Текст книги "Холодное время"
![](/books_files/covers/thumbs_240/holodnoe-vremya-131714.jpg)
Автор книги: Фред Варгас
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Тот самый знак, – сказал Данглар.
– Да. Его вырезали прямо на письменном столе. И царапины совсем свежие.
В дверях показалась запыхавшаяся Селеста.
– Я ж вас предупреждала, мальчик нездоров. Когда я сказала, что вы хотите поговорить с ним по поводу письма мадам Готье, он отошел в сторону, Виктор что-то сказал ему, но он оседлал Диониса и умчался в лес. Виктор тут же вскочил на Гекату и поскакал за ним. Потому что Амадей уехал без шлема и без седла. И к тому же еще на Дионисе. А он не великий наездник. Упадет, как пить дать.
– И как пить дать, не захочет с нами общаться, – сказал Бурлен.
– Мадам Гриньон, отведите нас на конный завод, – попросил Адамберг.
– Можете называть меня Селестой.
– Селеста, Дионис откликается на свое имя?
– Он повинуется особому свисту. Но так умеет свистеть один лишь Фабрис. Фабрис – это управляющий конезавода. Только вы осторожнее, он тот еще тип.
Стоило им подойти к конезаводу, как им навстречу вышел полный человек, в личности которого можно было не сомневаться. Невысокий, бородатый, мускулистый, как бык, а лицо злобного старого медведя, дающего отпор врагу.
– Месье?.. – спросил Бурлен, протягивая ему руку.
– Фабрис Пеллетье, – представился тот, скрестив короткие ручки. – А вы кто?
– Комиссар Бурлен, комиссар Адамберг и майор Данглар.
– Хороша компания. Не входите внутрь, испугаете лошадей.
– Пока что, – прервал его Бурлен, – две испуганные лошади носятся по лесу.
– Я на зрение не жалуюсь.
– Верните Диониса, пожалуйста.
– Ну, это уж мне решать. Сдается мне, Амадей выскользнул у вас из лап.
– Это приказ, – проворчал Бурлен. – Если не подчинитесь, вас обвинят в умышленном неоказании помощи.
– Я никому, кроме своего патрона, не подчиняюсь. – Он по-прежнему стоял, нагло скрестив руки. – А патрон-то умер.
– Свистните Дионису, или я заберу вас в участок.
Вид у Бурлена сейчас был не менее устрашающий, чем у этого зверюги с конезавода. Они оба выпустили когти и скорчили страшные рожи, словно старые коты перед схваткой.
– Свистите сами.
– Я вам напоминаю, что Амадей умчался без шлема и седла.
– Без седла? – перепросил Пеллетье, расцепляя руки. – На Дионисе? Мальчишка совсем охренел!
– Вот видите, вы очень даже можете пожаловаться на зрение. Верните его, черт возьми.
Управляющий направился большими грузными шагами к опушке леса и в несколько приемов посвистел Дионису. Кто б мог подумать, что из уст такого жлоба раздадутся столь замысловатые и мелодичные трели.
– Вот тебе и на, – просто сказал Адамберг.
Через несколько минут молодой человек со светлыми вьющимися волосами понуро подошел к ним, ведя за собой кобылу. Причудливый свист Пеллетье все еще раздавался в лесу.
– Это Виктор? Секретарь? – спросил Данглар у Селесты.
– Да. Боже мой, он не нашел его.
Если не считать роскошной шевелюры, молодой человек лет тридцати пяти красотой не отличался. Хмурое лицо меланхолика, крупные губы и нос, низкий лоб, нависавший над маленькими, тесно поставленными глазами, и в довершение всего довольно короткая шея. Не сводя глаз с Селесты, он машинально пожал руки полицейским.
– Прости, Селеста, – сказал он. – Амадей не сильно меня опередил, я слышал стук копыт, но он по дурости умчался в заросли Сомбревера. Там, где в бурю все повалилось. Геката споткнулась о ветку и теперь хромает. Мне попадет от Пеллетье.
Вдалеке послышался стук копыт, и они обернулись в сторону леса. Оттуда появился Дионис, правда без всадника.
– Матерь божья, – воскликнула Селеста, поднеся руку ко рту. – Он его сбросил!
Пеллетье успокаивающе махнул ей издалека. Амадей шел следом за ним, опустив руки, словно своенравный подросток после неудачного побега из дому.
– Все-таки он молодец, наш Пеллетье, – выдохнула Селеста. – Может вернуть любую лошадь, а видели бы вы, как он их дрессирует. Как говаривал патрон, – она перекрестилась, – “у Пеллетье такой характер, что я бы уже давно его выгнал. Но он ценный кадр. Нет худа без добра. Во всех нас, Селеста, есть и худо, и добро”. Это его слова.
Амадей равнодушно позволил Селесте обнять себя. Затем повернулся к полицейским, окинув их безучастным взглядом. Он как раз был довольно красив – прямой нос, четко очерченные губы, длиннющие ресницы, черные кудри. На лбу у него выступили капли пота, щеки разрумянились от быстрой скачки. Романтичная утонченность, женский шарм, легкая небритость.
– Виноват, Пеллетье, – сказал Виктор управляющему, который встревоженно ощупывал ногу Гекаты. – Я попытался его догнать.
– Не вышло, мальчик мой.
– Потому что он поскакал к Сомбреверу. А Геката споткнулась о низкую ветку.
Пеллетье выпрямился и прислонился щекой к морде Гекаты, почесывая ей гриву.
– Вот тебе и на, – повторил про себя Адамберг.
– Переломов у нее нет, на твое счастье, – сказал Пеллетье. – А то бы я тебе вдарил как следует. Для такой погони не Гекату надо было брать, а Артемиду. Она замечает ветки и высоко прыгает, и тебе это прекрасно известно, черт побери. Гекате больно, ей надо смазать ногу.
Уводя лошадь, он обернулся к полицейским:
– Эй, – громко крикнул он, – хватит, черт возьми, терять время и копаться в моем прошлом, я вам сам все расскажу как на духу. Я четыре года провел за решеткой. Так избивал свою благоверную, что как-то раз сломал ей руку и напоследок вышиб все зубы. С тех пор прошло больше двадцати пяти лет. Говорят, она вставила искусственную челюсть и снова вышла замуж. Так что не извольте беспокоиться. Все путем, тут народ в курсе, я никогда никому не врал. И патрона не я замочил, если вас это интересует. Я только баб поколачиваю, и то своих. А баб у меня больше нет.
И Пеллетье с достоинством удалился, нежно обнимая лошадь за шею.
Глава 7
Селеста принесла им еще кофе, чтобы “оправиться от пережитого”, и чай с молоком для Амадея. Она расстаралась, угостив их к тому же печеньем и кексом с изюмом. Данглар, не мешкая, приступил к трапезе, и Бурлен последовал его примеру. Уже начало восьмого, а он толком даже не пообедал. Они снова сидели в просторной гостиной на первом этаже, с высокими окнами и статуями. Пол был в несколько слоев устлан коврами, а стены сплошь увешаны картинами.
Только обувь пришлось снять.
– Сюда нельзя входить с лошадиным навозом на подошвах, – строго сказала Селеста. – Извините, что пришлось попросить вас разуться.
Они сидели в одних носках, что придавало ситуации некоторую несуразность, фактически подрывая авторитет сил правопорядка. Адамберг предпочел снять и ботинки, и носки – голышом выглядишь всегда элегантнее, чем полураздетым, – Бурлен же инстинктивно воспротивился приказу под тем предлогом, что у него на подошвах не могло быть навоза. На что Селеста заявила непререкаемым тоном: “На подошвах всегда есть навоз”. Адамберг согласился, что это очень тонко подмечено, и убедил Бурлена подчиниться, сейчас было не время терять недавно приобретенную союзницу. Селеста еще раз попросила их говорить потише.
– Ну да, – сказал Амадей. Он беспрестанно скрещивал и разводил ноги, закидывая попеременно то левую ступню на правое колено, то наоборот, выставив на всеобщее обозрение красные носки, видневшиеся из-под разодранных джинсов. – Ну да. Я не хотел с вами разговаривать. Поэтому сбежал. Вот и все.
– Не хотели разговаривать об отце или о письме Алисы Готье? – спросил Бурлен.
– Об Алисе Готье. Это письмо – наше с ней личное дело. Я не думаю, что имею право показывать его кому-то без ее разрешения. Да и зачем оно вам. Это наше личное дело.
– Ее разрешения мы не уже получим. – Бурлен засунул ноги под стол и распластал свои ручищи на скатерти. – Мадам Готье умерла во вторник. И это ее прощальное письмо.
– Так я же был у нее в понедельник, – энергично запротестовал Амадей.
Неизбежная реакция, спонтанная и необдуманная, как будто если ты виделся с человеком в понедельник, он никак не может умереть во вторник. Внезапную смерть вообще трудно воспринять.
– Врач сказал, что жить ей осталось несколько месяцев, – продолжал молодой человек. – Поэтому она и решила навести порядок в своих делах. Мелких и крупных, по ее выражению.
– Она вскрыла себе вены, сидя в ванне, – сказал Бурлен.
– Ну, это вряд ли, – живо возразил Амадей. – Она начала собирать гигантский пазл, картину Коро. И очень надеялась закончить небо, пока жива. Небо труднее всего. И сложить, и добраться до него. Это опять же ее слова.
– Она могла вас обмануть.
– Сомневаюсь.
– Вы что, так хорошо ее знали?
– В понедельник я ее увидел впервые.
– Вы приехали, получив ее письмо?
– А почему же еще? Я полагаю, вы хотите его увидеть?
Амадей Мафоре изъяснялся нервной скороговоркой, чего никак нельзя было ожидать, глядя на мягкие черты его лица. Он вытащил из внутреннего кармана конверт и судорожным, неловким жестом сунул его толстому комиссару. Адамберг и Данглар подошли поближе.
Дорогой месье Мафоре,
Мы с Вами незнакомы, и это письмо удивит вас. Речь пойдет о Вашей матери, Мари-Аделаиде Мафоре, и ее трагической гибели на том ужасном исландском острове. Вас заверили, что она умерла от холода. Это не так. Я тоже участвовала в той поездке, была на острове и знаю, что говорю. Все эти десять лет мне недоставало мужества рассказать, что случилось, и я не могла спать спокойно. Из эгоистических соображений – а я известная эгоистка, – будучи одной ногой в могиле, я бы хотела открыть Вам всю правду, я сама и все остальные утаили ее от Вас, хотя Вы имеете на нее полное право. Прошу Вас приехать ко мне, как только сможете, между семью и восемью вечера, в эти часы я обычно бываю дома одна, без сиделки.
Искренне ВашаАлиса Готье
33-бис, улица Трамбле
75015 Париж
Подъезд B, 6 этаж, дверь напротив лифта.
PS: Постарайтесь, чтобы Вас никто не видел, войдите через черный ход (с улицы Бютт, дом 26), – Вам не составит труда открыть замок при помощи тонкой отвертки. Если только его опять не сломали, это у нас обычное дело.
Бурлен с серьезным видом сложил письмо.
– Мы не знали, что вы лишились матери.
– Десять лет назад, – сказал Амадей. – Мне было всего семнадцать, и родители не взяли меня с собой в Исландию. Матери вдруг вздумалось “очиститься среди вечных льдов”, я навсегда запомнил ее восторг и эту фразу. Ей удалось уговорить отца, вернее, заморочить ему голову. Вечные льды были совсем не в его вкусе. Но против напора моей матери устоять было трудно. Она была всегда такая веселая, жизнерадостная, неотразимая, короче. Она могла бы показаться ненасытной, но ей просто все было интересно и хотелось всего и сразу. Вот они и поехали. Она, отец и Виктор. Виктор был очень возбужден предстоящим путешествием – он никогда не выезжал за пределы Франции. Но вернулись они вдвоем, отец и он. Мать умерла от переохлаждения, так они мне сказали.
Амадей шмыгнул носом и, не зная, как продолжать, принялся массировать себе пальцы ног, или, скорее, выламывать их во все стороны.
– Я помню, – подал голос Данглар. – Это когда туристы, человек десять, на две недели застряли в тумане? На маленьком островке, где-то на самом Севере? Они выжили благодаря тому, что на берег течением выбрасывало тюленей.
– А говорите, не знали о смерти моей матери, – отозвался Амадей. – Судя по всему, вы уже навели справки?
– Нет, просто я вспомнил сейчас эту историю.
– Майор все помнит, – объяснил Адамберг.
– Совсем как Виктор, – сказал Амадей, поменяв ногу и разминая пальцы на другой ступне. – У него сумасшедшая память. Поэтому отец и взял его на работу. Ему, например, даже не надо вести записи, чтобы составить потом отчет о собрании. Притом что в химии он ничего не смыслит.
– Значит, – мягко продолжал Адамберг, – мадам Готье представила вам иную версию гибели вашей матери?
Амадей отвлекся от ноги и положил руки на стол. Он то и дело выворачивал кончики пальцев, подвижных, как паучьи лапки, обладая редким умением гнуть и выкручивать третью фалангу. Его пальцы корчились на столе в судорожном гипнотическом танце.
– Она пишет, что всегда была эгоисткой, и так оно и есть. Ей было плевать и на меня, и на то, как я отреагирую на ее мерзкие откровения. Ей хотелось отправиться на тот свет в белом платье с крылышками, и точка. Только она все равно не отмоется, потому что отец погиб из-за нее. И из-за меня тоже. Во всем виновата эта мерзопакостная баба.
Селеста вышла и вернулась, поставив возле своего мальчика коробку с бумажными платками. Он высморкался и положил смятый комок на стол.
– Спасибо, няня, – сказал он уже нежнее.
– Вы не возражаете, если мы запишем ваш рассказ? – спросил Бурлен.
Амадей сделал вид, что не расслышал, а может быть, просто потерял интерес к происходящему. Бурлен включил диктофон.
– Так что вам сказала мерзопакостная баба? – спросил Адамберг.
– Что мою мать убили на том острове! И что все держали язык за зубами!
– Кто убил?
– Она не назвала его имени. Под тем предлогом, что это ради моей же безопасности. Как же! Типа он страшно опасный, безжалостный злодей. Мерзкий ублюдок. Сначала он замочил другого человека из их группы, какого-то легионера, потому что тот отказался ему подчиниться. Он вынул нож и прикончил легионера одним ударом. Все были в ужасе, а убийца спокойно оттащил труп и скинул его в воду, между дрейфующими льдинами.
Амадей высморкался. Он дошел в своем рассказе до самого главного, смерти матери, и запнулся.
– Ну же, – выдохнул Адамберг.
– Дня через три-четыре, не помню точно, когда они совсем ослабели от голода и холода, а туман и не думал рассеиваться, тот ублюдок сказал, что он не прочь бы потрахаться, прежде чем откинуть копыта. Его слова были встречены гробовым молчанием, потому что после смерти легионера все дико его боялись. Он стал начальником и держал их в страхе. Врач – среди них был врач, которого все называли док, – все же возразил ему: “У вас на это даже сил не хватит, похвастаться будет нечем”, – или что-то в этом роде. Его слова привели убийцу в ярость, и он сказал отцу: “Ты тоже считаешь, что я не смогу трахнуть твою телку?” Отец встал, пошатываясь, но его удержали, чтобы избежать драки.
Амадей вытащил еще один платок.
– Соболезнуем вам, – сказал Бурлен.
– Ночью их разбудил крик моей матери. Он лежал на ней и уже засунул руки под… короче, уже засунул руки. У матери хватило сил отпихнуть его, и он упал задом прямо в костер. Ну, это как раз меня не удивляет, – усмехнулся Амадей. – Он вскочил и стал хлопать себя по заднице, чтобы потушить огонь. Он был смешон, понимаете, и унижен. Мало того, мать засмеялась, обзывая его на все лады, скотиной и мудаком, – у нее со словарным запасом было все в порядке. Но лучше б она промолчала, бедняжка. Потому что этот гад разъярился, набросился на нее и заколол одним ударом ножа в сердце. И ее тоже скинул под лед. Освещая себе дорогу горящей деревяшкой. А отец даже не шелохнулся. Как, впрочем, и никто другой.
Молодой человек взял из коробки еще два платка. Возле его гуттаперчевых рук их образовалась уже целая кучка.
– Почему они не убили его? – продолжал Амадей. – Их было десять человек! Десять против одного! “Авторитет”, ответила мне на это Алиса Готье, у него был “авторитет”. А главное, только он еще и мог бродить по острову в поисках жрачки. На случай если туда занесет какую-нибудь гагарку или чистика. Так что они молчали в тряпочку и безучастно, в полном изнеможении ждали, когда он вернется. Как-то вечером он притащил им тюленя, перебив ему хребет палкой. Он был весь в крови, и от него воняло рыбой. Вот тут отец и док встали, чтобы помочь ему донести добычу и разделать ее. Он приказал им бросить в костер камни, чтобы зажарить на них эту тушу.
На этот раз Амадей вытер нос тыльной стороной руки.
– Алиса Готье рассказывала об этом с блеском в глазах, не проронив ни слезинки, словно это было самое памятное гастрономическое переживание в ее жизни, типа гигантского лосося или чего-то в этом роде. Тюленя им удалось растянуть на несколько дней. Конечно, нельзя не признать, что этот ублюдок мог убить их всех и оставить еду одному себе. Ан нет, он накормил всю группу. И этого у него не отнять, сказала Готье. А когда туман наконец рассеялся, они, собрав последние силы, добрались назад, на остров Гримсей. Только вот еще что… – Теперь, когда жуткий эпизод с матерью остался позади, Амадей заговорил громче, и голос у него был уже не такой простуженный. – Он сказал: “Они оба умерли от холода. Всем ясно? Наутро мы обнаружили их замерзшими. Если кто-то из вас проболтается, я зарежу его, как этого тюленя. А если вам этого недостаточно, то я убью ваших детей, убью жену, а если жены нет, то мать, брата, сестру и всех, кто мне под руку попадется. Прикончу при малейшей оплошности. Вот вы сейчас думаете: мы донесем на него, и он отправится за решетку. Ошибаетесь. Мои люди рабски преданы мне. Когда мы окажемся на Гримсее, я предупрежу их по…” – Амадей нахмурил брови, пытаясь отыскать нужное слово в своей затуманенной памяти. – Алиса Готье употребила какой-то странный термин. Да, он предупредит своих людей по tölva. Tölva – это компьютер, как она мне объяснила. Исландцы изобретают собственные названия, чтобы бороться с американизмами. “Тёльва” переводится как “считающая ведьма”. То есть компьютер, понимаете? Маме бы понравилась “считающая ведьма”. Она ведь ничего не смыслила в компьютерах.
Молодой человек улыбнулся сам себе, забыв на мгновение о присутствии полицейских.
– Извините, – снова заговорил он. – Короче, он сказал приблизительно следующее: “Даже если я окажусь в тюрьме, вас это не спасет. Вы знаете, на что я способен. И вы мне обязаны по гроб жизни. Я спас ваши жалкие душонки, вы просто кучка лохов, никто из вас даже не рыпнулся, чтобы жратву поискать, никто не проявил никакого упорства, никто не пошел со мной в туман. Нет, вы опустили руки и испуганно жались у огня, с радостью пожирая моего тюленя”. И он был прав, сказала Готье. Кроме того, он внушал им ужас. Ей в том числе, она особо подчеркнула это. Вот почему за десять лет никто не выдал убийцу моей матери и легионера. Даже отец! Он тоже заткнулся, потому что умирал от страха. Он, не боявшийся схватки с воздухом нашей планеты, тут струсил.
Амадей разгорячился, вскочил и, раскидывая использованные платки во все стороны, заколотил по столу своей разболтанной рукой.
– Да, именно поэтому я и наорал на отца! Выйдя от Алисы Готье, я два дня как безумный мотался по Парижу, я был в кусках, и никакого желания видеть своего сволочного папашу у меня не возникало. В итоге я все-таки вернулся домой в среду вечером и с ходу бросился к нему. Жандармам я сказал, что потребовал предоставить мне независимость или что-то вроде того, но все это здесь ни при чем. Чего я только ему не наговорил. Отец был сражен, а я наслаждался его побитым видом, наблюдая, как этот гений барахтается в собственной гнусности. Гений, отпустивший на все четыре стороны убийцу своей жены! И тогда, даже не допив виски…
– Простите, – перебил его Бурлен, – он пил виски?
– Да, как всегда, по вечерам он выпивал два стакана. Так вот, отец сбежал как жалкий трус, ему, видите ли, приспичило прокатиться верхом. Выходя, он сказал мне: “Он пригрозил, что убьет наших детей. Так что я и за тебя тоже беспокоился. Поставь себя на мое место”. А я прокричал ему в ответ: “Лучше сдохнуть, чем оказаться на твоем месте!” И, не помня себя, убежал в свой флигель. Я слышал, как вернулась лошадь, но по-прежнему желал отцу гореть в аду, проклинал его на все лады. Часа через три у меня прояснилось в голове. Конечно, он хотел меня защитить. Поэтому утром я пошел к нему, чтобы спокойно все обсудить. Я поднялся в кабинет и обнаружил его мертвым. Он покончил с собой из-за меня.
Амадей потянул по очереди за каждый палец, щелкая суставами. Это у него тоже хорошо получалось. Селеста беззвучно плакала в углу. Адамберг разлил остатки кофе – пирог был полностью съеден. Стемнело, на деревенской колокольне пробило полдевятого.
– Ну, вот и все, – сказал Амадей. – Возможно, я не вполне точно передал ее слова, наши диалоги и так далее, у меня не такая память, как у Виктора. Но все произошло именно так. Мама хотя бы подпалила ему задницу, ей одной хватило на это смелости. Вам обязательно надо доложить о том, что случилось в Исландии?
– Нет, – сказал Бурлен.
– Я могу идти?
– Последний вопрос, – вмешался Адамберг, подтолкнув к нему рисунок. – Вам уже приходилось видеть этот символ?
– Нет, – удивился Амадей, – а что это такое? Буква H? Как в имени Henri?
– Ну вот, – сказал Бурлен после ухода Амадея, потирая себе живот, чтобы утихомирить голод, который уже давал себя знать. – Признавшись во всем Амадею, Алиса Готье с чистой совестью вскрыла себе вены в ванне. Амадей прав: она сделала это исключительно ради собственного спокойствия, совершенно не задумываясь о последствиях своих слов для молодого человека. Если их “ублюдок” убивает всех, кто его предает, то теперь и Амадею пора заткнуться.
– Не пиши в рапорте, что он все нам рассказал.
– В каком еще рапорте? – спросил Бурлен.
Они медленно шли по темной аллее. Данглар старался не сходить с гравия, чтобы не запачкать ботинки, а Адамберг шагал по обочине, как всегда не упуская возможности прогуляться по траве. Что лишний раз доказывает – съязвил как-то дивизионный комиссар, уважавший, но недолюбливавший Адамберга, – что он так и не приобщился толком к цивилизации. С тех пор как в Париже сорнякам дали спокойно расти на решетках, проложенных вокруг деревьев, Адамберг часто сворачивал с пути, чтобы пройтись по этим жалким островкам дикой природы. Одно из растений, которое он приминал сейчас на ходу, цеплялось за его брюки маленькими липучими шариками, которые приходилось отдирать. Он поднял правую ногу, разглядел в темноте добрый десяток впившихся в материю колючек и оторвал одну из них. Они прилипали со страшной скоростью и не выпускали добычи, хотя у них даже лапок не было. Адамберг забыл название растения, известное каждому школьнику.
Что касается Бурлена, то, когда голод вступал в свои права, все остальные заботы улетучивались. И ему надо было как можно скорее покончить со всеми делами.
– Что такое, Адамберг? – спросил он.
– Ничего.
– Итак, признания Алисы Готье повлекли за собой ряд драматических событий, – подвел итоги Бурлен. – Амадей оскорбляет отца, возвращается наутро, чтобы задобрить его, но поздно. Анри Мафоре, проклятый сыном, кончает жизнь самоубийством.
– Идите прямо, – сказал Адамберг, когда его спутники решили свернуть в сторону. – Нам надо выслушать рассказ Виктора о путешествии в Исландию до того, как он пообщается с Амадеем. Селеста говорит, что он не ужинает со всеми, а сидит у себя во флигеле.
– Что нового может нам поведать Виктор? – Бурлен пожал плечами.
– А что со знаком? – спросил Данглар.
– Наверняка это эмблема исландской группы, – предположил Бурлен, с каждой минутой мрачнея все больше. – Мы этого никогда не узнаем.
– Узнаем, почему же, – отозвался Адамберг, с наслаждением топча новый пук сухого репейника.
Вот он и вспомнил название. Репейник.
– Два самоубийства, – проворчал Бурлен. – Закрываем дело и идем ужинать.
– Ты хочешь есть, – улыбнулся Адамберг, – и голод ослепляет тебя. А что, если Амадей вернулся к Готье на следующее утро и в ярости утопил ее в ванне? Он сам сказал, что два дня проболтался в Париже. Помнишь, как он назвал ее сегодня? “Мерзопакостная баба”. Мерзопакостная баба, которой не хватило духу ни заступиться за его мать, ни рассказать об этом сразу. Равно как и его отцу. А что он сказал про отца?
– “Сволочной папаша”, – сказал Данглар.
– Приехав домой, он набросился на отца и убил его. Может быть, это инсценированные самоубийства, а, Бурлен?
– Не может, потому что Шуазель хорошо выполнил свою работу. У Амадея ни на руках, ни на свитере нет следов пороха.
– Ты просто проголодался. Амадей надел халат, перчатки и вышел из кабинета, чистый как стеклышко. Либо, если эта идея тебе не по душе, бери исландского “ублюдка”. Он убивает сначала Алису Готье, потом Мафоре.
– А каким образом преступник узнал, что Готье проболталась?
– Видимо, он предчувствовал, что она вот-вот проболтается. Вот-вот расколется. Признаниям может способствовать несколько факторов. В случае с Готье это близость смерти, и он был в курсе. Какие только откровения не звучат на смертном одре. А что касается Анри Мафоре, то его мучили угрызения совести, к тому же от него отрекся родной сын, пообщавшись с Готье. Ведь убийца предупреждал, что не спустит с них глаз? Очевидно, он пристальнее всего наблюдает за больными и депрессивными. И за болтливыми, кающимися пьяницами.
– И за верующими, – добавил Данглар. – Допустим, у них в группе был священник. Священники иногда не прочь попутешествовать по девственным просторам.
– Священника этого пока что не существует в природе, – сказал Бурлен, массируя себе живот. – Кстати, уже стемнело.
Адамберг, обогнав их, постучал в дверь флигеля, где жил Виктор. На колокольне пробило четверть десятого, и следом зазвонил колокол в соседней деревне.
– Я понимаю, такова процедура, – сказал Виктор, – но я не могу поехать с вами в Париж. Завтра в семь утра похороны, вы не забыли? Переночуйте в своих машинах или у меня перед дверью, если боитесь, что я тайком договорюсь с Амадеем, да хоть заприте меня, а завтра в пол-одиннадцатого мы увидимся… Или нет, у меня есть предложение получше, – он взглянул на Бурлена. – Комиссар, по-моему, проголодался? Поскольку меня нельзя пока считать обвиняемым… Ведь вы же не предъявите мне обвинение?
– Вы всего лишь свидетель, – сказал Адамберг. – Мы хотим выслушать ваш рассказ об Исландии. С ней связаны уже четыре смерти. Две там, десять лет назад, и две на этой неделе.
– Вы не верите в самоубийство? – спросил Виктор с легкой тревогой в голосе.
Если убийца с острова активизировался, у него есть все основания тревожиться, подумал Адамберг.
– Мы не знаем, – ответил он.
– Ну, допустим. Поскольку я всего лишь свидетель, и даже просто рассказчик, дозволено ли мне законом поужинать вместе с вами?
– Никаких возражений, – нетерпеливо заверил его Бурлен.
Виктор надел бархатный пиджак и пригладил светлые волосы.
– В километре отсюда есть семейная гостиница с рестораном. Папа, мама, сын и дочь. Я часто туда хожу. Только имейте в виду, там всего одно меню на вечер, выбирать не из чего. И только два сорта вина. Одно белое, другое красное.
Виктор запер дверь и вынул из внутреннего кармана газету.
– Подойдем к решетке, там виднее, при свете фонаря. В местной газете публикуется меню на неделю. Вторник. Сегодня же вторник? “Вторник. Закуска – салат из куриных желудочков”.
– Ну их, желудочки эти, – сморщился Данглар.
– Отдашь мне свою порцию, – сказал Бурлен.
– “Основное блюдо: говяжья вырезка под перечным соусом с картофельными оладьями”. Вы знаете, что такое картофельные оладьи?
– Прекрасно знаем, – сказал Бурлен. – Хватит время терять. Виктор, выражаю вам искреннюю благодарность.
Все четверо быстро зашагали в ночь, трое по дорожке, Адамберг – по заросшей травой обочине.
– А вы ведь явно не городской житель, да, комиссар? – спросил Виктор.
– Я из Пиренеев.
– Никак не привыкнете к Парижу?
– Я ко всему привыкаю. Как ваша фамилия? Я, видимо, не расслышал, когда вы представились.
– Не расслышали? Я вам не верю. Мафоре. Виктор Мафоре. Нет, я не сын Анри и не его кузен, и вообще не родственник.
Виктор широко улыбнулся в темноте. И эта белозубая улыбка, ясная и искренняя, на минуту искупила невзрачность его лица.
– Но это не просто совпадение. – Теперь он почти смеялся. – Собственно, я и познакомился с семейством Мафоре именно благодаря своей фамилии. Она довольно редкая, и Анри захотелось выяснить, не состоим ли мы в родстве. У него было достаточно полное генеалогическое древо. Но делать нечего, ему пришлось смириться – я не принадлежу к их ветви.
– Мафоре, – проговорил Данглар, которого неудержимо влекло ко всем мало-мальски научным загадкам. – “Ма” – это небольшая провансальская ферма. А вот “форе”? От Forest, лес, лесной? Лесная ферма? Ваши предки жили в Провансе?
– Предки Анри, да. А у меня предков нет.
Виктор развел руками. Судя по всему, ему уже не раз приходилось в этом признаваться.
– Мать отказалась от меня при рождении, так что я вырос в приемной семье, – быстро проговорил он. – А вот и “Трактир Брешь”, – без паузы продолжал он, показав на светящиеся возле дороги окна. – Подойдет?
– Давайте скорей, – сказал Бурлен.
– “Трактир Брешь”? – переспросил Данглар. – Интересное название.
– От вас ни одна мелочь не ускользает! – Виктор снова улыбался. – Я вам все про это расскажу. После Исландии, – сказал он, открывая дверь ресторана, состоящую из маленьких застекленных квадратиков. – Уже давайте покончим с этой треклятой Исландией.
В этот поздний для деревни час за тремя столиками еще сидели люди, и Виктор, чмокнув хозяйку, попросил посадить их как можно дальше, у окна в глубине зала.
– Когда в меню оладьи, от посетителей отбою нет, – объяснил он Бурлену.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?