Книга: Истоки морали. В поисках человеческого у приматов - Франс де Вааль

Франс де Вааль – известный зоолог родом из Нидерландов, специализировавшийся на изучении высших приматов, и автор того самого знаменитого эксперимента с капуцинами, огурцами и виноградом, над которым уже второй десяток лет мы угораем всем ютубом. К сожалению, как выяснилось, в прошлом году его не стало, но всю свою жизнь он посвятил работе с шимпанзе и бонобо – в основном, в американском заповеднике. Много ли вы знаете о бонобо? Вот и я нет, а оказывается, эта небольшая обезьянка физиологически ближе всего к далёкому предку человека. И в плане поведения там тоже всё очень занятно. Так что читать стоило хотя бы ради этих замечательных фактов и многочисленных рассказов автора о его работе, о наблюдениях, интересных историях из жизни приматов и обмена опытом с другими коллегами.

Но главным образом книга развенчивает устойчивый до недавних пор в западных кругах взгляд, что лишь человек может быть добрым и гуманным, а дикая природа – полигон жестокости, где царствует закон джунглей и все против всех. Придерживающиеся такой позиции считают, что понятие о доброте людям привила религия и именно на ней основана вся наша мораль, а общество атеистов обречено превратиться в кровожадный ад. Не знаю, кто сошёл с ума, я просто вспоминаю всю мировую историю, смотрю на то, что происходит сейчас, и ору дикой чаечкой. Это какой-то абсурд. И самое бредовое в этой ситуации – аргумент, что наука не сможет заменить атеистам религии, покрыть всех духовных потребностей. Но зачем вообще противопоставлять религию и науку? У них же разные цели. Я не понимаю. Вааль, кстати, тоже не понимает и негодует на бесконечные дискуссии на эту тему, ведущиеся уже не первый век. Возможно, проблема в том, что он родился в очень религиозном районе Нидерландов, а потом переехал работать в США, где сами знаете что творится, так что поневоле ему пришлось вариться во всём этом мракобесии.

Увы, но всё это отразилось в книге. Очень быстро до меня дошло, что это не рассказ о психологии приматов, а полемика с про-религиозным лобби в общественных и научных кругах прошлого и настоящего. Почти треть объёма посвящена фееричному срачу со своей научной тусовкой, скандалам и выяснению отношений. Ужас, что там, оказывается, происходит. И внутренняя структура книги тоже подчинена не обезьянам, а спорным научным и философским вопросам. Правда, Вааль старательно иллюстрирует свои доводы наблюдениями и экспериментами над животными, рассказывает много интересного о строении мозга и социального устройства приматов, их взаимодействии друг с другом и с людьми. При желании можно и посмеяться, и узнать много нового. Как по основной теме: например, что у животных тоже есть представления о справедливости и сочувствии, снисходительности и поддержке, что они тоже умеют дружить, мухлевать, устанавливать правила поведения и объявлять бойкот нарушителям. Так и куда более занятные вещи, например, что факт заразительного зевания был уткой. Но всё равно, о чём бы ни шла речь в каждой главе, в итоге всё сводилось к религии и закрученным вокруг неё спорам. Этого можно было бы ожидать, зная название. Но мы его не знали.

Самым неожиданным, но приятным для меня, стали многочисленные отсылки к Босху, которого автор любит. Я его тоже люблю, однако Вааль обосновал на основе знаменитого триптиха целую философию непорочности природных удовольствий и доброты животных. Не знаю, что насчёт этого подумал бы сам Босх, но мне импонировал уже сам факт такой позитивной интерпретации. В целом же впечатления остались двоякие. Да, интересно, познавательно, было круто почитать про личный опыт исследователя, да и про обезьянок в конечном итоге было и немало. Но как полноценный источник информации по теме не пойдёт. Очень поверхностное и популярное, от такого автора и от такого издательства хотелось бы чего-то более основательного.

Короче говоря, напоминает Станислава Дробышевского: очень много сравнений, много попутных тем для аналогий. Но есть и некоторые отличия. Себя он называет неверующим, но критикует неоатеистов. В принципе, он является атеистом, который приводит некоторые объяснения сверхъестественных проявлений и отдаёт религии должное, чем даже активно продвигает её. По его исследованиям религии всё-таки у братьев и сестёр меньших религии нет, но в конце он попытался дать ответ на вопрос: что бы сказал бонобо по поводу споров атеистов и верующих? Автор не лишён некоторых субъективных взглядов на некоторые политические вопросы, но как минимум удовольствие доставил. Чётких ответов не дал. Но темой заинтересовал для продолжения изучения.

А ещё здесь много Иеронима Босха, которого автор очень любит. Так уж получилось, что его люблю и я. Не раз в порядке отвлечения от религии, исследования поведения обезьян отвлекался на Босха; что не могу не приложить — «Сад земных наслаждений» Босха.

Это не исследование того, откуда из зачем появилась мораль. Все, что есть на заявленную тему, можно выразить в нескольких тезисах: - Мораль появилась для регулирования в группе социальных животных. - Чем более социальный вид, тем сложнее моральные правила. - Мораль — это не изобретение человека, она идет не из религии или воспитания. Это эволюционный механизм.

И все же это книга о приматах. Явно напрашивается сравнение воинственных шимпанзе с правым политическим спектром и любвеобильных бонобо с левым. Автор несколько раз опровергает эти аналогии. Но явно высказанные они становятся только весомее.

Вообще-то вся книга построена на сравнении поведения бонобо и шимпанзе и переносе их социальных моделей на человеческое общество. Попахивает спекуляцией, конечно, но автор все свои рассуждения представляет в форме спора с некими оппонентами. В моем инфополе подобной дискуссии не наблюдалось, так что приходится довольствоваться мнением одной стороны, принимая на веру существование другой.

Больше всего понравились и зпомнились мне здесь две мысли:

1. Мораль рождается из эмоций, эмпатии, этика - из разума, общественного договора. Т.е. наши моральные суждения скорее интуитивны, чем осознанны (чувство справедливости), этические нормы же мы усваиваем в процессе воспитания и обучения. Автор настаивает на трансформации понятий в соответствии с данным критерием. По-моему, вполне логично.

2. Религиозные представления и мифологическое мышление естественны для человека, отлично подходят для сформированного в процессе эволюции сознания. А вот научный метод мышления требует усилий, для нашего мозга он все еще достаточно нов и непривычен. Что ж... Это многое объясняет.

Сам Франс де Вааль, кстати, является центристом: с одной стороны он, будучи учёным, конечно же, убеждён, что отрицать науку - крайне глупо, с другой - признаёт и за религией определённую функцию в обществе, а также её эволюционные предпосылки (врождённую человеческую склонность к суевериям). Меня (и не только меня, судя по отзывам) поначалу раздражало, как он то и дело довольно жёстко проезжается по нео-атеистам (Докинзу etc.), но ближе к концу книги я был уже готов принять и признать вполне обоснованной и его куда более покладистую, конформистскую позицию по отношению к религии.

В биологической же части всё крайне увлекательно. Описана масса случаев, когда шимпанзе усыновляют приёмных детей - причём, не только самки, но и самцы (бессмысленная трата ресурсов с точки зрения теории эгоистичного гена). Забота об умирающем супруге или о мелких домашних питомцах идёт вразрез и с более мягкой теорией взаимного альтруизма, которую в совершенстве освоили шимпанзе ("зуб за зуб, услуга за услугу"). Третья очень популярная в прошлом теория "внешнего лоска" ("нравственность - тонкий слой, покрывающий бездонные хтонические пучины изначально чёрной человеческой души") внезапно исчезла в 2000-е годы, когда, видимо, накопилась критическая масса свидетельств в пользу существования врождённой эмпатии у животных (а, следовательно, и у человека).

Забавно ещё, как у Докинза, по-моему, я читал комментарий к тому, что вот, мол, многие десятилетиями сетуют на недостающее звено между приматами и людьми, но ведь если бы мы ничего не знали о человекообразных обезьянах - это ровным счётом ничего не изменило бы в теории эволюции и её обоснованности. Зато если вдруг потом люди обнаружили бы приматов где-то на необитаемом острове, это вызвало бы международную сенсацию: вот же оно, то самое недостающее звено! И самое любопытное, что, согласно Де Ваалю, ровно так и произошло - правда, незадолго до возникновения теории эволюции двести лет назад:

"Потомки [иудеохристиан] были потрясены до глубины души, когда в 1835 г. в Лондонском зоопарке впервые были показаны живые человекообразные обезьяны. Публика чувствовала себя оскорблённой и не могла скрыть отвращения. Королева Виктория назвала обезьян 'болезненно и раздражающе похожими на человека'".

В целом же книжка довольно любопытная и на многое открывает глаза (а на разные философские и религиозные вопросы - посмотреть под другим углом, особенно если вы до этого читали только нео-атеистов). Рекомендую.

Как европеец преклонного возраста, автор часто обращается к языку искусства, через него проецируя идеи. Беря в пример любимого Босха, он рассуждает о морали человека и того, как ее подавали художники Северного Возрождения. Что логично, раз сам автор голландец. И необходимо делать скидку на возраст, информация подается структурировано, но иногда мысль улетает в дебри живописи, истории, политики и т.п.

Тем не менее, книга достаточно интересна. Больше походит на рассуждения престарелого ученого, что делиться своими наблюдениями. Его жизненный опыт достаточно интересен, рассуждения логичны, а память крепка. Понимаешь, как эволюционное развитие, по пути которого мы разбежались с нашими братьями-приматами, поощряло появление морали. Логичные причины появления ее истоков. А так же развитие с учетом расширения и усложнения человеческой цивилизации до наших дней.

Мне же бонобо интересны в первую очередь именно потому, что контраст между ними и шимпанзе безмерно обогащает наши представления об эволюции человека. Бонобо показывают, что длинный ряд наших предков отмечен не только мужским доминированием и ксенофобией, но и приверженностью к гармонии и вниманием к ближнему. Эволюция двигает и мужское, и женское, и не стоит измерять прогресс человечества исключительно количеством сражений, выигранных нашими самцами у других гоминин.

Наш вид мозаично схож и с теми, и с другими высшими приматами или, как я уже говорил, человек — «биполярная обезьяна». В хороший день мы можем быть милы и ласковы не хуже бонобо, а в дурной — не уступим шимпанзе по деспотичности и жестокости.

Если объективно, не увлекаясь техническими достижениями нескольких последних тысячелетий, взглянуть на собственный биологический вид, то мы увидим существо из плоти и крови с мозгом, который, хотя и превосходит мозг шимпанзе втрое, не содержит никаких новых частей. Даже размер хваленой префронтальной коры головного мозга оказывается достаточно типичным для приматов.

Книга представляет собой сборник эссе, которые весьма тесно связаны друг с другом, одни темы плавно перетекают в другие. Автор рассказывает о работе сознания у людей, об интуитивных реакциях, возникающих раньше осознанных рассуждений, о том, как эволюция формирует поведение. Также Франс де Вааль размышляет, дана ли была мораль людям «сверху» (Богом или принятыми правилами в обществе), или же она «глубинная суть», обусловленная изначальной жизнью в группах и подчинением вышестоящему.

Взгляд на мораль как на набор незыблемых принципов или законов, которые нам надлежит открыть, берет начало в религии. На самом деле совершенно не важно, кто именно формулирует эти законы: Бог, человеческий разум или наука. Все подобные подходы ориентированы одинаково — «сверху вниз»; их главная посылка состоит в том, что человек не знает, как нужно себя вести, и кто-то непременно должен ему об этом сказать.

Представьте, какую когнитивную нагрузку нам бы приходилось нести, если бы каждое принимаемое решение нужно было проверять при помощи «спущенной сверху» логики. Я твердо верю в утверждение Дэвида Юма о том, что разум — раб страстей. Начинали мы с нравственных ощущений и интуиции, и именно в этом мы ближе всего к другим приматам. Человек не откапывал мораль, извлекая ее из рациональных рефлексий; напротив, он получил мощный толчок снизу, из своего неизбывного социально-животного прошлого.

...известны случаи, когда самки шимпанзе буквально тащили упирающихся самцов навстречу друг другу, чтобы примирить их после ожесточенной схватки, и одновременно вырывали оружие из их лап. Более того, высокоранговые самцы регулярно выступают в роли беспристрастных арбитров, разрешая споры в сообществе. Для меня эти намеки на заботу об общественных интересах служат знаком того, что строительные кирпичики нравственности старше человечества, и что необязательно привлекать Бога, чтобы объяснить, как человек оказался там, где оказался.

Эта двойственность имеет принципиальное значение. Мораль была бы излишней, если бы мы все как один были добродетельными. Совершенно не о чем было бы беспокоиться, если бы люди только и делали, что сочувствовали друг другу и никогда не крали, не вонзали друг другу нож в спину, не домогались чужих жен! Очевидно, мы не всегда ведем себя должным образом, и именно этим объясняется наша нужда в моральных правилах. С другой стороны, можно придумать множество правил, предписывающих уважение и заботу о ближнем, но все не стоили бы ломаного гроша, если бы человек изначально не был предрасположен к этому. Эти правила были бы подобны семенам, брошенным на стекло: у них не было бы ни единого шанса прорасти. Именно способность быть как хорошими, так и дурными позволяет нам отличать добро от зла.

За дисциплинированным поведением часто стоит строгая социальная иерархия. ... Дело не только в том, что все обезьяны знают свое место; дело в том, что они знают, чем может кончиться нарушение правил. Социальная иерархия — гигантская система запретов и тормозов; именно она, вне всякого сомнения, проложила путь к человеческой морали, которая представляет собой такую же систему.

Мы происходим от длинной череды предков, которые существовали в условиях развитой иерархии и для которых соблюдение социальных запретов было второй натурой. Если сомневающимся нужны доказательства того, как много мы от них унаследовали, достаточно только вспомнить, как часто мы подкрепляем моральные правила авторитетом власти.

В других случаях мы поддаемся власти разума: утверждаем, что некие правила настолько логически убедительны, что было бы глупо им не следовать. Уважение человечества к моральному закону выдает склад ума, характерный для существ, которые любят быть в хороших отношениях с вышестоящими.

Ничто не может быть более показательным, чем типичная реакция человека на свой проступок. Мы опускаем лицо, избегаем встречаться с другими людьми глазами, опускаем плечи, преклоняем колени и вообще как будто все съеживаемся. Уголки рта опускаются, брови изгибаются «домиком», выдавая явное чувство неловкости. Человек стыдится, он закрывает лицо руками или хочет «провалиться сквозь землю». Это желание стать невидимым — напоминание о позе подчинения.

Тот факт, что в процессе эволюции у нас появился ясный сигнал, сообщающий о смущении, связанном с нарушением правил, — очень серьезная информация о нашем биологическом виде.

Способность краснеть — часть того самого эволюционного набора свойств, из которого выросла мораль.

Исследователь задает вопросы из серии «можем ли мы представить мир без Бога?», «могло ли быть так, что до возникновения религии наши предки не придерживались никаких социальных норм?» Наблюдения за животными позволили ученому понять, что «мораль» вовсе не изобретение человека, что эмпатия присуща млекопитающим и некоторым птицам, ее корни кроются в заботе о потомстве, а так же, что животные не лишены чувства справедливости.

Эмпатия свойственна в основном млекопитающим, поэтому еще более серьезная ошибка великих мыслителей заключалась в том, что сваливались в кучу все проявления альтруизма. Здесь и пчелы, умирающие за свой улей, и миллионы клеток миксомицета, у которого размножаться дозволено только немногим клеткам из тех, что собрались вместе в единый слизнеподобный организм. Жертва такого рода ставится в один ряд с ситуацией, когда человек прыгает в ледяную реку, спасая незнакомца, или когда шимпанзе делится пищей с хныкающим сиротой. Там же, на станции, вольных потомков лоренцевых гусей снабжают датчиками, чтобы иметь возможность постоянного мониторинга частоты их сердечных сокращений. У каждого взрослого гуся есть пара — а значит, есть и объект для проявления эмпатии. Если одна из птиц вступает в схватку с кем-то третьим, сердце ее партнера или партнерши начинает частить. Даже если сам партнер никак в схватке не участвует, его сердце выдает тревогу за исход сражения. Оказывается, птицы тоже чувствуют боль близкого существа.

По всем имеющимся данным, чем меньше отпрысков производит на свет животное, тем лучше оно о них заботится.

Несколько лет назад мы провели эксперимент: приматы с удовольствием выполняли задания ученых за кусочки огурца, пока не увидели, что другие получают виноград, который гораздо вкуснее. Обезьяны, получавшие в награду огурцы, пришли в возбуждение, побросали свои овощи и устроили забастовку. Очень приличная еда стала для них негодной только потому, что кто-то из собратьев получал кое-что получше.

Мы назвали это качество «неприятием неравенства»; позже данную тему исследовали на других животных, включая собак. Так, собака готова повторять одно и то же действие без всякого вознаграждения, но отказывается делать это, как только увидит, что другая собака получает за то же действие кусочек колбаски.

В итоге можно сказать, что социальный кодекс, по которому живут приматы и дети, поддерживается двумя факторами: внутренним и внешним. Первый — это эмпатия и желание со всеми поддерживать хорошие отношения, что заставляет избегать ненужных ссор. Второй — угроза физических последствий, таких как наказание со стороны вышестоящих. Со временем эти два фактора создают внутренний набор правил и ограничений, который я называю межличностной моралью. Такая мораль позволяет уживаться партнерам, обладающим несравнимыми способностями или силой; речь, к примеру, может идти о самцах и самках или о взрослых и детенышах. Мораль связывает их и помогает сформировать приемлемый для всех образ жизни.

Человек поднял репутацию и общественный интерес на уровень, недостижимый для приматов, и таким образом загнал каждого члена общества в сети морали.

Однако сверхъестественное существо в качестве наблюдателя, судя по всему, относительно недавнее явление, потому что в доисторические времена он был нам не нужен. В маленьких группах, подобных обезьяньим, все всех знают. В окружении родных, друзей и соплеменников у человека были все основания следовать правилам и уживаться друг с другом. Надо было заботиться о личной репутации.

Это подводит меня к разговору о следующем уровне морали, на котором человек совершенно одинок; доступ сюда закрыт даже высшим приматам. Нас очень волнует групповой уровень; мы разрабатываем представления о добре и зле не только для себя и своих ближайших родственников, но для всех вокруг.

Интересно было читать о примерах альтруизма в животном мире и объяснение автора, что альтруизм вырастает из эмпатии к тем, кто нуждается в помощи.

Млекопитающие обладают, как я это называю, «альтруистическим импульсом»: они отзываются на знаки страдания у других и испытывают побуждение помочь, улучшить положение страждущих. Распознать нужду ближнего и отреагировать на нее — совсем не то же самое, что следовать заранее запрограммированной тенденции приносить себя в жертву генетическому благу вида.

Среди приматов встречаются даже самые «затратные вложения» — усыновления не родных по крови детей. Причем делают это не только самки, от которых, в принципе, можно было бы ожидать подобных поступков. В недавно опубликованном докладе Кристофа Боша из Кот-д’Ивуара перечислены по крайней мере 10 случаев за 30 лет, когда самцы шимпанзе, живущие в дикой природе, усыновляли подростков, потерявших своих матерей.

Для шимпанзе помощь сородичам, не связанным с ними кровным родством, достаточно обычное дело. В качестве примера можно привести Уошо — первого в мире шимпанзе, обученного американскому языку жестов. Услышав однажды крик едва знакомой ему самки и увидев, как она упала в воду, Уошо преодолел две электрические изгороди, добрался до нее и вытащил на безопасное место.

Так же и американский философ Патриция Чёрчленд, хорошо знакомая с нейробиологией, говорит о том, что человеческая мораль вырастает из готовности к заботе о потомстве. Нервные цепочки, регулирующие телесные функции организма, устроены таким образом, чтобы учитывать и нужды малышей, детеныши воспринимаются примерно как дополнительная конечность. Наши дети — часть нас самих, поэтому мы защищаем и лелеем их не задумываясь, так же, как собственное тело. Тот же нейронный механизм обеспечивает основу и для остальных отношений, связанных с заботой.

Из книги мы узнаем, как менялись взгляды научного сообщества на тему альтруизма, как в противовес циничным взглядам Томаса Гексли на мораль и доброту, вытекающими из доктрины первородного греха, Петр Кропоткин продвигал идею взаимопомощи у животных, а идея Майкла Гизелина о том, что «любой альтруист –всего лишь ханжа», ранее столь популярная, в 2000-х годах под влиянием новых открывшихся фактов потеряла своих сторонников и стала выглядеть как «исповедь психопата»

Но популярность взгляда на эволюцию с точки зрения гена росла, и на подобные тонкие различия никто не обращал внимания. Это вело к циничному взгляду на природу человека и животного. Значение альтруистического импульса принижалось, а сам он даже осмеивался; понятие морали вообще было снято с повестки дня. Получалось, что человек лишь чуть лучше общественных насекомых. Человеческая доброта рассматривалась как шарада, а мораль — как тонкий налет лоска поверх кипящих в человеке отвратительных склонностей. Эта точка зрения, которую я окрестил «теорией лоска», берет начало еще с Томаса Генри Гексли.

Гексли заслуживает уважения за серьезный шаг в верном направлении, но по иронии сам оставался глубоко религиозным человеком, и это наложило отпечаток на все его взгляды. Он называл себя «научным кальвинистом», и значительная часть его рассуждений строилась согласно строгой и мрачной доктрине первородного греха. Исходя из того, что боль в мире присутствует всегда, говорил он, мы можем только надеятся выдержать эту боль со стиснутыми зубами; он придерживался философии «улыбайся и все сноси». Природа не способна породить никакого добра...

Гексли говорил, что садоводческий процесс по сути своей противоположен процессу, происходящему во Вселенной. Природа постоянно пытается подорвать усилия садовника, наводняя его участок отвратительными сорняками, слизнями и другими вредителями, готовыми в любой момент задушить те диковинные растения, которые тот стремится вырастить.

В этой метафоре сказано все: этика — уникальный человеческий ответ на неуправляемый и жестокий эволюционный процесс.

Это очень странная теория — если это вообще можно назвать теорией; согласно ей мораль представляет собой всего лишь запоздалую реакцию эволюции, фиговый листок, едва способный скрыть истинную грешную природу человека. Обратите внимание: эта мрачная идея целиком принадлежит Гексли. Я полностью согласен с Майром и тоже считаю, что она ни в малейшей степени не напоминает мысли Дарвина.

В конце концов у Дарвина появилась отчаянная потребность в том, чтобы кто-нибудь защитил его от этого публичного защитника. И он обрел его в лице первоклассного натуралиста Петра Кропоткина. Если Гексли вырос в городе и почти не сталкивался с животными, выживавшими после схваток с себе подобными, то Кропоткин объездил всю Сибирь и знал, как редко встречи животных проходят в том гладиаторском стиле, на чем так настаивал Гексли, считавший, что в природе идет «непрерывная борьба без правил».

Кропоткин, безусловно, замечал частые случаи сотрудничества между членами одного вида. Животные могут жаться друг к другу, спасаясь от холода, или все вместе противостоять хищникам — как это делают дикие лошади при встрече с волками; то и другое принципиально важно для выживания. В книге «Взаимопомощь как фактор эволюции», вышедшей в 1902 г., Кропоткин особенно подчеркивал эти темы; по существу, вся книга была направлена против «неверных» (таких как Гексли), исказивших учение Дарвина. Правда, Кропоткин немного перегибал палку в противоположном направлении; он тщательно собирал все примеры сотрудничества у животных и пытался обосновать ими свои политические взгляды.

Возможно только два варианта отношения к человеку: можно считать, что он изначально хорош, но способен и на зло, а можно наоборот — что он изначально плох, но способен и на добро. Я принадлежу к первому лагерю, однако литература в тот период подчеркивала лишь негативную сторону человеческой природы. Авторы считали нужным даже положительные черты описывать так, что они начинали казаться спорными. Животные и люди любят своих близких? Отлично, назовем это «непотизмом». Шимпанзе позволяют друзьям есть из своих рук? Скажем, что такие друзья «приворовывают» или «попрошайничают». Приведу характерное утверждение, которое раз за разом цитировалось в подобной литературе:

«Если отбросить сантименты, придется признать, что наше видение общества не смягчается даже намеком на подлинную доброжелательность. То, что на первый взгляд кажется сотрудничеством, при внимательном рассмотрении оказывается чем-то средним между приспособленчеством и эксплуатацией… При наличии реальной возможности действовать в своих интересах ничто, кроме выгоды, не остановит [человека] и не помешает ему проявить жестокость, искалечить и убить — брата, супруга, родителя или собственного ребенка. Отмой „альтруиста“— получишь „лицемера“».

Для американского биолога Майкла Гизелина любой альтруист — всего лишь ханжа...

Но затем произошла любопытная вещь: «теория лакировки» испарилась, причем умерла не в результате тяжелой продолжительной болезни, а скончалась скоропостижно, после обширного инфаркта. Я не совсем понимаю, как и почему это произошло. Может быть, все дело было в «проблеме 2000 г.», но к концу XX в. необходимость сражаться с «неверными» последователями Дарвина быстро сошла на нет.

...американский психолог Джонатан Хайдт, утверждал, что решения в вопросах нравственности человек принимает интуитивно. На сознательном уровне он о них почти не думает.

Вывод Хайдта заключался в том, что решения нравственного характера принимаются «нутром». Решают эмоции, а уже потом человеческий разум старается как можно лучше обосновать принятое решение. Примат логики был подвергнут сомнению, и тут же всплыло подзабытое «нравственное чувство» Юма. Антропологи обнаруживали существование чувства справедливости у людей по всему миру; экономисты находили людей более альтруистичными и склонными к сотрудничеству, чем позволяла теория Homo economicus (человека экономического); эксперименты с детьми и приматами обнаружили у них альтруизм при отсутствии всяких стимулов, утверждалось, что шестимесячные дети уже знают разницу между «хорошо» и «плохо»; нейробиологи обнаружили, что в человеческий мозг «встроена» способность чувствовать боль других людей.

Каждый новый шаг в этом направлении забивал еще один гвоздь в гроб «теория лакировки», и в конце концов общественное мнение развернулось на 180 градусов. В настоящее время считается общепризнанным, что все в человеке — и тело, и сознание — приспособлено к совместной жизни и к заботе друг о друге и что человек от природы склонен оценивать других по нравственным критериям. Вместо того чтобы рассматривать нравственность как тонкий налет лоска, теперь утверждают, что она исходит изнутри, что это часть нашей биологии, и такая точка зрения подтверждается многочисленными параллелями, которые можно отыскать у других животных. За несколько десятилетий мы прошли путь от призывов учить детей быть хорошими, потому что наш вид будто бы не обладает вообще никакими естественными склонностями в этом направлении, до всеобщего убеждения в том, что все мы рождаемся добрыми и что хорошие парни — лидеры эволюционного развития.

Только одна категория людей лишена этого естественного импульса, вот почему на лекциях я обычно саркастически замечаю, что «теория лакировки» прекрасно описывает сознание психопатов.

Риллинг показал также, что, когда нормальный человек помогает другим, в его мозгу активируются зоны, связанные с наградой. Делать добро приятно.

Они готовы видеть альтруизм лишь там, где действие наносит действующему ущерб, хотя бы сиюминутный. Никто не должен добровольно становиться альтруистом, тем более получать от этого удовольствие. Я называю эту идею «гипотезой травмирующего альтруизма» и считаю глубоко ошибочной. В конце концов, в определении альтруизма ничего не говорится о том, что он должен причинять страдание, говорится только о цене.

Много внимания писатель уделяет противостоянию науки и религии, при этом сам отказавшись от веры, он отрицательно относится к высмеиванию религии и воинственным нападкам атеистов на верующих (как и наоборот).

Для меня разобраться, в чем заключается насущность религии, гораздо важнее, чем критиковать нее. Центральный вопрос атеизма — а именно тезис о существовании или несуществовании Бога — представляется мне абсолютно неинтересным. Какой смысл вести горячие споры о существовании того, чего никто не может ни доказать, ни опровергнуть?

Так ли далеко в прошлое ушла псевдонаука? Или современные ученые свободны от нравственных ошибок? Вспомните исследование сифилиса в городке Таскиги (штат Алабама) всего лишь несколько десятилетий назад; или нынешнее участие врачей в пытках заключенных тюрьмы Гуантанамо. Я глубоко скептически отношусь к нравственной чистоте науки и считаю, что ее роль не должна выходить за рамки обязанностей служанки морали.

В общении равно с религиозными и с нерелигиозными людьми я теперь пользуюсь одним-единственным четким критерием — и определяется он не тем, во что конкретно верит человек, а лишь уровнем его догматизма. Я считаю, что догматизм угрожает нам гораздо сильнее, чем религия как таковая. Особенно же мне любопытно, как может человек перестать веровать, но сохранить при этом связанные с ней зачастую шоры.

Вера развивается под влиянием конкретных личностей, историй, обрядов и ценностей. Она удовлетворяет эмоциональные нужды человека, такие как потребность в безопасности и моральном авторитете, а также желание принадлежать к какому-нибудь сообществу. Теология здесь вторична, а доказательства значат еще меньше. Я согласен с тем, что вещи, в которые адепты религии просят человека поверить, часто абсурдны, но атеистам ни за что не удастся уговорить людей отказаться от веры при помощи насмешек над достоверностью священных книг или сравнения их Бога с Летающим макаронным монстром.

Несклонный идеализировать науку и ученых, писатель упоминает и об истоке науки – алхимии, которая была близка оккультизму и манила к себе немало сумасшедших и шарлатанов, об евгенике, об ученых времен Второй Мировой войны, которые проводили чудовищные эксперименты, а так же оправдывали геноцид. А так же о том, что ученые, как и все люди, рады привычному и избегают неизвестного, и о том, что беспристрастного разума не существует.

Если принять, что вера возникает под влиянием ценностей и желаний, то можно сразу же увидеть здесь не только большую разницу с наукой, но и нечто общее; дело в том, что наука опирается на факты в значительно меньшей степени, чем считается. Не поймите меня превратно, наука добивается прекрасных результатов. Там, где речь идет о понимании физической реальности, она не имеет себе равных, но зачастую она так же, как религия, основывается на том, во что нам хочется верить. Ученые тоже люди, а людям свойственны качества, которые психологи называют «предвзятостью подтверждения» (confirmation biases; мы обожаем доказательства, подтверждающие наши собственные взгляды) и «предвзятостью несоответствия» (disconfirmation biases; мы отбрасываем доказательства, которые могут поколебать наше мнение).

Ученые, как и прочие представители рода человеческого, отвечают на новые данные проверенной стратегией «дерись или беги»: они рады привычному и избегают неизвестного.

Всю свою жизнь я провел в академической среде и могу сказать, что для ученого услышать о своей ошибке столь же приятно, как найти таракана в кофе. Типичный ученый — это тот, кто в начале карьеры делает интересное открытие, а всю оставшуюся жизнь заботится о том, чтобы все остальные уважали его вклад и никто бы в нем не усомнился. Трудно вообразить что-то более скучное, чем компания пожилого ученого, которому не удалось этого добиться. Среди ученых процветает мелкая ревность, они долго цепляются за свои взгляды уже после того, как те устаревают, и расстраиваются всякий раз, когда появляется новая информация, которой они не ждали.

Оригинальные идеи вызывают насмешки или вообще отвергаются как невежественные. Авторитетность ученого при оценке фактов перевешивает последние, по крайней мере до тех пор, пока жив носитель авторитета. Можно привести множество исторических примеров, таких как неприятие волновой теории света, теории брожения Пастера, теории дрейфа материков; нелишне вспомнить, как было воспринято объявление Рентгена об открытии излучения, которое поначалу вообще объявили мистификацией. Бывает в науке и обратное, когда ученые, игнорируя факты, предпочитают держаться за неподтвержденные, но общепринятые представления и методы (такие как тест Роршаха с кляксами или насаждение идеи об эгоизме всего живого). Исследователи превозносят «достоверность» и «красоту» теорий и оценивают их в соответствии с тем, как, по их мнению, устроен или должен быть устроен окружающий мир.

Если вера заставляет человека принять полный набор мифов и ценностей, не задавая лишних вопросов, то и ученые ведут себя в этом отношении не намного лучше. Мы тоже берем на вооружение определенный взгляд на мир, не оценивая и не взвешивая критически каждое предположение из тех, что положены в его основу, и часто пропускаем мимо ушей все, что не укладывается в готовую схему. Иногда мы, подобно психологам из комиссии моей студентки, намеренно отказываемся от возможности узнать больше. Но даже если ученые едва ли более рациональны, чем верующие, а само представление о беспристрастном разуме основано на гигантской ошибке (мы не в состоянии даже думать без эмоций), все же между наукой и религией существует одно очень серьезное различие.

Наука — это коллективное предприятие, правила которого позволяют целому продвигаться вперед в любых обстоятельствах, даже если его отдельные части тормозят движение.

В противоположность описанному религия статична. Она меняется, когда меняется общество, но это редко происходит под давлением фактов. Отсюда потенциальный конфликт с наукой — такой, к примеру, как нескончаемая драка по поводу эволюции.

В социальных и гуманитарных науках идея исключительности человеческого рода сохраняется и сегодня. Эти науки так сопротивляются всяким сравнениям человека с другими животными, что их беспокоит даже словосочетание «с другими». Напротив, естественные науки, менее связанные с религиозностью, неудержимо движутся к признанию все большего и большего единства человека и животного. Карл Линней уверенно поместил Homo sapiens в отряд приматов; молекулярная биология выяснила, что ДНК человека и человекообразной обезьяны почти полностью совпадают; нейробиологии пока не удалось найти ни одного участка человеческого мозга, для которого не нашлось бы соответствия в мозгу обезьян. Именно эта преемственность вызывает споры. Если бы мы, биологи, могли обсуждать эволюцию, вообще не упоминая человека, никто бы не стал ломать копья по поводу этой теории. Реакция была бы примерно такая же, как относительно наших дискуссий, считать ли утконоса млекопитающим или как работает хлорофил. Кому какая разница, кроме ученых?

Враг науки — не религия. Есть бесконечное количество форм и разновидностей религии, и есть масса верующих здравомыслящих людей, признающих лишь избранные догматы своей религии и не имеющих ничего против науки. Подлинный враг — это подмена мысли, рефлексии и любознательности догмой.

Источник проблем, с точки зрения голландского исследователя, находится в догматизме, в нетерпимости, которую проявляют друг к другу представители разных «лагерей», хотя, на взгляд Вааля, сторонникам различных идей нечего делить – наука отвечает за физические процессы, за открытия как прошлые, так и будущие в сфере естествознания, религия же ответствена за духовные стороны человеческой жизни, может дать ответы о смысле и цели жизни, о том, что такое «хорошо» и «плохо».

Подводя итог, книга легко читается, увлекательно следить за рассуждениями автора и его точка зрения весьма интересна. Так что рекомендую любителям нон-фикшн, тем более есть аудиоверсия, доступная в Литрес библиотеке.