нарт, очевидно оставленные, чтобы помочь покойнику добраться к «верхним людям», шесты, дощечки, планочки, старые кости, принадлежавшие, как мы убедились, северному оленю.
…Невозможно получить представление о земле, пока не пройдешь по ней пешком, не увидишь воочию. Это на Луне пробы грунта берут аппараты, а мы должны свой край пощупать сами…
Мы пообедали популярным в экспедициях супом из горохового концентрата и в четыре часа дня тронулись в свой первый путь по Логате. Погода, как накануне, была отменная, плыть оказалось нетрудно, хотя поначалу мешали мелкие перекаты.
Этот день первого плавания вспоминается мне теперь как удивительный сон. Ничего подобного я в жизни никогда не видел и, наверное, не увижу. Мы проникали в непотревоженную жизнь первозданной тундры в самый разгар лета, в кульминационный момент развития живой природы, и вскоре убедились, что долина реки, ее прибрежные участки являются местом сосредоточения всей тундровой живности, особенно – хищных и водоплавающих птиц, зайцев, песцов и других животных.
Линных гусей и казарок начали встречать, едва отплыв от стоянки. Гуси держались очень осторожно, они уплывали, как только показывалась наша лодка, и скрывались за ближайшим мысом. Совершенно иначе вели себя казарки. В первой встреченной стае было четырнадцать линных птиц. Сбившись плотной группой, они не спеша удалялись прочь, подпуская на верный выстрел, но нам не хотелось стрелять краснозобых казарок, хотя получить шкурку для коллекции не мешало бы.
Краснозобая казарка в самом деле очень красива, вся она складная и элегантная, точно изящная игрушка. Я помню, как во время работы в Московском зоопарке, каждый день проходя мимо пруда, любовался этими птицами. Казарки мельче гусей, но заметно крупнее уток. Три цвета – черный, белый и красный – распределены по туловищу птицы весьма замысловато. Краснозобая казарка вроде бы черная и сверху, и снизу, но прежде всего бросается в глаза окраска ее груди и шеи. Она даже не красного, а какого-то особого ярко-шоколадного цвета, окаймленного белой оторочкой. Между глазами и маленьким аккуратным клювиком расположено белое пятно, часть перьев крыла и подхвостья тоже белые, а щечки – шоколадные с каемкой. Эти яркие белые пятна на шее и голове заметны издали; и по ним-то сразу можно узнать казарок. В те годы, когда я работал в зоопарке, мне не приходило в голову задумываться, откуда появились казарки на московских прудах.
Краснозобая казарка обитает в нашей стране в низовьях Енисея, на Таймыре и на севере Западной Сибири – больше нигде в мире она не встречается, и даже в прошлом этот вид никогда не был особенно многочисленным. Общие ее запасы по данным учета на зимовках определялись когда-то в 40–50 тысяч голов[48]48
В недавнем прошлом краснозобые казарки на зимовках держались на Каспии, где и проводились учеты. В настоящее время казарка зимует вне пределов СССР, в частности в дельте Дуная.
[Закрыть]. Однако со временем численность ее значительно сократилась и сейчас составляет, по-видимому, не более двадцати тысяч, а возможно, и меньше.
На Таймыре, где проходит восточная граница обитания краснозобых казарок, обилием этих птиц славилась Пясина и некоторые ее притоки (Агапа, Пур, Янгода и др.). Но по мере освоения Севера и усиления охоты количество казарок быстро сокращалось. Серьезное влияние на поголовье этой птицы в бассейне Пясины оказали отловы, которые велись специальными бригадами, чтобы поставлять казарок в зоопарки. В отдельные годы в бассейне Пясины ловили до трехсот-четырехсот голов молодняка и взрослых птиц, поскольку краснозобая казарка на международном рынке пользуется большим спросом. При таких массовых заготовках, проводимых главным образом в период гнездования, конечно, немало птиц погибало, и все это заметно сказалось на общей численности. Опустели когда-то богатые «чугунковые яры» на Агапе (чугунок – местное название краснозобой казарки), редкостью стала эта птица и по самой Пясине[49]49
После того как краснозобая казарка были занесена в «Красную книгу редких и исчезающих животных СССР», отловы ее для зоопарков прекращены. Сейчас поголовье ее на Пясине постепенно увеличивается.
[Закрыть]. Краснозобая казарка не может вывести потомство иначе как под защитой других, более сильных птиц. Поэтому гнездовые колонии казарок всегда расположены там, где гнездятся соколы-сапсаны или мохноногие канюки, отгоняющие со своих участков поморников и чаек. Правда, зоолог А.В. Кречмар наблюдал на Пуре гнездование казарок в колониях серебристых чаек, которые, как и хищники, не трогали расположенные поблизости гнезда водоплавающих птиц. Почему хищники не нападают на гнездящихся рядом с ними казарок, гусей или куропаток, обычно объясняют тем, что эти птицы играют роль «сторожей» и предупреждают о появлении «разбойников», ворующих птичьи яйца.
…Вскоре к стайке линных казарок, которые плыли метрах в ста перед нашей лодкой, присоединилась еще одна группа таких же птиц – теперь их было уже штук тридцать. Впереди у поворота виднелась большая стая гусей-гуменников, и они тоже быстро отплывали прочь. Плыли мы почти бесшумно, тем не менее всех птиц на реке сгоняли вниз подобно поршню насоса. Ощущение было такое, точно забрались в чужую квартиру. Мы пристали к правому берегу и решили немного подождать. Слева виднелись высокие прибрежные увалы с характерными обрывами у берегов. Кое-где такие возвышенности были пересечены руслами ручьев и оврагами. Даже без бинокля видны были несколько крупных птиц, летающих над берегом. На этих ярах под покровительством пернатых хищников расположилась колония казарок. А теперь птицы отвели птенцов на реку.
Мы решили обойти тундрой, выбраться к берегу напротив яров и хорошенько подсчитать количество выводков.
Описав небольшую дугу по ивняковым «зарослям», едва доходившим до голенища сапог, и спугнув две пары куропаток, мы снова вышли к берегу напротив левобережной возвышенности. Наше неожиданное появление вызвало великий переполох среди многочисленных гусей, которые, как оказалось, притаились под противоположным берегом, там же, где плавали казарки. Линные гуси во всю прыть кинулись кто куда, плеская по воде неокрепшими крыльями. Брызги так и летели во все стороны, и не успели мы опомниться, как все гуси исчезли из поля зрения. Большинство их уплыло за поворот, некоторые начали нырять, а самые отчаянные вылезли на берег и таились между кочками.
Казарки вели себя гораздо спокойнее. Под яром плавало не менее десятка взрослых птиц с выводками. При каждой взрослой паре было по пять-шесть птенцов темно-серой, почти черной окраски. Там же мы видели и встреченную ранее стаю линных птиц.
Мы вернулись к лодкам и поплыли дальше. Когда проходили мимо яров, оба взрослых сапсана носились над нами, один даже «спикировал» к воде. Пронзительно кричали канюки, оповещая округу о появлении «чужестранцев». По-летнему серый заяц проковылял по берегу и скрылся за бугром. У воды мы увидели другого, мертвого зайца. Причина его гибели была для нас неясной, но я сразу вспомнил многочисленные трупики леммингов – уж не мор ли какой на Логате? С того же левого берега внезапно услышали отрывистый хриплый кашель. Облезлый худой песец стоял у самой воды и взирал на нас с явным неодобрением, надрываясь тревожным «кашлем». Неподалеку виднелся холмик, весь в земляных буграх и выбросах. Здесь-то и располагалось песцовое семейство. Бугор и старые выходы густо поросли травой с яркими цветами.
За мысом открылась та же, уже ставшая привычной картина – сбившиеся в стаю гуси стремительно уплывали вниз по течению. И опять от них отделилась группа казарок, которые доверчиво подпустили нашу лодку совсем близко. Мы плыли серединой реки, оставляя казарок у берега, но все-таки старались держаться поближе, чтобы сфотографировать птиц. Одно семейство – две взрослые казарки и пять крохотных птенцов – оказалось от нас метрах в тридцати. Внезапно самец отделился от своего семейства и быстро поплыл к нам наперерез, словно добровольно подставляя себя под удар. На сей раз с наших лодок последовали только щелчки фотоаппаратов, и отважный папаша с достоинством возвратился к семейству.
Следующий отрезок пути принес новый сюрприз. На пологом рыжем холме с правого берега два волка спокойно подошли к берегу, но затем насторожились, очевидно заметив лодку, и так же спокойно ушли прочь. Я решил устроить здесь стоянку.
Мы проплыли примерно 15 километров. Вот запись о встречах с животными за этот путь (выписка из полевого дневника): «Сокол-сапсан —1 пара, мохноногий канюк – 4 пары, белая сова – 3 пары, выводки гусей-гуменников – 19, выводки краснозобых казарок – 9, стаи линных казарок – 3 группы, всего 34 птицы, группы линных гусей (гуменников, реже пискульки) – примерно 12 стай общим числом более 500 птиц, заяц-беляк – 6 и один погибший, волки – 2, песец – 3 (все встречи по одному). Кроме того – поморники, чайки – бургомистры и серебристые, крачки полярные, кулики-воробьи, галстучники, белые трясогузки, каменки, подорожники».
Эта запись свидетельствовала о том, что Логата вовсе не «пустынная», а, напротив, весьма богатая речка! Это связано с рельефом местности, наличием прибрежных яров и увалов, где в первую очередь поселяются хищники и сопутствующие им виды водоплавающих птиц. В общем, встреча с Логатой показалась нам истинным праздником.
Мы поставили палатки метрах в пятидесяти от уреза воды на низменном ровном берегу, сплошь заросшем карликовым ивняком. Издали это место казалось совершенно ровным и гладким, но на самом деле здесь рос настоящий пойменный лес, только высота его не превышала десяти-пятнадцати сантиметров. Весь берег был утоптан гусями, всюду виднелся их помет и перья. Отчетливо выделялись на илистом песке свежие волчьи следы, можно было разглядеть отпечаток каждой морщинки на лапе зверя. Следы оленей тоже были свежими. Мы не встречали оленей во время плавания, но различные признаки говорили о их пребывании здесь: то в лощине видны побелевшие рога или кости, то весь берег истоптан оленьими копытами.
Установка палаток на этот раз отняла у нас массу времени: мешал сильный ветер, брезент рвался из рук, пришлось ставить дополнительные колышки. Земля была талая, сырая и очень холодная.
Мы начали привыкать спать под ярким солнцем, уже не так раздражали резкие крики поморников и чаек, к тому же в низине птиц было меньше. Часто встречались куропатки, они летом ведут себя очень скромно: самочки с выводками затаиваются среди камней, на них можно даже наступить ногой. Кулики занимаются своими делами, не обращая внимания на людей или принимая их за обычных обитателей этих мест.
Валя получил разрешение добыть пару линных гусей для пропитания и отправился вниз по Логате. Ходил долго, но вернулся довольный, переполненный впечатлениями.
– Правду пишут, что личного гуся на лошади догнать трудно, – говорил он. – Как припустит, окаянный, куда там за ним угнаться. А на воде не подпускают, очень осторожно держатся. Кое-как удалось прихватить одного хитреца, хотел в кочках спрятаться, да хвост его выдал.
Заодно Валя добавил мне работы, обогатив нашу коллекцию шкурками веретенника, рогатого жаворонка и краснозобика. Вскоре список птиц пополнился еще гагой-гребенушкой. Стайки этих птиц были встречены на Логате и у ближнего озера. В полете гаги похожи на обычных уток, но выделяются более крупными размерами.
Ранним утром следующего дня мы отправились в маршрут по руслу небольшой речушки, впадающей в Логату выше нашей стоянки. Несколько раз встречали выводки куропаток, фотографировали затаившихся птенцов и маток. Километра через три наткнулись на труп оленя. Большой беловато-бурый самец с очень крупными ветвистыми рогами, еще не очистившимися от шерсти, лежал на правом боку, резко выделяясь на фоне яркой зелени долины. Зверь оказался сытым, без каких-либо признаков болезни (судя, конечно, лишь по беглому наружному осмотру), по-видимому, его недавно загрызли волки.
Продолжая путь, миновали довольно безжизненную равнину и вышли к истокам речки, где располагались два небольших озера, соединенных мелкой протокой. Птиц там было много. Мы насчитали 18 птенцов и несколько взрослых гуменников, две пары гаг-гребенушек, вновь встретили полярную гагару. Словно торпеда, оставляя за собой след на воде, она быстро отплыла от берега на середину озера. Мы не стали открывать пальбу… Даже если нужно было стрелять, чтобы добыть неизвестную птицу, приходилось буквально заставлять себя нажимать на спуск. Слишком уж не сочетался грохот выстрела с окружающей тишиной и покоем первозданной природы…
На обратном пути то и дело встречались куропатки – на десятикилометровом отрезке мы вспугнули 16 птиц, бурокрылые ржанки – самые массовые обитатели тундры – встречались здесь еще чаще.
Вечером я долго рассматривал карту. Вниз по Логате от нашей стоянки будем двигаться на юго-запад, кое-где даже прямо на юг. Между тем основная территория будущего заповедника находится к северу от нас и основное обследование следует вести именно здесь. Расстояние между Логатой и Верхней Таймырой на этом участке – около пятидесяти километров, а потом оно начнет увеличиваться, так как Логата течет здесь к югу. Мы почти достигли Таймыро-Логатского водораздела при вчерашнем маршруте и решили отправиться в новый, более продолжительный поход, причем идти налегке, не брать ни мешков, ни палатки, только ружья, примусы и немного провизии. Правда, отдыхать комары не дадут, ну, не поспим сутки, лишь бы погода не подвела. Собралась облачность. Как бы не начались дожди…
Не задерживаясь ни для отстрела, ни для фотографирования птиц и лишь отмечая коротко в блокнотах встречи с ними, мы быстро миновали тундровую равнину, держа направление строго на северо-запад. Ходить по тундре легче, чем по лесу, но утомляет однообразие и скудность окружающего пейзажа. Одни и те же бурые пологие сопки, минуешь одну – начинается другая, точно такая же, как и предыдущая. Правда, ландшафты и растительность меняются. Прежние ивняковые заросли уступают место совсем открытым пространствам – то щебнистым, то поросшим чахлым лишайником – тундра по мере продвижения к водоразделу заметно беднела.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?