Читать книгу "Танковые асы вермахта. Воспоминания офицеров 35-го танкового полка 1939–1945"

Каждую ночь к нам из Тулы прилетали старенькие[74]74
  «Старенькие», однако за годы войны было построено 12 тыс. таких самолетов. По-2 брал на борт до 350 кг бомб, делал за ночь несколько боевых вылетов. Эти тихоходные (до 130 км/ч) ночные бомбардировщики стали ночным кошмаром для немецких войск, ведя настоящую войну на изнурение. (Примеч. ред.)


[Закрыть] русские бипланы, не дававшие нам толком поспать. (Это были одномоторные советские самолеты У-2 (Поликарпов-2). Их ночные рейды на позиции немецких войск были настолько успешными, что люфтваффе были вынуждены создать свои собственные подразделения ночной авиации, главным образом состоявшие из самолетов Hs 123. – Пер.) С раннего вечера и до раннего утра небо над нами принадлежало именно им. Они сбрасывали шрапнельные бомбы над всем участком фронта. Пехотинцы придумывали этим самолетам самые разные названия: «ночные совы», «швейные машинки», «наташи» и т. д. Эти ночные тихоходы летали на такой малой скорости, что казалось, будто они подвешены к небу резиновыми лентами.

Прежде чем сбросить бомбы, они выключали мотор и бесшумно неслись к целям, всего в нескольких сотнях метров над землей. Иногда они через громкоговорители вели пропаганду, агитируя или проклиная нас. Наши зенитные орудия не слишком их беспокоили и не причиняли им особого вреда. Однако мы разместили зенитную батарею на железнодорожной станции Думчино. Это случилось после того, как русские летчики подорвали наш эшелон с боеприпасами.

На нас наступает новый враг. Малярия, дизентерия, «волынская», или окопная, лихорадка, а также тиф забрали первых жертв. В одной только моей роте 12 солдат умерло от тифа. Мы соорудили вошебойку и баню, мы посыпали порошком от вшей каждый уголок нашего жилища. Мы всячески препятствовали контактам русских гражданских лиц и наших солдат.

Ничто не помогало. Лишь после мощной кампании по вакцинации личного состава эпидемические заболевания почти мгновенно прекратились.

Отпуск на родину

Из дневников Ганса Шойфлера

В Думчино под Мценском, всего в нескольких километрах от линии фронта, я сел на поезд, отправлявший солдат и офицеров домой, в отпуск. Хотя я давно ожидал подобной возможности, когда она наконец появилась, мне стало грустно оттого, что я оказался на пути к родному дому. Все вокруг казалось нереальным – красные товарные вагоны, надписи на немецком языке, стеклянные окна в пассажирских вагонах, знакомый перестук железнодорожного состава по рельсам.

Отнюдь не сразу ко мне вернулось прежнее спокойствие. День за днем я все ближе подъезжал к дому, однако в мыслях все еще находился далеко от него. Но вот позади остались Брест и река Буг. По обе стороны железной дороги тянутся заброшенные, разоренные войной земли. Монотонный пейзаж. Затем я вижу ухоженные деревни. Два лета я провел вдали от дома, и вот снова передо мной немецкая земля. Все кажется ненастоящим, каким-то киношным, пока я наблюдаю за проносящимся за окном ландшафтом, непривычно беззаботно сидя в купе.

Затем ожил радиорепродуктор, напомнив мне, что пора вылезать из поезда, в котором я провел шесть дней пути. Я вышел на платформу, держа в руке маленький чемодан и скудные личные вещи. Немного постояв, ощутил, как меня подхватил человеческий поток. Неуверенно пошел вперед. Затем, испытывая радость, медленно и робко, как лунатик, приблизился к родному дому. Во мне все еще звучал грохот боев, но затем меня как будто переполнило торжественное пение, во мне словно заиграл церковный орган на Рождество. Я был рад снова видеть родных мне людей.

Я шел по узким аллеям и широким улицам большого города, такого же большого, как и его предместья, шел среди осенних фруктовых садов. Вот передо мной детский сад, где играла стайка радостных мальчишек. Слава богу, что им неведомы (ждать осталось недолго. – Ред.) ужасы войны. Им ничего не известно о смерти и боях, а также о том, в чем состояла наша главная боевая задача.

Когда я проходил мимо детей, их веселый смех неожиданно стих. Они внимательно разглядывали меня огромными испуганными глазами. Наверное, их внимание привлекло мое чересчур серьезное лицо, измученное долгим недосыпанием, на котором недавние тяжелые бои оставили неизгладимый след. Или, может быть, Железный крест в серебряной оправе на моей груди. Я не знал. Чтобы не печалить их моим суровым видом, поспешил дальше. В это же мгновение за мной побежал какой-то голубоглазый мальчуган. Он выскочил вперед и пожирал меня взглядом, в котором читалось восхищение.

Мальчишка протянул ко мне ручонку, в которой была зажата роза. Я услышал его голосок:

– Солдат, возьми цветочек!

С этими словами он исчез так же быстро, как и только что появился передо мной.

Я стоял на месте, молодой мужчина с висками уже поседевшими от тяжелых боев. Солдат-фронтовик, чувства которого давно притупились под заградительным огнем артиллерии. Мужчина, разучившийся плакать при виде боевых товарищей, умирающих рядом с ним в грязи окопа. Когда я посмотрел на розу, то увидел, что мои руки невольно задрожали. Жар и озноб пробежали по телу, на глаза навернулись слезы.

Я думал о далеком фронте. Думал о солдатах моей роты. Думал о мертвых товарищах, оставшихся на полях далеко за Бугом. Здесь, в Германии, жизнь воспринималась по-другому.

Я возьму эту розу с собой, когда вернусь в Россию, вернусь на Восточный фронт. Каждый раз, когда всплывет большой вопрос – зачем? – она наверняка позволит мне на него ответить. У меня пока нет сына, который будет носить мою фамилию, но я мысленно представляю себе его взъерошенные светлые волосы и огромные доверчивые глаза, они напомнят мне о солдатском долге, который я должен выполнить до самого конца.

Глава 5
Россия, 1942–1943 годы

Вторая зима в России

Ганс Шойфлер

Майора фон Лаухерта направили на полковые командные курсы. Капитан фон Кёссель стал исполняющим обязанности командира 1-го батальона. Майор фон Юнгенфельд принял командование 49-м истребительным противотанковым дивизионом.

Снова пошел снег. Мы очень внимательно слушали армейские сводки об ожесточенных боях на юге. Мы беспокоились о наших боевых товарищах в Сталинграде, на Кавказе и на Дону. Господи, избави их от зимы, которую нам довелось пережить в прошлом году!

Мы были на коротком поводке во всем, что касалось топлива, боеприпасов и подкреплений; само собой разумеется, все направлялось в полевые и танковые армии, наступавшие на юге. В нашей ремонтной роте проявляли чудеса изобретательности и организаторского таланта, чтобы собрать и починить наших простреленных и изношенных ветеранов. Они воистину творили чудеса. Но, несмотря на все это, танками удалось укомплектовать не более роты. Эту танковую роту разместили на позициях в полной боевой готовности, к западу от Мценска. Две другие роты сосредоточили в Орле и готовили в качестве пехотинцев. Для танкистов наступила темная глубокая ночь.

Два мотопехотных полка были переформированы в панцер-гренадерские (моторизованные) полки. Ходили слухи, что нас отведут с фронта для переформирования и преобразования. К тому времени мы уже успели привыкнуть к району, в котором находились. В местах постоя все местные жители были известны нам по именам, как и их заботы и проблемы. Мы настолько сблизились, что могли довольно хорошо понимать друг друга. Нужно отметить, что тарабарское наречие, на котором мы говорили, этот фронтовой русский, было смесью всех мировых языков. Потрясающим в нем было то, что венгр понимал его не хуже итальянца, русский не хуже немца. Главную роль во всем этом лексиконе играло слово «капут».

Наш образ жизни, наши взгляды и наше восприятие диктовались уникальностью ситуации и, по-видимому, были далеки от шаблонных буржуазных взглядов. Мы ни о чем серьезно не задумывались. И в глазах «новичков» из Германии, должно быть, выглядели чудаками.

Самая длинная ночь

Рудольф Мекль, ефрейтор 2-й роты 35-го танкового полка

Нас было 13 человек. Нас отправили из Швайнфурта на фронт в составе так называемой маршевой роты. Три недели мы ехали в теплушке по маршруту Лисса – Орша – Рославль – Брянск в Орел. Мы прибыли туда в ноябре 1942 года. Когда мы приехали в Рославль, вокзал горел – своеобразный торжественный прием специально для нас. Партизанская война заставляла призывать на фронт даже 18-летних.

Я не знал, кто отвечал за распределение нашей группы ефрейторов, кандидатов в офицеры. Однако действовали по старой поговорке, стараясь отделить зерна от плевел. В данном случае зерна направляли в 36-й танковый полк; плевелы – в 35-й танковый полк. И 13 из нас сочли плевелами. Среди худших был 18-летний ефрейтор Рудольф Мекль. Когда командир нашего транспорта подробно доложил о группе капитану фон Кёсселю, одному из наших новых богов и повелителей, первый вопрос был:

– Ефрейтор Мекль, где ваша служебная характеристика?

Роты, которым было нечего делать, находились в Орле. Их разместили в некоем подобии гарнизона, пока на фронте в районе Мценска было тихо. В батальоне оставалось всего несколько Pz III, горстка Pz IV и 2 кое-как собранных по частям T-34. Поскольку этих танков едва хватало, чтобы оснастить одну-единственную роту, пришли к мысли расположить боеспособную роту в деревне Овчух, юго-западнее Мценска, а остальную часть батальона держать в черном теле, причем буквально, поскольку ни отопления, ни освещения, не считая скудного света коптилок Гинденбурга, в квартирах не было. Ротой резерва первой очереди командовал обер-лейтенант Кёнигсфельд, и это была 4-я рота. Хотя я был во 2-й роте, меня для боевого крещения на фронте направили в роту резерва первой очереди. Рота располагалась в дефиле. В крутых склонах прорыли тоннели, где находились танки, по четыре или по пять, один за другим. Эти парковки были полностью защищены от бомб, и, несмотря на это… нет, подробнее об этом позже.

Мы несли караул, доставляли почту, несли караул, кололи дрова, снова несли караул. Я никогда не мог понять, чем занимались старшие по званию. Неся караул, мы обматывали обувь соломой и надевали бесформенные овчинные тулупы. В таком виде мы становились практически не способны двигаться и вследствие этого несли службу в карауле, лишь иногда сходя с места. Это была странная картина: в тихой зимней деревне толстые маленькие мужчины, стоящие как столбы с автоматами… несгибаемые, словно щипцы для колки орехов, один за другим, на разных уровнях узкого прохода. Охранение, разумеется, выставлялось и ночью, но только вверху на краю дефиле, так чтобы заметить приближение партизан, которые, кстати, так никогда и не пришли. В то время они всячески старались избегать мест, где можно было услышать лай автоматов и вой снарядов артиллерии. Эти ночные караулы под дремотным лунным светом и в блеске снега навсегда врезались в мою память. В Германии ничего сравнимого с зимней русской ночью нет. Однажды я даже видел волка. Я не описываю то время, когда меня послали в пехотный батальон на линию фронта, чтобы набраться «опыта». В любом случае я понял, что пехотинцам в окопах гораздо некомфортнее, чем нам, танкистам, в наших милых избах. Крыс порой невозможно было отпугнуть даже выстрелом из пистолета.

Наконец наступил день, когда удерживавшийся венграми фронт на Дону рухнул и все войска, начиная от Воронежа, начали отход к Курску[75]75
  Рухнул также фронт 2-й немецкой группы севернее позиций 2-й венгерской армии, а немного ранее на Дону южнее фронта, занимаемого венграми, были сокрушены 8-я итальянская и 3-я румынская армии. (Примеч. ред.)


[Закрыть]. Нас подняли по тревоге, в результате танки впервые вывели из их «мышиных нор». Ничто так не вредит танку, как многомесячное стояние без возможности хотя бы прогреть мотор. Другими словами, потребовались часы, чтобы вывести из тоннелей стальные чудовища и запустить их. Первый танк был уже снаружи, когда третий загорелся. Виной была свеча, капля топлива и море идиотизма, порой присущего солдатам, даже если они – старшие унтер-офицеры. Сначала прозвучал взрыв, не причинивший вреда тоннелю, но стоивший жизни нескольким солдатам. Наконец унтер-офицеру, несмотря на жар, дым и страх, удалось вывести танк.

Поскольку я в то время был болен, а мой указательный палец плотно забинтован, меня отправили в обоз. На дороге в гололед прицеп врезался в приближающееся транспортное средство и скатился в кювет. В результате ошибки, произошедшей ночью на одинокой дороге, пострадали несколько солдат.

Затем нас погрузили в эшелон, отправляющийся в Орел. Капитан Эссер командовал своей ротой. Я все еще вижу, что этот удивительно элегантный офицер стоит перед нашим строем, и слышу, как он с исключительным спокойствием говорит:

– Во время движения по железной дороге моторы не глушить, поскольку разгрузка, возможно, будет производиться по пандусам.

Для других это, вероятнее всего, ничего не значило, но для меня стало сигналом начала боевых действий.

Хотя мы не открывали огонь с железнодорожных платформ, нас с исключительно высокой скоростью доставили в город Щигры к востоку от Курска на помощь оборонявшимся там войскам. Небольшие боевые группы, все еще достаточно сильные, но абсолютно измученные, с боями отступали на запад. Многие из них уже испытали на себе, что такое прорыв армады русских танков.

Меня с моим забинтованным пальцем назначили вестовым на командный пункт дивизии. Я сидел в здании русской школы среди «посланников» из других рот и батальонов. Было уже темно, когда дверь широко распахнулась и в затхлую комнатенку заглянуло покрытое сажей лицо. Я пережил ужасный шок, поскольку лицо было измазано, словно у персонажа из детских книжек, но принадлежало оно элегантному капитану Эссеру:

– Ты знаешь K.? – И прежде чем я успел ответить, он продолжил: – Он мертв.

Ефрейтор К. – единственный сын богатых родителей, обожаемый и избалованный, – и, несмотря на юность, красноречивый и умудренный опытом молодой человек родом с берегов Рейна, живший в Мюнхене, – неужели он погиб в 18 лет? Говорили, его застрелил русский снайпер, когда он ехал на своем мотоцикле. К. был единственным погибшим в Щиграх на нашей памяти. В этой практически безнадежной ситуации нас спасла одна из тех захваченных увечных тридцатьчетверок. Под ее огнем ветераны смогли вынести тело.

Мы положили окоченевшее тело мертвого товарища на низкий прицеп. Поскольку больше сесть было негде, мы уселись на него и в снежный буран двинулись в Курск, пробираясь между транспортными средствами всех видов. Когда у одного из солдат побелели уши, другой без суеты снял перчатки и растирал уши товарища до тех пор, пока те снова не согрелись. Когда он попытался снова надеть перчатки, побелели его пальцы. Неудивительно… У нас не было зимней верхней одежды, не было валенок, лишь тонкие шинели германского образца и сапоги с шипами на подошвах. Снежный буран не щадил нас, несчастных, сидевших на открытом прицепе[76]76
  Зимой 1942/43 г., в отличие от зимы 1941/42 г., немецкие солдаты были снабжены теплым обмундированием. (Примеч. ред.)


[Закрыть].

В Курске у нас было достаточно времени, чтобы достойно воздать последние почести нашему погибшему товарищу, похоронив его на военном кладбище. После этого я почти понял русских. Я снова сидел в штабе дивизии со своим забинтованным указательным пальцем. К тому времени повязка почернела. Я сидел там всю ночь и утро. Под конец остался один. Никто мне больше ничего не приказывал, поэтому я сидел и скучал. Курск уже был весь охвачен огнем; бешеная канонада создавала звуковой фон печальной картины. Мало-помалу мне становилось страшно. В конце концов, любому 18-летнему на войне временами становится страшно. И вновь дверь широко распахнулась. На пороге стоял юный унтер-офицер, отвечавший за вестовых. Он пристально посмотрел на меня и невозмутимо произнес:

– Что ты здесь делаешь? Твои парни уже разбежались во все стороны.

Затем он сел на свой тяжелогруженый мотоцикл и умчался.

Сначала я вскочил. Затем зашагал, переходя на бег, к батальонному командному пункту. Дорога через горящий город была неблизкой, и людей на улицах уже не было. А когда услышал канонаду совершенно с другой стороны, чем прежде, я побежал изо всех сил. У меня не было даже пистолета, только перочинный нож и ложка.

Добежав до места, я увидел, как отъезжал последний грузовик батальона. Меня ждали, но в конце концов старший сержант роты решил, что я уехал с дивизией, и они тоже поехали. Мне повезло, что товарищи, сидевшие в грузовике сзади, увидели, как я бегу.

Эта самая длинная ночь в моей жизни закончилась в Льгове, последнем месте моего пребывания в обозе с забинтованным указательным пальцем. Мы получили самоходные артиллерийские установки с 75-мм орудиями, хотя и открытые сверху и сзади[77]77
  Вероятнее всего, это были противотанковые САУ «Мардер» («Куница») I или II на базе шасси Pz II или чешского легкого танка Pz.Kpfw. 38(t). (Примеч. пер.)


[Закрыть]. Ефрейтор Мекль вернулся в свою 2-ю роту, которой командовал незабвенный обер-лейтенант Буркхардт. Я забрался на борт самоходной артиллерийской установки командира взвода лейтенанта Кремера, и война началась во всей полноте, как я и ожидал.

Битва за Курск

Генерал-майор Шнайдер, командир 4-й танковой дивизии

Льгов, 22 февраля 1943 года. После обрушения Воронежского выступа в линии фронта образовалась огромная брешь между правым флангом 2-й армии и Харьковом. 4-я танковая дивизия, находившаяся на полпути отхода с передовой для пополнения, была срочно переброшена по железной дороге в Щигры и получила боевую задачу сдержать русских, чтобы остатки 2-й армии могли избежать полного разгрома.

Дивизии следовало овладеть искусством ведения боевых действий в чрезвычайно трудных, часто критических ситуациях. Батальоны вступали в бой сразу после прибытия по железной дороге. Сначала нам необходимо было создать плацдарм вокруг нашей станции выгрузки.

Затем нам требовалось восстановить некое подобие порядка в хаосе, который царил в Щиграх, и создать оборонительную позицию против наступавших широким фронтом русских. Мы сдерживали врага в течение 5 дней и не позволили обойти себя с флангов.

За это время более 10 тысяч немецких солдат небольшими группами отступили через наши оборонительные рубежи. Они погрузились в эшелоны в Щиграх и были эвакуированы на запад. За это самое время русские уже беспрепятственно прошли на запад справа и слева от нас. Угроза окружения нарастала. Приказ отступать поступил своевременно. После короткого контрудара все наши части отошли с мест потенциального окружения. Отступая с боями, мы шаг за шагом отходили в направлении Курска, где повторилась та же ситуация.

Поскольку все более или менее неорганизованно отходили на запад – вокруг нас, по соседству с нами и позади нас, – мы расположились полукругом вокруг Курска, проводя немедленные контратаки и сдерживая авангардные подразделения врага, давая возможность остальным нашим частям, отступавшим с фронта под Воронежем, отойти к укрепленному району в городе Обоянь, обороняемому, в частности, батальоном нашей дивизии. Пополнив там запасы, они могли без перерыва продолжать отход на запад[78]78
  В ходе Воронежско-Касторненской операции советских войск Воронежского и левого крыла Брянского фронта (24 января – 2 февраля 1943 г.) было разгромлено 11 пехотных дивизий врага, остатки которых прорвались на запад. (Примеч. ред.)


[Закрыть].

Решающее сражение за Курск, город с 80-тысячным населением, разворачивалось драматически. В течение 24 часов я не знал, будет ли окружена дивизия и придется сражаться до последнего солдата или нам, как и прежде, удастся сдержать врага и отступить в последний момент. Многократно превосходящий[79]79
  На самом деле превосходство в живой силе у советских войск 60-й армии, бравшей Курск, было не столь большим. (Примеч. ред.)


[Закрыть] противник окружил город примерно на 80 процентов, когда пришел спасительный приказ оставить Курск и создать новую линию обороны к западу от города. Благодаря героизму и ратному мастерству солдат дивизия, понеся минимальные потери, с боями вырвалась из неминуемого окружения, нанеся врагу большие потери. Несколько расположенных у склада боеприпасов 2-й немецкой полевой армии артиллерийских батарей за последние 24 часа из всех стволов выпустили 9500 снарядов. Наши пушки вновь прекрасно себя зарекомендовали. Ни одного отказа при стрельбе, несмотря на громадную нагрузку. Наступление русских дивизий застопорилось. Нам удалось здесь выиграть время (Курск был взят Красной армией 8 февраля) и еще больше времени, очень важного времени, на пути между Курском и Льговом.

Мы удерживали Льгов, левофланговый бастион 2-й полевой армии, в течение 10 дней. В нашем непосредственном тылу 2-я полевая армия создала новую линию обороны, в результате удалось загодя добиться некоторой стабилизации. Пользуясь своей мобильностью, мы снова и снова атаковали русских повсюду, где они отваживались слишком далеко продвинуться вперед. Накануне днем только что подтянутая русская бригада была уничтожена внезапной атакой в районе сосредоточения. Ту атаку проводил мотоциклетный пехотный батальон; эффективную поддержку ему оказали две батареи штурмовых орудий и танковая рота. Сегодня остатки русской бригады вынуждены были отступить под сосредоточенным артиллерийским огнем.

Для 4-й танковой дивизии маневренная оборона была в новинку. Психологическая нагрузка на бойцов и командный состав была чрезвычайно велика. Несмотря на это, люди справились с ней хорошо.

На протяжении последних 10 дней из тыла на линию фронта нам поступали ценные подкрепления в виде войсковых подразделений и вооружения. Дивизию поддержали дивизион длинноствольных самоходных штурмовых орудий и новый армейский зенитный дивизион. Кёссель получил пять танков Pz IV с длинноствольными (длиной 43 или 48 калибров. – Ред.) орудиями; кроме того, Юнгенфельд получил 27 75-мм самоходных противотанковых орудий. (Отличное 75-мм противотанковое орудие Pak 40/KwK 40 было тем оружием, которое давало возможность поражать танки Т-34 и КВ с дальней дистанции.) Еще 16 танков Pz IV должны были скоро прибыть. В дополнение мы получили 100 полностью гусеничных транспортных автомобилей (на основе шасси грузовиков). Они были особенно хороши для мотоциклистов и стрелков.

Потери, понесенные в порой ожесточенных боях, были болезненны, но оставались в пределах терпимых. В то время, когда я вместе с сильными подразделениями дивизии пошел вперед на выручку окруженной боевой группы на 60 километров в тыл врага на восток, противник начал наступление на Курск. Натиск русских был настолько силен, что танкистскую «пехотную» роту, которую прежде старались поберечь, пришлось задействовать в бою, чтобы залатать дыры. В этом бою были убиты превосходный капитан Кёнигсфельд и 6 его унтер-офицеров. Это была болезненная потеря для дивизии.

Кёсселю и Эссеру, несмотря на немногочисленность их танков, удалось провести ряд успешных атак. Они успешно сражались с тридцатьчетверками, подбив 5 танков. К счастью, новые широкие зимние гусеницы наших танков хорошо шли по глубокому снегу.

В ближайшем будущем, вероятно, мы сможем вести более маневренную войну. Я получил заверения, что 4-я танковая дивизия находится в списке танковых дивизий, которые на протяжении весны будут переоснащены новым вооружением и таким образом получат возможность снова вступить в бой в полную силу.

Внедрение нового вооружения идет быстрыми темпами. Солдаты дивизии быстро пришли в себя от потрясения, вызванного Сталинградом. У нас снова есть мощный танковый батальон, и мы способны вести оборонительные бои. Благодаря проведенным контратакам бойцы восстановили уверенность в себе.

К северу от нас, в районе Севска, казалось, разверзся ад. Соответственно, нас погрузили в эшелоны и 5 марта через Бахмач – Гомель направили в Новгород-Северский. 9 марта дивизия развернулась широким фронтом для атаки наступающих на запад частей Красной армии.