Читать книгу "Грех. Драматическая фантазия"

Грех
Драматическая фантазия
Галина Витальевна Ярось

Дизайнер обложки Степан Сергеевич Ярось

© Галина Витальевна Ярось, 2021

© Степан Сергеевич Ярось, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0055-7811-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГРЕХ
драматическая фантазия

Персонажи:

Бог в образе Матери

Анна – 56 лет

Ярослава – 29 лет

Ольга – 23 года

Саша – 19 лет

Арсений (мужской голос) – 30 лет.

АКТ 1. НЕРЕАЛЬНОСТЬ

Действие начинается в момент смерти Анны, которую она «не осознает».

Сцена 1

Комната современной городской женщины. Интерьер – минимализм. В центре – огромное французское окно. За окном серо – не то раннее утро перед рассветом, не то начало вечера. Сцена погружена в тоскливые сумерки. Из мебели – диван, маленький стол, заваленный книгам, удобное кресло рядом с ним, коробка на полу, письменный стол Анны, компьютер, кресло. Большой монитор. Вроде бы привычная житейская картинка, но есть какая-то странность в облике комнаты, в звуках и свете. Что-то неуловимо сюрреалистическое, некое искажение реального пространства.

Звучит мелодия (более напоминающая неясный шум). Анна за компьютером. Набирает фразу. «Зрители видят на мониторе набираемый текст»:

 
Три истории о любви и смерти
 

Строчкой ниже пишет:

 
Трагедия
 

Берет телефон, набирает номер. Голос автоответчика «В настоящее время абонент занят и не может ответить на ваш звонок».

Стирает последнюю строчку на компьютере, пишет:

 
Детектив
 

Вскакивает и начинает что-то лихорадочно искать на столике Матери в стопке книг. Находит пачку старых писем в конвертах. Перебирает их. Заканчивается мелодия. Анна кидается к компьютеру и снова ее ставит. Возвращается к письмам. Начинает читать их, какие-то рвет. Затем вдруг возвращается к компьютеру, стирает «детектив», набирает:

 
Драма
 

Вскакивает и начинает опять набирать на телефоне номер. Голос автоответчика: «В настоящее время абонент занят и не может ответить на ваш звонок».

Идет опять к письмам, разбросанным у столика Матери, и запинается об огромную коробку. Из нее высыпаются большие черно-белые фотографии с нечеткими изображениями. Она начинает развешивать фотографии по сцене. Меняет местами.

Все это делает лихорадочно. Мелодия опять заканчивается. Анна возвращается к компьютеру, стирает «драма».

Анна: Нет, нет. Не драма. Какая же это драма? Ведь главной была любовь. Да, всегда главной бывает любовь… только любовь. А смерть? Что же смерть…. Не трагедия, нет. Точно. Нет, нет, нет. Мелодрама?

Набирает:

 
Мелодрама
 

Хватается опять за телефон. В трубке – бесконечные длинные гудки. Под их звук стирает последнюю строчку. На мониторе остается только:

 
Три истории о любви и смерти
 

На сцене появляется Мать. Вместе с ее появлением сцена начинает преображаться. Серые цвета и тени исчезают, доминирующим становится белый ослепляющий цвет и свет. Эффект сюрреалистичности усиливается. Мать подходит к фотографиям и начинает их переворачивать. На их обратной стороне – цветные изображения одного и того же мальчика в разных возрастах.

Анна набирает на мониторе еще одну фразу:

Он послал ей четырех детей. Она приняла одного. Остальных убила.

Мать устраивается у маленького столика, берет в руки одну из книг.

Мать (читает с экрана монитора): Он послал ей четырех детей. Она приняла одного. Остальных убила.

Анна: Мама?! Как ты здесь? Я не заметила, как ты… вошла. Странно…

Мать: Странно, что ты вообще меня заметила. Что ты там постоянно пишешь и пишешь? Подними наконец голову от своей дурацкой клавиатуры. В последнее время я вижу перед собой только твою спину. Уже и забыла, как выглядит лицо. Посмотри на меня.

Анна: Смотри. Что? Что-то не так? Плохо выгляжу? Что я пишу? Роман. Ты знаешь, я начала писать роман.

Мать: Да, знаю. Что за причуда такая?! Все сегодня кидаются писать романы. Пишут и пишут, неужели люди не могут найти другой способ…

Анна (подхватывает конец фразы): … для занятий? А чем этот плох? Почему бы женщине, успевшей выйти на пенсию в пятьдесят пять, не заняться литературным творчеством? Что еще мне делать? Смотреть целыми днями сериалы?

Мать: А сидеть, уткнувшись носом в компьютер, лучше? Люди, к примеру, нянчат внуков.

Анна: Я же не в соцсетях сижу. Я роман пишу. Вполне статусное занятие для образованного человека. Тем более для меня – внуков нет, а что вспомнить есть.

Мать: О да! Ну и о чем ты решила вспомнить? Что это будет? Роман о романах?

Анна: Это будет история о женщине, у которой три дочери и один сын. История любви и смерти. Я думаю, это будет трагическая драма. А может быть, все обернется как обычно – мелодрамой или даже фарсом. Не знаю пока, надо дописать. Как получится.

Мать: У тебя четверо детей?! Вот так новость!

Анна: При чем тут я? Я пишу роман, а не мемуары. Художественное произведение, сочиняю, понимаешь? Придумываю историю для развлечения читающей публики. И моего собственного, кстати, тоже. Я развлекаюсь так, мам. Сижу вот тут и развлекаюсь.

Мать: Ага, самое время развлечься, милая. Поиграть в писательницу на пороге… Уж не знаю, роман ли ты там пишешь или что еще. Ты даже с жанром до сих пор не определилась. Возможно – это, возможно – то. Так не пишут романы настоящие писатели, так только графоманы начинают.

Анна: А я и есть начинающий графоман. И потом, откуда ты знаешь, как пишутся романы? Ты ведь ничего и никогда не писала сама, кроме писем ко мне.

Мать: Это да. Я всегда предпочитала говорить. А когда тебя не было рядом, вынуждена была писать письма. И, увы, написала их тебе немало, согласись? Хватит не на одну книгу. Так что я еще тот писатель. И потом, я всю жизнь читаю чужие романы. Научилась уже видеть в них не только то, что написано словами, но и то, почему эти слова были написаны. В хорошем романе главное – честно рассказанная жизненная история. Со всеми тайнами и скрытыми обстоятельствами. У тебя есть тайны? Ты раскрываешь их в своем романе?

Анна слушает Мать и опять набирает номер на телефоне. В трубке – бесконечные длинные гудки.

Анна: Мой роман – это исповедь убийцы. Ее убийства и есть ее тайны.

Мать: Исповедь убийцы?!

Анна: Чему ты удивляешься? Уверена, каждый человек хотя бы раз в жизни примерял на себя роль убийцы. Пусть даже понарошку или во сне. Только не говори мне, что тебе ни разу в жизни не хотелось кого-то прибить? Какую-нибудь стерву наглую, что без очереди прется, или хама автобусного.

Мать: Ага. Или соседей, что спать не дают. Ты еще вспомни про начальника-идиота. Набор знакомый. Но я сейчас не о желании убивать, я о желании исповедаться в убийстве. Ты много видела убийц, рассказывающих миру о своих жертвах? Я – нет. Обычно все себя всегда оправдывают и преступниками совсем не считают.

Анна: Да, потому что все боятся наказания. Но если бы люди знали, что за убийство им ничего не будет, совсем ничего: ни электрического стула, ни тюрьмы, ни позорной скамьи на суде, поверь, каждое утро мы находили бы в подъезде по парочке трупов.

Мать: Хорошего же ты мнения о людях.

Анна: А что, сейчас они чем-то отличаются от тех, что писали в прошлом веке доносы на своих соседей, дабы разжиться лишними метрами в коммуналке? Да ладно доносы. А братки-матросики, что шлялись по улицам и убивали буржуев за приглянувшиеся сережки или колечко? Революция, им можно было, да? А сейчас мажоры гоняют на тачках по улицам, сбивая насмерть детей. Они что, все сидят в тюрьме? Нет, конечно. Им тоже сейчас «позволено». Живем ведь в эпоху денег. Все окупается. Было бы желание убивать, а желающие во все времена найдутся. И у каждого будут свои убийцы и свои убийства, на которые общество закроет глаза. Нет наказания – нет убийства и нет… убийцы.

Мать: Но если главное для убийцы – избежать наказания, то есть как бы скинуть с себя шкуру убийцы, почему ты пишешь ее исповедь? У тебя, ладно-ладно… у твоей героини– убийцы тяга к покаянию? Отчего вдруг она решила рассказать миру о своих преступлениях? Что с ней вдруг случилось? Или с тобой?

Анна: Я не пишу о покаянии. Разве исповедь – это всегда покаяние? Я хочу написать о причинах, которые приводят обычного рядового, вполне себе приличного, казалось, человека, здорового, не маньяка-психопата, к убийству. Любого нормального человека. Понимаешь? Любого. Я пишу честную исповедь честного человека…

Мать: … честной убийцы.

Анна: Можно и так сказать. Хочу, чтобы любой, читая мой роман, понял, что он и сам бы мог убить, если бы судьба поставила его в такую же, как у моей героини, жизненную ситуацию. То есть если бы он оказался в нужное время в нужных обстоятельствах.

Мать: И таким образом оправдал сам для себя свое убийство? Оправдаться… Снять с себя грех… Компьютер вместо исповедальни… Почему бы и нет? Дашь почитать исповедь о своих убийствах?

Анна: Ты опять? Повторяю, я всего лишь автор.

Мать: Конечно, конечно. Дашь почитать о написанных тобою убийствах?

Анна: Хочешь примерить и на себя жизненные обстоятельства моей героини и роль убийцы?

Мать: Примерить на себя? Даже представить не могу себя в таких обстоятельствах. А уж примерить…

Анна: Не можешь представить? Да запросто. Например, солдаты на войне. Убийцы?

Мать: Даже церковь не считает их убийцами. Защитники.

Анна: Значит, защищая кого-то или что-то, убивать можно. Вот тебе и первая причина! А убийство во имя облегчения страданий? Эвтаназия. Еще одна отличная причина. Очень гуманное убийство.

Мать: Не во всех странах эвтаназию приняли.

Анна: Хорошо. Эвтаназия людей для многих по-прежнему считается настоящим убийством. А эвтаназия животных? Церковь ведь не считает грехом усыпить больную собаку?

Мать: Да, если она больна и страдает.

Анна: А ты когда-нибудь вводила яд в вену своей собаки? Она тянет к тебе лапу и пытается из последних сил лизнуть в нос со всей своей собачьей любовью. Понимаешь, последней мыслью у нее ведь возникает мысль о любви к тебе. А ты вводишь яд, который останавливает ее сердце. Разве это не грех? А люди совершают его запросто. Иногда и по нескольку раз в своей жизни. Назови такого гуманного собачника убийцей, оскорбится ведь. Искренне обидится.

Мать: Но ты ведь книжку не про войну пишешь или про животных? У тебя там должно быть совсем другие жертвы? Кто они?

Анна: Дети.

Мать: Дети? Чьи дети?

Анна вместо ответа начинает опять набирать номер на телефоне. В трубке – бесконечные длинные гудки.

Мать: Кому ты все время звонишь? Арсению?

Анна: Он с утра не берет трубку. Так странно. Я уже с ума схожу.

Мать: А эсэмску писала? По скайпу не пробовала? Вот если бы ты поставила на свой смартфон ватсап или вайбер, могла бы еще и по ним звонить.

Анна: Мне хватает интернета и на компьютере. Скайп включен постоянно. Вот видишь? Не отвечает.

Анна выводит на монитор страницу скайпа с фотографией молодого мужчины и текстом «Арсений соединение».

Мать: Не соединяется? Ну и оставь его в покое.

Анна: Я просто на всякий случай зашла. Боюсь пропустить его звонок.

Мать: Это было бы чудом, согласись?

Анна: Мама, если Сенечка не звонит, значит, у него все хорошо.

Мать: Ну и что ты тогда ему названиваешь через каждые пять минут, если все хорошо? Сенечка твой, конечно, тоже мог бы и ответить матери. Ты такой не была.

Анна: Да ладно… Была. И даже еще хуже была. Ты знаешь, я ведь обычно не читала твои письма. Те, что ты слала мне каждую неделю. Вернее, читала только начало и конец.

Они были такие длинные, такие толстые, еле влезали в конверты, которые даже не заклеивались сами. Ты их клеем сверху промазывала, чтобы не открылись. Канцелярский клей засыхал желтой жирной полосой. Помнишь?

Мать: Не оправдывай его. Ты хотя бы вскрывала эти конверты…

Анна: Но ты ведь знала, что дальше этого дело не шло? Ты ведь знала, что я в лучшем случае иногда лишь пробегала то, что ты написала. По диагонали.

Мать: Ты вскрывала мои письма, а это значит – тебе было не все равно, что там внутри. Пусть даже и по диагонали, но ты хотела быть в курсе того, о чем я тебе писала.

Анна: Брось, мам. В курсе чего там можно было быть? Ты ведь всегда писала об одном и том же: одевайся теплее, будь осторожна, переходя дорогу, о своем давлении и о моей астме.

Мать: Я думала о тебе, когда писала их.

Анна: Мама, давно хочу спросить тебя. Если ты знала о том, что я не читаю твои письма, зачем ты их писала? По десять-двенадцать листов каждую неделю, столько лет об одном и том же…

Мать: Неужели нужно все объяснять прямым текстом? Я хотела, чтобы ты знала, что я не сплю, переживаю, беспокоюсь, скучаю, хочу поговорить с тобой.

Анна: Могла бы пустые конверты присылать. Ведь главное было не то, что в письмах, а сам факт того, что ты их пишешь. Как полагается хорошей матери. Ты ведь считаешь и всегда считала себя хорошей матерью? Тебе важно было знать, что ты хорошая мать?

Мать: А тебе не важно знать, какая ты мать? Зачем ты постоянно названиваешь сыну? Думаю, это действует на нервы сильнее, чем получать один раз в неделю толстый, перемазанный клеем конверт, который можно выбросить не читая.

Анна: Ты не ответила. Для тебя было важно чувствовать себя хорошей матерью?

Мать: Да, я считала своим материнским долгом говорить с дочерью пусть даже в письмах. И ты мне ведь тоже писала. Иногда. А когда твой сын звонил тебе сам последний раз? Он вообще когда-нибудь звонит тебе сам, первый?

Анна: Ну, какая разница, кто кому звонит. Мы часто говорим с ним по телефону, и это важно.

Мать: Все о том же говорите, о чем я писала? Как дела на работе? Здоров ли? Что ест? Анечка, ну не обманывай ты себя. У тебя с сыном не диалог, а один сплошной монолог. Твой. Ты уже давно говоришь сама с собой и за вас обоих.

Анна: И таким образом я стараюсь присутствовать в его жизни. Точно так же, как ты, когда писала мне.

Мать: У тебя после меня хоть письма остались… Остались?

Анна: Хочешь перечитать? (После паузы). Ты считаешь, это я виновата в том, что мой сын не звонит мне, не интересуется, все ли у меня в порядке, жива ли?.. У других вон дети не такие. Это я виновата? Что-то не объяснила ему в свое время, недодала. Недолюбила? Да нет! Ты же знаешь, что Сенечка всегда был главным для меня в жизни. Все ради него…

Мать: … одного.

Анна: Да, ради него одного. Ну, скажи мне, что ты, к примеру, такого сделала как мать, чего не сделала я? Чем ты лучше меня? Я ведь тоже далеко не идеальная дочь. Разве у тебя нет ко мне претензий?

Мать: Претензий? Нет. Ты меня любишь. И этого достаточно.

Анна: Ты хочешь сейчас сказать, что мой сын меня не любит?!

Мать: Я хочу сказать, что у тебя, в отличие от меня, есть претензии к сыну. А мы сейчас говорим с тобой. И вчера говорили, и завтра будем говорить…

Анна: И в отличие от меня ты не сидишь сейчас перед компьютером и не пишешь роман, чтобы занять себя чем-то в ожидании, когда сын снимет трубку?

Мать: Ты сама знаешь, почему так все получилось. Могло ведь все сложиться и по– другому. У тебя есть претензии к себе?

Анна: У меня есть претензии к тебе. Ты ведь знаешь, почему так все получилось. И в твоих силах было вмешаться, не допустить этого. Что же не подсказала, не объяснила, не запретила, в конце концов? Где же ты была, мам?!

Мать: Рядом. Я всегда рядом, но ты тогда не хотела меня слушать. Ты ведь читала мои письма обычно только по диагонали. Ты и сейчас стараешься не слышать. Ищешь виноватых, по привычке. Даже вон целый роман начала писать… Бессмысленно. Ты ведь знаешь, кто виноват. Посмотри вокруг. Что ты сейчас видишь?

Анна: Что я не слышу и чего я не вижу? Можно без обычных намеков обойтись? Что ты хочешь мне сейчас сказать? Скажи.

Мать: Только то, что пришло твое время, Анечка. Время пришло.

Звонок в дверь

Анна: Мама, что ты заладила «пришло время, пришло время». Говори яснее.

Мать: Куда уж яснее. Вон звонок надрывается, его-то слышишь? Это к тебе. Иди открой.

Анна уходит.

Сцена 2

Входят Анна с молодой женщиной (Ярославой). Она одета дешево, безвкусно и несколько странно, держится заискивающе, волнуется и от этого говорит нарочито бойко. В наиболее эмоциональные моменты в ее речи становится больше украинских слов.

Мать далее постоянно присутствует во всех сценах, но ведет себя как сторонний наблюдатель, разговаривает только с Анной. Другие персонажи ее не замечают.

Ярослава: Простите зарады бога, соседка. Я тут на первом этаже живу. Всех уже оббежала в подъезде, нихто не открывает. Решила ось к вам сунутыся, не знаю шо и делать.

Анна: Вы успокойтесь и скажите, что случилось.

Ярослава: Меня Ярославой зовут. Славой, значит. Будем знакомы.

Анна: Анна Николаевна.

Ярослава: Я тильки два дня, как квартиру сняла, никого ще тут не знаю. Так-то с людьми быстро схожуся, характер у меня простой, но у вас ще тут не успела ни с кем подружитыся. А сёдня начальник велел выйти в ночь. Я в киоске на вокзальной площади работаю. Гамбургами торгуем. Не брали у нас? Ну и правильно. Лучше не берите. Мы с начальником-то договаривались, шо вин по ночам меня ставить не будет, а он як вышло… Вин мужчина восточный, горячий, с напарником моим вчера побился и выгнал того. А теперь в ночную смену выходить и некому. Ну, беда, беда просто. Шо делать, ума не приложу.

Анна (нетерпеливо): Чем я могу быть вам полезна?

Ярослава (еще более робея от официального тона Анны): С дитем моим посидите? Не с кем сыночку на ночь оставить. Присмотрите? Вин у меня смирный.

Анна (в замешательстве): В смысле «посидите»? Вы предлагаете переночевать с вашим ребенком? У вас?!!

Ярослава: Да нехай хочь и у нас, а можно и у вас. У вас скоко комнат?

Анна: Две. Но, позвольте, я как-то…

Мать: Шустрая какая, сразу быка за рога. Соглашайся, Ань.

Ярослава (несколько осмелев, осматривается): Тю, две! Оно, конечно, для одинокой дамы и неплохо, а все ж таки не три. Но колы вам зараз удобнее у нас будет, то я вам постелю на диванчике, где сама сплю. Я однюшку снимаю. Тесно у нас, но диван пустой. Вам добре будет. Я уже и белье свежее нагладила.

Анна: Какое белье?! Не собираюсь я у вас спать! Что, кроме меня, вы не можете еще к кому-то обратиться? Я, собственно, очень занятой человек, у меня вот работа (неуверенно показывает рукой в сторону монитора).

Мать: Ань, да брось ты. Тоже мне работа. Помоги человеку.

Анна: Мама, не встревай!

Ярослава (видит на мониторе фотографию Арсения): Якый симпатичный мужчина. Ваш муж?

Анна: Нет, это сын.

Ярослава: Та ладно?! Вы прям одного возраста с ним с виду. Взрослый сын-то. Вже, наверное, сами бабушка. Бабушка? Ось скоко фоток у вас везде понавешано. Внучок?

Мать: Ой молодец, девочка. Знает, чем взять!

Анна (возмущенно бросает взгляд на мать): Бабушка, не бабушка. Это к делу не относится.

Ярослава: Тю! Так як же ж не относится-то? Раз у вас свои внуки есть, то вам с диткамы сидеть привычное дело. А я тильки на ночку одну. Ей богу, больше не буду просить. Так и скажу начальнику: «Усе. Бабушка сидеть отказалась. Дитя оставлять не с кем. В ночь больше не пойду. Делай шо хошь».

Анна: Ярослава, погодите. Вы такая напористая… А что же у вашего ребенка нет своей собственной бабушки?

Ярослава: Нэмае у моего сыночки бабушки. И у дочек моих тож нэмае никого, кроме меня.

Анна: Так у вас еще дети есть?

Ярослава: Ага. Трое их у меня. Одна я их рощу. Одна родила и одна рощу.

Анна: В каком смысле одна родила? Без мужа?

Ярослава: Без мужа. Без бабушек, без дедушек. Сама родила, сама вот на ноги поднимаю. Старшие-то девки у меня щас в лагере, а малой со мной. Днем в яслях с семи до семи. Я же ж в трех местах работаю. За квартиру треба заплатить, накормить, обуть, одеть. Мы с Украины приехали. У нас как там все завертелось, ужас-ужас. Так мы сюда. Усе официально, вы не думайте, я и гражданство взяла. Тут у вас хоть прожить как-то можно. Ось третьего родила, думала материнский капитал дадут, полегче будет, а не… опять ждать треба, пока три года выйдет. Ипотеку-то мне кто даст? Ось и тулымся по чужим углам пока.

Анна: Вы третьего ребенка родили ради денег?

Ярослава: Да вы шо? Це ж Бог послал мне ребеночка. А як даже и заради денег? Не мне судить о божьем замысле. А ще пошлет, отказываться не буду. Рожу.

Анна: Но как так можно рассуждать?! Одна, без близких, без жилья, без профессии. Вы ведь своих троих еще должны на ноги поставить, куда же четвертого в вашей-то ситуации?

Ярослава: Тю! Так и он не чужой будет. Тоже свой. Да и куда его денешь, ежели забеременеешь? Не рассосется ж сам и не аборт же ж делать. Ось вы бы разрешили своей дочке дите выскоблить?

Анна (резко прерывая разговор): Дочки у меня нет, и, извините, это действительно не мое дело – говорить вам, что делать или не делать. Я посижу сегодня ночью с вашим ребенком. Один раз посижу. Сегодня.

Ярослава: Вот спасибочки, выручили. Вин у меня спокойный, два рокы скоро, уложу спать, до утра не проснется. Якщо тилькы на горшок. Памперсы дорогие дуже. Я потому детей своих на горшок змалку приучаю. Вы то тож своего нянькали без памперсов, знаете, значит, як це.

Анна: Разберусь как-нибудь.

Ярослава: Так я пойду тогда пока. А вечером зайду за вами. Во скоко зайти? Часов в девять, ладно? Покажу все, расскажу…

Анна (практически выпроваживая ее, подталкивая к двери): Хорошо. Хорошо.

Мать: Молодец, хоть полезное дело сделаешь. Поможешь человеку. Все лучше, чем гробить свое время на исповедь убийцы.

Анна: Кому, как не мне? (Пауза). Надо же, нарожала детей и подкидывает соседям. А потом такие вот становятся матерями-героинями. Медалями их награждают, льготами всякими.

Мать: Завидуешь? Ань, ну чего ты завелась? Девка она молодая. Ну, родила троих. Так ведь сама и воспитывает. Ну, за помощью обратилась. Так почему бы не помочь?

Потренируешься ради будущих внуков. Пригодится. Ты, наверное, уже и забыла, как с малышами нянчиться?

Анна: Да, хорошо бы внуков заиметь. Но я все равно никогда не понимала таких вот матерей, которые рожают ни о чем не думая.

Мать: А о чем нужно думать рожая?

Анна: Мам, ну что ты как маленькая. О многом надо думать. Как обеспечить ребенку все необходимое, как найти время на его воспитание, как найти время на работу и на свою личную жизнь, в конце концов. Не хоронить же себя, став матерью.

Мать: Об этом можно и потом, после родов подумать.

Анна: После уже поздно будет думать. (Пауза). Ты помнишь, когда Сенечке был год, мне предложили вернуться из декретного и возглавить отдел? Ну, ты еще тогда приезжала к нам погостить на Новый год, помнишь?

Мать: И?..

Анна: Я тогда узнала, что жду второго ребенка. Но Сенечка был такой маленький еще, садика не было, надо было искать няню, а мне предложили отдел… Если бы я не вышла тогда на работу, мы бы просто не смогли прожить на одну зарплату мужа. Декретные ведь копеечные. На что жить, да еще с двумя детьми? На Сенечку-то с трудом хватало.

Мать: А что твой муж?

Анна: А что мой муж? Молодой инженер на сто двадцать рублей. Что он мог? Семью прокормить точно не мог. Делал вид, что все это его не касается. Он милостиво и молча позволил мне самой принимать решение.

Мать: Ты тоже тогда молчала.

Анна: Но ты же все равно все знала? Ведь знала?

Мать: И?..

Анна: Вы оба встали в сторонку. И я решила. Пошла и сделала аборт. При всеобщем молчании. Только врач, что выскабливала меня, не молчала. Ты знаешь, она молилась, перед тем как… Я слышала. Тогда же без общего наркоза все делали. И срок был совсем маленький, врачи даже сомневались: есть ли беременность. Мини-аборт – так это называется. Надо же, из фэшн-индустрии словечко пришло. Интересно, а бывают миди– и макси-аборты? Как думаешь?

Мать: Может, и не было тогда той беременности вообще? И ребенка того у тебя не было?

Анна: А что это меняет? Разве это отменяет то, что я сделала?

Мать: Ты до сих пор об этом думаешь?

Анна: Если бы… Я только сейчас начала об этом думать. Вот, вышла на пенсию, осталась одна и начала думать. Тому ребенку сейчас было бы двадцать девять лет. Я думаю, это была девочка.

Мать: Почему девочка?

Анна: Не знаю, я так чувствую.

Анна опять звонит по телефону. Слышит голос автоответчика «Абонент в настоящее время не может вам ответить». Садится к компьютеру, набирает скайп и обнаруживает, что в сети нет Интернета.

Анна: Что за ерунда! Куда-то пропал Интернет. Ох уж этот провайдер! Надо менять. Надоело. Постоянно аварии у них на линии.

Анна (набирает телефон компании-провайдера): Девушка, проверьте, пожалуйста, у нас пропал Интернет. Авария опять? Нет? У вас все в порядке? Все работает? Да, у меня пропал. А что мне делать? Настройки компьютера проверить? О боже! А как их проверить? Вы не оказываете таких консультаций? Что делать?! Да. Я поняла, поняла. Простите, но что мне делать? Мне очень нужен Интернет. Я жду звонка от сына. Да, я понимаю. Понимаю. Простите, да, конечно.

Мать: Ну что там?

Анна: Катастрофа! Что-то с компом или с его настройками.

Мать: Тебе уже давно пора научиться управляться с ним.

Анна: Мама, мне это не дано. Нужно искать мастера. Но как это сделать без Интернета?

Мать: Конечно, тебе дано только писать глупые романы про убийц. Позвони Сенечке. Может, он знает какого-нибудь мастера?

Анна (возмущенно и укоризненно): Мама!

Мать: Ой, что это я действительно… Погоди, вот тут у меня записано (роется на своем столике в книгах). У подъезда рекламу видела «Компьютерная скорая помощь». Я телефон записала. На, позвони.

Анна: (набирает номер на телефоне). Я по объявлению звоню. Вы настраиваете компьютеры? Мальчик, а есть кто-то из взрослых? Ах, вы девочка, простите. Но все равно мне бы взрослого кого-нибудь. Вы взрослая? Совершеннолетняя? Да, это, конечно, меняет дело. Да-да, по делу. Вы оставили свой номер у нашего подъезда в объявлении. Скорая компьютерная помощь это вы? Очень хорошо. Приезжайте. Мой адрес Южная, 15. Пожалуйста, а можно побыстрее? У меня что-то сломалось в компьютере. Через сколько будете? Вы действительно скорая помощь! Жду вас.

Сцена 3

Звонок в дверь. Анна бросается открывать.

Анна: Ну вот, прямо чудеса, не прошло и минуты.

В комнату входит вместе с красивой, богато и модно, но несколько странно одетой молодой женщиной (Ольгой), на последнем сроке беременности. Женщина в весьма взвинченном состоянии, почти на грани истерики.

Ольга (продолжая разговор, начатый в передней): Как я уже сказала вам, меня зовут Ольга.

Анна: Очень приятно, Анна.

Ольга: Я знаю, Анна Николаевна.

Анна: Простите, разве мы знакомы? Вы ведь из скорой компьютерной помощи? Мы с вами только что по телефону говорили?

Ольга: Нет. Какая помощь? Я Ольга. Я знаю, что вас зовут Анной Николаевной от Арсения. Я пришла к вам за помощью. Мне нужен Арсений. Он не отвечает на мои звонки. Помогите связаться с ним. Прошу вас. Прошу, прошу. Мне очень-очень нужно!

Анна (несколько опешив): Ольга, но каким образом я свяжу вас с ним? Если не отвечает на ваши звонки, значит, не хочет… или… не может ответить. Подождите немного, попробуйте еще раз.

Ольга: Да я уже сто раз пробовала! Не отвечает. Я уже просто в невсебосе.

Мать: Как интересно…

Анна: Вы когда в последний раз с ним разговаривали?

Ольга: Ах, вы не понимаете. В последний раз я говорила с ним сегодня ночью. И с четырех утра не могу дозвониться! Уже целых восемь часов он не отвечает на мои звонки!

Мать (иронично): Кошмар, восемь часов не отвечает…

Анна: Вам можно позавидовать, девушка. Мне с ним в последний раз удалось поговорить неделю назад. И ничего страшного. С ним так бывает – не берет трубку. Успокойтесь и подождите.

Ольга: Да что вы мне: «Неделю назад». Ни за что не поверю, что он вам не отвечает. Вы у него как идол. Чуть что, сразу: «Моя мама…»

Мать: Вот, а ты страдала, что мальчик тебя не любит.

Звонок в дверь.

Анна: Надо же «моя мама»… А вы его жене пробовали звонить?

Ольгу последний вопрос Анны ввергает в замешательство.

Анна идет открывать дверь и возвращается вместе с Сашей. Девушка похожа на мальчишку-подростка. Одежда унисекс, рюкзак, мужская стрижка. И опять есть что– то странное – сюрреалистичное в ее облике.

Анна (продолжая разговор): Вот мой компьютер. Пропал Интернет. Совсем с концами. Сделайте что-нибудь, ради бога! Очень-очень нужен и срочно. (С некоторым сомнением и надеждой в голосе.) Вы ведь сможете? Да?

Ольга: Арсений все еще женат?!

Анна (возвращаясь к диалогу с Ольгой): Почему «все еще»? Он уже пять лет женат и о разводе никто не заикается пока. А вы кто Арсению?

Ольга: Разводиться не собирается… Теперь я понимаю, теперь я все понимаю. У него и дети есть?

Анна: Нет, детей нет. Все же, вы-то кто ему будете?

Ольга: Ах, теперь это не важно. Помогите мне дозвониться до него. Умоляю! Наберите его со своего айфона. Ой, а у вас что, смартфон, да? Но ладно, наберите! Прошу вас! Это вопрос жизни или смерти. Это правда-правда, в буквальном смысле жизни или смерти. Мне нужно поговорить с ним. Ну, пожалуйста, пожалуйста.

Анна: Ничего себе, не важно. Вы просите меня связать вас с сыном, а я даже не знаю, кто вы. Он никогда не говорил ничего про вас. Может, вы вообще аферистка, проникли в мой дом и требуете телефон сына. Ну-ка назовите мне его номер. Молчите? Вы точно знаете его номер телефона? Кто вы такая вообще?!

В это время на экране монитора компьютера, за который села Саша, начинают мелькать какие-то открытые файлы: документы, копии паспортов, свидетельства о рождении, фотографии современные вперемешку со старыми, черно-белыми.

Ни Анна, ни Ольга не замечают монитора. Мать же внимательно следит за работой Саши.

Ольга: Я не помню на память, он забит в айфоне. Сейчас найду (ищет в телефоне).

Анна: Ищите, ищите, но если не найдете, то немедленно покиньте мою квартиру.

Ольга: Вы что, реально знаете на память номера всех людей, которым звоните?!

Анна: Сына номер помню. И, я так понимаю, Арсений для вас тоже далеко «не все», раз вы ему звоните в четыре часа утра. Вы даже не знаете, что у него есть жена!

Ольга: Кто я, кто я? Я вот знаю, что он сейчас в Москве, в командировке. А вы мать и вроде как не знаете. В жизни не поверю, что ежедневно не звоните ему раза по три на день!

Мать: Точно. Не менее трех раз по телефону и еще по скайпу достает.

Ольга: Вот нашла. Смотрите – «Арсюша».

Мать (иронично): Арсюша. Как мило.

Ольга: Ну, наберите его, дайте мне поговорить с ним. Только со своего набирайте, а то он трубку не снимет.

Анна: И что я ему скажу? Сыночек, извини, тут какая-то девица желает с тобой поговорить? А я вроде телефонистки. Нормально?

Ольга: Ну как вы не понимаете! Если я не поговорю с ним, то умру. Просто умру. Умру. Умру. Умру. Прямо сегодня.

Мать: Хм, интересно, почему именно сегодня.

Анна (матери): Полнолуние, наверное. (Ольге) Девушка, не нужно истерик. Арсений освободится, и вы спокойно до него дозвонитесь. Вам вообще волноваться вредно в вашем положении. Шли бы к мужу или к маме своей. Домой идите.

Ольга (впадает в настоящую истерику): Ах, к мужу, домой! Да я вот вообще отсюда никуда не пойду, пока с Арсюшей не поговорю, никуда не двинусь с места. И не гоните меня. Не берите грех на душу. Вы не знаете, на что я способна и к чему готова.