Электронная библиотека » Гарет Паттерсон » » онлайн чтение - страница 2

Текст книги "Львы в наследство"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 21:27


Автор книги: Гарет Паттерсон


Жанр: Природа и животные, Дом и Семья


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Я сказал Джорджу, что первым охватившим меня в тот момент чувством был не страх, а гнев – какая муха его укусила, с чего он так странно себя ведет? Лев, которого я очень хорошо знал и не боялся, несся на меня с намерением покалечить или убить, и я вскинул ружье. Когда между нами оставалось каких-нибудь двадцать ярдов, я выстрелил в воздух, моля Бога, чтобы хоть это заставило его отступить. Темный подпрыгнул, кинулся к невысоким кустам акации и с хриплым ревом исчез в их гуще.

Я не утаил от Джорджа, как был напуган этой неожиданной агрессивностью Темного и как долго не мог найти ей объяснение. Обычно львы боятся людей, и если пеший человек не заметил льва, он и не покажется, предпочитая оставаться скрытым от чужих глаз. Темный повел себя совсем иначе. Я был от него далеко, не видел его и двигался в противоположном ему направлении. Впрочем, я знал, что какое-то объяснение такому поведению должно быть.

Описав этот случай Джорджу, я вздрогнул от неожиданной мысли – вот она, возможная разгадка! Темный увидел во мне либо хищника-соперника вроде леопарда, либо самца-соперника, вторгшегося на его территорию. А что? При моей симпатии ко львам вполне возможно, что Темный принимал меня за одного из своих собратьев. А вдруг львы видят не только глазами, но и душой и воспринимают меня не как человека, а как львиный дух, облаченный в человеческую плоть? Вот какие вопросы всплыли на той памятной первой встрече с Джорджем.

В ответ на мой рассказ Джордж поведал о своих приключениях, говоривших в пользу вышеупомянутой гипотезы. Не странно ли, например, что львы-потомки его питомцев во втором и третьем поколении, – проведя многие месяцы среди дикой природы, неожиданно являются к нему в лагерь показать свое потомство? Ведь так же происходит и в прайдах – когда львята достигают примерно двух месяцев, мамаша приводит их показать остальным членам прайда.

Первая встреча с Джорджем укрепила во мне веру в существование особых отношений между львом и человеком, о которой я никому прежде не рассказывал. Я говорил, а Джордж милостиво и понимающе кивал. Возможно, он тоже долго страдал от отсутствия собеседника, которому можно было бы откровенно, без опаски, поверить все свои размышления и чувства.

За три дня, прожитых в «Кампи-иа-Симба», мы с Джорджем горячо обсуждали другие ситуации и события, которые упрочивали нашу неколебимую веру во львов и львиный мир. Я, в свою очередь, подумал, что эта встреча была одним из тех редких случаев, когда Джордж поверил, что кто-то искренне разделяет его сопереживание львам. Так возникло наше братство по духу!

В последний вечер, что мы провели вместе, Джордж рассказал, как бы ему хотелось возобновить работы по подготовке львов к возвращению на волю – проект, на который властями был наложен запрет в течение восьми долгих лет. Как раз ко времени нашего визита Департамент охраны природы дал наконец на это разрешение. Уже ночью Джордж предложил мне, по завершении книги, вернуться в Кору и помочь ему в работе над проектом.

– Мне-то уж пора на покой, Гарет, – добавил он, а в глазах его сверкали огоньки. Я чувствовал, что ему хотелось бы узнать обо мне как можно больше, а мне, в свою очередь, ничего так не хотелось, как глубже проникнуть в его чувства, лучше понять, во что он верит.

Мы затронули вопрос, сколь вероятным будет для меня получение разрешения на работу, но решили пока не заострять на этом внимания, ибо я чувствовал, что Джорджу, прежде чем принять окончательное решение, нужно самому убедиться в моем искусстве отношений со львами. Он предложил, чтобы я по прошествии какого-то времени вернулся в Кору и посмотрел, как будут развиваться события.

Глава вторая. СКОРБНАЯ ЖАТВА

В августе 1988 года я снова приехал в Кению и стал свидетелем кризиса, охватившего дикую природу. Я возвращался к Джорджу в Кору как раз тогда, когда сомалийские бандиты особенно свирепствовали по всей Кении, истребляя слонов целыми стадами, в результате чего их поголовье сократилось до невиданного прежде уровня. Природоохранные организации и правительство были всерьез обеспокоены этими непрекращающимися нападениями.

Прибыв в Найроби, я остановился у своих друзей – четы Джо и Симоны Чеффинг, которые с успехом занимались тем, что возили гостей на сафари. Беседуя с Джо – в прошлом профессиональным охотником, свидетелем перемен, достижения страной независимости и введения в 70 – е годы запрета на его профессию, – я чувствовал, как переполняло его негодование из-за того, что сомалийцы превратили национальный парк Цаво в самую настоящую бойню. Джо, как и многие другие гиды, устраивавшие сафари, был шокирован уроном, наносимым вооруженными бандами. Происходило не просто истребление наследия дикой природы, но и сильнейшее давление на правительство страны. За прошедшие шесть месяцев в национальном парке Цаво было уничтожено свыше шестисот слонов и, как предполагают, осиротело около трехсот детенышей – беззащитные и растерянные, они легко становятся добычей львов и гиен. Устроители сафари и борцы за защиту природы говорили о целых кладбищах слоновьих скелетов, лишенных бивней, по обочинам грязных дорог Цаво – эти факты заставляли предположить, что в кровавом преступлении серьезно замешаны чиновники администрации парка: кто же еще мог получить такой легкий доступ сюда?!

За семнадцать лет поголовье слонов Цаво сократилось с 17487 голов до 4337, то есть на три четверти. Шифта – так кенийцы называют сомалийских бандитов и браконьеров – устраивала засады у водопоев или вслепую стреляла по стадам; так что трагедия, переживаемая этими животными, сопоставима с почти полным истреблением североамериканских бизонов или варварским промыслом китов в Мировом океане. Кроме того, во всем этом был политический оттенок сомалийцы не собирались отступаться от претензий на исторические земли северо-восточной Кении. Они по-прежнему убеждены, что произвольно прочерченные по карте Африки в колониальную эпоху границы отрезали их от законных территорий и проживающих там соотечественников. Некоторые кенийцы смиренно соглашаются с этим, но люди племени боран рассуждают иначе и готовы поведать вам о том, сколь хитроумным способом сомалийцы оттяпали у кенийцев их исконные земли.

Много лет назад, гласит история, рассказанная людьми из племени боран, некий сомалиец, умирая от жажды, перешел границу Кении и попросил разрешения напиться из источника. Отказать ему, разумеется, не могли; набравшись сил, он спросил, можно ли ему привести сюда жену; потом – можно ли пригнать верблюдов и прочий скот, и в этом ему тоже не было отказано; в конце концов он добился разрешения привести сюда всю семью и родню. В итоге сомалийцев стало столько, что они уже сами потребовали от племени боран покинуть исконные места его проживания. Отсюда, заключают люди из племени боран, – претензии сомалийцев на северо-восточную Кению.

Впрочем, сегодня сомалийцы со своим бандитизмом – больной вопрос не только для Кении. Буквально за несколько лет они проникли в Танзанию и достигли даже северного Мозамбика – это в тысяче миль от их родной земли, – истребляя на своем пути слонов.

Та же история приключилась и с черными носорогами. Из 3500 этих животных, обитавших когда-то в Кении, ныне осталось едва ли 600; почти все они живут на огражденных и защищаемых – пусть и недостаточно надежно – антибраконьерскими бригадами территориях, находящихся в частном владении. Рассказ Джо поверг меня в уныние – если уж такие знаменитые парки, как Цаво, находятся на осадном положении, то что же творится в Коре у Джорджа Адамсона? Если бандиты обнаглели до того, что бесчинствуют на землях, где развит туризм, то каков же должен быть ущерб, наносимый беззащитному и малопосещаемому заповеднику Кора? Уж там-то от слонов, должно быть, точно ничего не осталось: я слышал, что охране заповедника недостает и людей, и оружия, а поддержки от армии там тоже не получают.

Садясь в аэропорту «Уилсон»в легкий самолетик, летящий в Кору, я вспомнил слова Джо: «Берегись, Гарет. Одному Богу известно, что творится в Коре». Теперь мне предстояло разобраться в этом самому.

В течение часа пути, пролетая над пятью плотинами, перегораживающими реку Тана, я размышлял над тем, что принесет мой приезд в Кору. Я чувствовал, что, возвращаясь к Джорджу, я выполнял старинный африканский завет – почитай старших, учись на их жизненном примере и опыте. На деле все оказалось гораздо сложнее.

Но здесь позвольте небольшое отступление. На протяжении шестнадцати лет помощником Джорджа в работе был Тони Фитцджон. Тони приехал в Кору, когда ему было двадцать шесть, и оказался для Джорджа настоящим подарком судьбы. За несколько лет он стяжал себе славу истинного дикаря-аборигена, которого одни любили так же сильно, как другие ненавидели. Он выказывал бесстрашие в обращении со львами и к тому же был мастером на все руки: починенные им механизмы работали как часы, а старенькие машины еще как бегали по африканским дорогам. У него был собственный план подготовки диких животных к возвращению в родную стихию: не меньшую страсть, чем Джордж ко львам, Тони питал к леопардам и достиг с этими ведущими уединенный образ жизни кошками такого же взаимопонимания, как его коллеги со своими питомцами. Сотрудничество Тони с Джорджем было бесценным, но вот беда: по-видимому, из-за нелепого стечения обстоятельств путь в Кору ему был закрыт. Что-то он там не поделил с местными властями. Подробностей я не знаю, да и не выпытывал, но в самолете со мной была сподвижница Тони – эффектная темноволосая американка Ким Эллис, которая возвращалась в Кору, чтобы обсудить с Джорджем кое-какие вопросы их с Тони переезда в Танзанию: они решили заняться изучением жизни диких собак на этой сопредельной с Кенией территории. Когда Ким прощалась с Тони на гудронной взлетной полосе, я почти физически ощущал окутавшие это прощание печаль и горечь.

Юный Дейв Ситон бесстрашно вел самолет в направлении Коры, а Ким Эллис показывала мне местные достопримечательности.

– Прямо по курсу скалы Коры, минут через десять будем на месте! – сказала она, указав на две видневшиеся вдали обнажившиеся скалы.

Вскоре мы полетели над каменистой долиной, лежавшей между ярко освещенными солнцем скалами-близнецами, и, снизившись, двинулись к лагерю уже на бреющем полете. И тут я убедился, что Дейв – прирожденный пилот: он управлял самолетом так, будто тот был частью его собственного тела. Глядя на его юное лицо, трудно было в это поверить. С высоты птичьего полета крошечный лагерь казался особенно беззащитным среди огромных желто-коричневых просторов, занятых скалами и колючим кустарником.

Я обратил внимание Ким на иссохшую землю; она объяснила, что за прошлый сезон здесь выпало едва ли полтора дюйма осадков. Пейзаж, расстилавшийся под крылом самолета, был мне до боли знаком. До боли – потому что земля была очень похожа на ту, которая служила мне домом несколько предыдущих лет: на северо-востоке Тули, где зародилась моя тяга и страсть ко львам. Как и Кора, эти территории страдали от интенсивной пастьбы домашнего скота; отдельные люди чувствовали, что ущерб, нанесенный здешней природе, невосполним и в значительной мере вызван действиями человека: например, установка оград, препятствующих свободному передвижению диких животных, и так далее. К этому следует прибавить естественные циклы засушливых лет. Следует помнить, что засуха в Африке на протяжении веков служит природным регулятором, благодаря чему число животных стабилизируется на уровне, на котором их может прокормить собственная среда обитания. Но естественные циклы засушливых лет в сочетании с вмешательством человека, в частности с интенсивной пастьбой домашнего скота, вызывающей эрозию почвы, ведут к разрыву природной цепи, и дикая природа региона деградирует: появляется угроза опустынивания, снижения уровня грунтовых вод и изменения растительности; все происходит настолько быстро, что популяции диких животных не успевают адаптироваться. В упадок приходят все формы жизни. Когда мы пролетали над Корой на малой высоте, меня не покидала мысль, что эта беда не обошла стороной и здешние места.

Самолет мягко приземлился на посадочной полосе, выскобленной много лет назад братом Джорджа Теренсом на заросшей акацией коммифорой земле, – и вот мы уже трясемся в стареньком лендровере, который на будущие месяцы станет моим родным домом в Коре. Джордж и его работники вышли поприветствовать нас, а из хижин высунулись молодые любопытные лица белых посетителей.

«Кампи-иа-Симба», служивший Джорджу жилищем в течение девятнадцати лет, получил меткое название «зоопарк в заповеднике», причем за решеткой находятся люди, а крупные представители семейства кошачьих – снаружи. Высокий забор из проволоки окружает группу хижин с крышами из пальмовых листьев, стенами из мешковины и песчаными полами. С одной стороны находилась мастерская Джорджа, за ней шел аккуратный ряд хижин, где жили работники, а на переднем плане, по соседству со столовой, интерьер которой был украшен фотографиями Джорджа в молодые и старые годы со своими питомцами, размещалось хозяйство лагерного повара Хамисси. «Кухня» представляла собой небольшую хижину с постоянно зажженным очагом, окруженным армией закопченных котелков, горшков и сковородок. Лагерь изначально задумывался как базовый, простой и функциональный: здесь было все, в чем нуждался Джордж.

Во время последнего разговора я сказал Джорджу, что вернусь не позже чем через два месяца. Так оно и вышло: закончив книгу, я вернулся к нему именно через два месяца, почти что день в день. Джордж, одетый, как всегда, в зеленые шорты и обутый в кожаные сандалии, обрадовался моему появлению, но еще больше, кажется, удивился, что я так пунктуально выполнил свое обещание.

Когда я прошлый раз покидал Кору, там – как, наверно, и положено – была всего-навсего пара-тройка посетителей и Джорджу не приходилось особенно напрягаться; но в этот раз, переступив порог хижины-столовой, я вздрогнул, увидев столько разношерстного люда. Кого тут только не было! Англичанин из Уортинга, торгующий подержанными машинами, чернокожая американка, странствующая по всей Африке в поисках своих корней, и множество других. Я чувствовал, что иные посетители смотрят друг на друга настороженно, чуть ли не враждебно – очевидно, они ревновали друг друга к Джорджу, сновавшему между ними.

Я понял также, что напряженное состояние хозяина вызвано не только множеством гостей: его встревожили новости об активизации в Кении сомалийских банд, истребляющих слонов. Возможно, он, посвятивший целую жизнь защите дикой флоры и фауны, почувствовал тщетность своих усилий: происходящие в Африке перемены ставят под удар будущее природы и грозят истребить последние крохи ее.

На второй же день пребывания в Коре я увидел результаты насилия, порожденного человеческой жадностью. В первый вечер Джордж рассказал мне о браконьерстве, свирепствующем на территории Коры. Просочившиеся сюда сомалийские бандиты, которые дезертировали с охватившей их страну гражданской войны и избрали ничуть не менее грязное, зато куда более доходное ремесло – браконьерскую охоту за слоновой костью, недавно застрелили двух слонов.

На следующий день я и еще четверо гостей лагеря, в сопровождении двух егерей – Мохаммеда и Абди, удостоившегося у Джорджа прозвища Львиного юноши, отправились посмотреть на «работу» браконьеров. Далеко ехать не пришлось: место преступления находилось как раз позади посадочной полосы, на которую мы только вчера приземлились, и было скрыто от глаз густыми зарослями.

Мы вышли из машины и двинулись гуськом сквозь колючий кустарник. Я знал, что там впереди, и у меня заранее сжималось сердце. Мертвый слон – это я понял еще в Ботсване, когда был свидетелем страшного зрелища, – воплощение гибели самой жизни. Все, что присуще слону – ум, необыкновенное чувство семьи и собственного достоинства, – все исчезает, едва только его настигают браконьерские пули и умное животное, превращаясь в серую бесформенную массу, неуклюже валится на землю.

Когда мы приблизились к месту трагедии, Мохаммед, искушенный в науке жизни среди дикой природы, схватил камень: уж он-то знал, что трупы могут привлечь внимание хищников, таких, как львы и гиены. Неожиданно среди кустов открылся просвет, и глазам предстало жуткое зрелище: перед нами лежали две жалкие серые кучи, засиженные стервятниками, – все, что осталось от самки с детенышем, причем слонихе было каких-нибудь семь лет от роду. Из мертвых тел уже вытекли животворные соки: поработало солнце – и остались только обтянутые кожей скелеты. Судя по всему, падение слонихи на землю было резким – передние ноги раскинулись, тело подалось вперед и грудная клетка глубоко вошла в каменистую почву, а задние ноги оказались подогнуты так, будто пуля настигла ее в момент предсмертной молитвы. Кровь и соки организма вытекали медленно и тут же застывали. Тела матери и детеныша лежали всего в каких-нибудь девяти футах друг от друга, как если бы они и после смерти безнадежно стремились быть вместе. Пройдет еще какое-то время, и их желание исполнится: два круга смертного тлена достигнут друг друга и сольются. И в смерти мать и дитя, безвременно ушедшие в небытие, соединятся, как неразлучны были и при жизни, подумал я.

Один я из всей компании осмелился подойти поближе – меня не пугали запах тлена и вид копошащихся личинок. Но зрелище гибели слонов, всякий раз опустошая мою душу, возбуждало скорбные чувства – слишком часто мне приходилось их испытывать! Судя по следам на каменистой почве, да и по самой сцене, было ясно, что бандитам удалось подойти вплотную, будучи не замеченными ни слонихой, ни детенышем, отдыхавшими в тени низкорослых деревьев от полуденного зноя. Тихо подкравшись, бандиты тщательно навели свое оружие – «G – 3» или «АК – 47», – созданное человеком для истребления человека, как говорил Джордж, и разрядили обоймы…

Очевидно, мучиться животным не пришлось: они пали там, где стояли, свинец поразил их могучие тела в упор, и дух отлетел едва ли не ранее, чем звук выстрела достиг их ушей.

Трагедия произошла каких-нибудь пять дней назад. Я обошел распростертые на земле тела; хоботы и головы были изувечены топорами, бивни вынуты; наверное, скоро они попадут в мастерскую к резчику, откуда выйдут в виде финтифлюшек и фигурок или будут распилены им на сотни кусочков для изготовления ожерелий и браслетов. Даже из крошечных бивней детеныша и то будут сделаны безделушки, призванные в далеких странах радовать глаз людей, для которых приобретение слоновой кости никак не ассоциируется с ужасом смерти и отвратительными грудами мяса, тлеющего в кустах Африки, – это лишь средство потешить свое тщеславие.

Я фотографировал эту жуткую сцену и думал: сколько еще осталось, прежде чем дикой природе настанет конец? Или мы уже перешли роковую черту, но еще не осознаем этого? Четверо посетителей лагеря, не в силах перенести запах тлена, наблюдали весь этот кошмар издали; Мохаммед и Абди искали следы браконьеров по периметру, так что я был один и никто мне не мешал. По правде говоря, при виде этой слишком типичной для Африки картины мне просто хотелось хоть немножко поскорбеть одному и не приступать сразу к обсуждению произошедшего.

Оранжевое солнце пробивалось сквозь колючий кустарник; пора было покидать место трагедии. Так не только я, но и гости Джорджа неожиданно стали невольными свидетелями ужасов, творившихся в последние годы жизни Адамсона в Африке. Я шел к машине, а меня не покидала боль, как будто там, в кустах, осталась моя пролитая кровь – кровь, которая роднит меня с африканской землей. Когда эта кровь истекает, из Африки исходит душа ее дикой природы.

Я чувствовал настроение других пассажиров. Образ мертвых слонов запечатлелся в их мозгу и непременно останется знаком горькой правды о сегодняшней африканской действительности, которая могла бы быть совершенно иной, если бы у каждого хватило сознания объединиться и скоординировать свои действия.

Вечером, когда мы подъехали к лагерю, я увидел, что из Найроби прилетели новые гости. Среди них были молодая пара из Австралии, странствующая по Африке, и врач из Австрии Андреас Мейерхольд – необыкновенный добряк, страстный поклонник Джорджа, много лет помогавший ему в работе в «Кампи-иа-Симба».

Но настроение в лагере царило безрадостное, и не только из-за увиденной мрачной сцены. На следующий день действительно произошел инцидент, который потряс всех, и хотя в тот вечер никто еще не представлял себе, что может случиться, обитатели и гости «Кампи-иа-Симба» находились во власти ощущения, будто несчастье уже произошло.

В этот вечер, ближе к ночи, в лагерь неожиданно заявились двенадцатилетняя львица по имени Гроу, другая по имени Одноглазая и их потомки – трехлетний самец и самка с четырьмя десятимесячными детенышами. Впоследствии я многое узнал об этих львах, которые живут в заповеднике своей естественной жизнью, но по каким-то соображениям периодически навещают Джорджа в «Кампи-иа-Симба». Все эти дикие львы-родичи тех, что Джордж пестовал на протяжении многих лет.

Гроу была дочерью львицы по имени Джиджи, которую привезли в Кору из питомника для осиротевших детенышей в Найроби в 1974 году. Джордж вырастил ее, а в августе 1977 года она встретилась с диким самцом, которого назвали Черныш. Через три с половиной месяца родились две сестрички – Гроу и Глоу. К несчастью, последняя, как многие из выпестованных Джорджем львов, погибла, отравленная сомалийцами, в 1984 году.

Ощущение неладного переросло в предчувствие опасности, когда Джордж вышел за ограду покормить львов. Впоследствии мне не раз приходилось видеть Джорджа среди львов и делить с ним ощущение близости к этим представителям семейства кошачьих, но данный эпизод остался единственным, когда ему реально угрожала опасность и дело чуть не кончилось трагедией. Ничего себе, хорошенькое начало жизни в Коре!

А случилось вот что. Джордж стоял, подзывая львов и бросая им куски мяса, и не заметил, как один из крупных детенышей, совершенно неожиданно, бросился к нему со спины. Я только и успел крикнуть: . – Джордж, обернись!

Львенок промчался мимо, и Джордж так и остался в неведении относительно намерений малыша поиграть. А малыш-то был ростом со взрослого леопарда и весом никак не менее сорока килограммов. Он не напал, но я испугался, что если бы проделки игрунчика застали Джорджа врасплох и он от неожиданности споткнулся бы и упал, то тогда произошла бы катастрофа: детеныши непременно накинулись бы на Джорджа, это их инстинктивная реакция на проявление чужой слабости! При мысли об этом я вздрогнул, И тут, как бы тоже охваченная беспокойством, Подошла Одноглазая с низко опущенной головой. Видно было, что ее тревожил вид человеческих фигур, прижавшихся изнутри к ограде. Она двигалась тяжелым шагом и вдруг рванулась вперед, недовольно ворча, и остановилась, как по команде, в полушаге от Джорджа, будто оценила ситуацию. Схватив кусок мяса с песчаной почвы, она бросилась в кусты и исчезла в ночной темноте.

Когда Джордж вернулся через крохотную дверь за спасительную ограду, у меня отлегло от сердца. Сцены, свидетелем которых я стал, продемонстрировали мне, каким самоконтролем, какой верой и силой обладал Джордж и как это помогало ему в работе со львами, но вместе с тем дали понять, как одно мгновение способно драматически изменить всю жизнь в Коре: если бы Джордж вдруг выказал слабость, или допустил просчет в оценке реакции львов на свои действия, или, по несчастью, свалился на землю на глазах у всего прайда – пиши пропало, насмарку работа всей жизни!

В эту ночь Джордж был необычно тихим. Он не рассказывал о приключениях, случавшихся на его жизненном пути, казался угнетенным и стремился отстраниться от множества людей, сидевших за столом и поглощавших суп, приготовленный пожилым поваром Хамисси. После ужина, когда все разошлись по своим хижинам, мы с Джорджем завели разговор о нашей общей любви – о львах и о гибели слонов. Поболтав немного, мы пожелали друг другу спокойной ночи, затем я вытащил из хижины раскладушку и разлегся под яркой восходящей луной, перебирая в уме впечатления сегодняшнего дня. Легкий ветерок шуршал пальмовыми листьями на крыше ближайшей хижины, и вскоре я заснул как убитый.

Несколько часов спустя меня разбудил доносившийся из темноты гулкий и резкий зов львов – питомцев Джорджа. Ближайший ко мне лев-это был, вероятнее всего, молодой самец Дэнис – находился в каких-нибудь двадцати пяти ярдах от места, где я спал, и его глубокий рык разносился по мирно спящему лагерю.

После этого, как только я засыпал, меня всякий раз будил зов бодрствующих львов. Около четырех утра я неожиданно услышал шум приближающейся машины. Луна по-прежнему светила ярко. Я подумал: появление машины в такую пору – обычно предвестник беды.

Я сел на своей раскладушке, а машина вырулила на стоянку за оградой лагеря, и до моего слуха донеслись встревоженные голоса. Через несколько минут из тьмы возник Мохаммед и сказал:

– Приехали из Департамента охраны природы. Шифта убила двух инспекторов, а третьего нашли раненным. Он в машине.

Сообщив эту новость мне, Мохаммед тут же отправился будить Джорджа. Теперь я понял, что послужило главной причиной тревожного состояния, пережитого мной прошлым вечером, и вновь почти физически ощутил его, когда услышал, как все произошло.

Накануне около восьми утра принадлежащий департаменту грузовик, в котором ехали местный охранник и три охотинспектора, двигался по направлению к небольшому, населенному преимущественно сомалийцами селению Бока на юго-восточной границе заповедника. Инспекторы не знали, что едут прямехонько в засаду сомалийской шифты. Град пуль из автоматического оружия – возможно, того самого, из которого были убиты слониха с детенышем, – прошил грузовик насквозь; водитель был мгновенно сражен пулями, пробившими лобовое стекло. Машина, потеряв управление, выскочила из колеи, сшибла несколько деревьев и, наткнувшись на камни, наконец остановилась. Бандиты продолжали поливать грузовик свинцовым дождем из двух тщательно скрытых точек; позже было установлено, что главной целью шифты было убить охранника, отличившегося в перехватах браконьерски добытой слоновой кости. Когда машина остановилась, в живых оставались только двое пассажиров: охранник, который, по счастью, остался невредим и удрал в кусты, и один из инспекторов. Но, видно, от судьбы не уйдешь: когда раздались последние выстрелы, пуля, рикошетом отлетев от кабины, задела инспектора. Раненный, но не смертельно, он лежал неподвижно – отчасти из-за шока, отчасти опасаясь, как бы бандиты не увидели, что он жив.

Потом все вокруг стало тихо. Какое-то время спустя инспектор открыл глаза и, по-прежнему лежа плашмя, попытался отыскать следы нападавших. Позже он укрылся в кустах; на его перепачканной землей форме выступила красная полоска от крови, вытекавшей из раны; так же, как охранник, он думал, что все, кроме него, перебиты.

Раненый инспектор оказался мужественным малым и, превозмогая боль – пуля засела у него в спине, – начал свой двадцатичасовой поход в направлении «Кампи-иа-Симба». Его подобрал другой патруль и доставил на место.

То, что буквально накануне к нам прилетел Андреас, оказалось подарком судьбы. Обернув вокруг пояса кикой – местную хлопчатую ткань, – Джордж пошел в хижину, где спал врач, и вскоре тот уже осматривал рану. Пуля вырвала кусок мяса размером с крупную монету. Когда Андреас сообщил инспектору, что он чудом избежал тяжелого увечья, тот, несмотря на страдания, почувствовал себя совершенно счастливым.

История с инспектором, равно как и сцена с Джорджем, происшедшая на глазах у всех и трагедия со слонами накрепко врезались в умы посетителей лагеря. Все это полностью развеяло миф, с которым многие из них приехали сюда, – миф об Африке как о спокойном райском месте, каковой ее воображают только те, кто никогда там не жил.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации