Текст книги "Купол на Кельме"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kupol-na-kelme-29489.jpg)
Автор книги: Георгий Гуревич
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Список мы составили. Но еще надо было достать все, что в нем значилось. Кое-что мы покупали, кое-что одалживали, карты получали в Геодезическом управлении, выверенные приборы – в Бюро проката, основное – на нашем складе.
Огромный склад занимал чуть ли не весь подвал института. Здесь хранилось снаряжение для экспедиций высокогорных, арктических, морских и сухопутных, для путешествий в пустыню, тундру, тайгу… Но, увы, и в нашем складе было не все, что хотелось. И много раз мы уходили с пустыми руками: в списке значится, а на полках нет.
Мы просили палатки с полом, которые более или менее спасают от комаров. На складе таких не нашлось. Пришлось выписать брезент и пол пришить самостоятельно. Мы просили легкие прорезиненные плащи – нам давали тяжелые брезентовые дождевики. Просили маленькие сапожки для Ирины, а Иван Антипович уговаривал нас взять 46-й размер.
Иван Антипович, заведующий складом, был знаменитостью в институте. Он работал здесь шестнадцать лет, наизусть знал каждую полку и десятки тысяч предметов, лежащих там.
Он хранил имущество бережно и любовно, даже слишком любовно. Хорошие вещи он не любил выпускать со склада, справедливо считая, что на складе вещь лежит в сохранности, а в дороге она портится.
– Новые спальные мешки? – ворчал он. – К чему? Я вам дам старые, совсем хорошие.
– Но в наряде написано «новые», – мягко возражала Ирина.
– В наряде напишут! Написать легко. А в старых кто будет спать? Я вам дам два новых, а четыре – бывших в употреблении.
– Нам обязательно нужно, у нас особо трудные условия.
– Не спорьте, девушка. Два новых я вам дам. А больше нет у меня. И рад бы, а нет. Хоть обыщите весь склад…
Тогда вмешивался я:
– Идемте, я покажу вам, Иван Антипович. Вероятно, вы забыли, где у вас лежат новые.
Обычно на склад мы ходили втроем: Ирина, я и кто-либо из студентов. Ребята носили вещи, Ирина отбирала и проверяла, а я производил разведку, угощая папиросами кладовщиков, грузчиков или шоферов, привозящих имущество, чтобы в нужный момент сказать: «Идемте, я покажу вам, Иван Антипович…»
Здесь, на складе, на моих глазах произошла любопытная встреча.
Ирина была в это время на складе, получала рыболовные снасти или фотопринадлежности, не помню, что именно, а мы с очередным шофером курили у бочки с песком.
Кто-то окликнул меня. Я обернулся и увидел Анатолия Тихонова, моего однокурсника, того, который учил Маринова морали.
– Здравствуй, Гордеев. Ты не видал здесь Ирину, помощницу Маринова?
Я сказал, что Ирина на складе, но Толя не пошел внутрь, а остался у дверей. Я понял все. Только влюбленный может спросить, где девушка, и ждать ее у дверей. Было время, я сам проделывал нечто подобное в скверике на Большой Полянке, надеясь поговорить с Ириной без свидетелей, откровенно. Напрасная надежда! Ни при свидетелях, ни наедине Ирина не сказала откровенно, что не любит меня.
Я не жаловал Толю Тихонова, но сейчас смотрел на него почти с сочувствием. Ох, уж эта Ирина! И Толя из-за нее страдает.
Наконец Ирина показалась у входа. Толя шагнул навстречу с протянутой рукой.
– Здравствуй, Анатолий, – ответила она и обошла его, как тумбу, стоящую на дороге.
Толя догнал ее:
– Слушай, Ира, нам нужно поговорить серьезно. Я не понимаю, в чем дело. Неужели ты обиделась за мое выступление? Но против Маринова выступил директор, мне нельзя ему противоречить. Мое мнение – пустяки, я мог только сделать красивый жест и испортил бы отношения с шефом. К чему сердиться? Все обошлось, экспедиция разрешена…
– Я не сержусь, – сказала Ирина, ускоряя шаг.
Толя вздохнул с облегчением:
– Вот видишь, поговорили – и уладилось. Зачем недомолвками портить жизнь. У нас есть возможность все лето провести вместе. Шеф тоже посылает меня на Югорский кряж. Ты безболезненно можешь перейти в нашу партию. Я оформлю это за двадцать минут.
– Нет, я не хочу переходить, – сухо сказала Ирина. – Работа у Маринова дает мне больше.
Толя побагровел и сжал кулаки.
– Ладно… – пробормотал он. – Больше дает! Понимаю! Но мы еще посмотрим, посмотрим!..
5Мы так старались закончить все дела заблаговременно, но спальных мешков еще не привезли, бухгалтерия не успевала оформлять счета, карты запоздали, за документами нам велели прийти через неделю.
В общем, половина дел осталась на самые последние дни.
Удостоверения, разрешения, наряды, командировочные, письма в райисполкомы и колхозы, доверенность для банков, аванс на дорогу – все это нужно было заполнить, заверить, подписать, поставить печати. Мы ворчали, но понимали, что иначе нельзя. Экспедиция должна была стоить примерно сто пять тысяч, а государственные деньги любят счет.
Маринов назначил отъезд на тридцать первое мая. Неплохо было бы выехать и раньше, но нас задерживали студенты. Весь май они сдавали экзамены, а вместо отдыха, в промежутках между экзаменами, помогали нам получать и упаковывать вещи.
Что и как положить? Об этом тоже надо было подумать. Мы брали с собой три мешка и десять вьючных чемоданов. Допустим, понадобился йод. В каком из десяти чемоданов искать? В списке инструментов молотки возле анероидов, но положите их рядом – и от анероидов останутся осколки. Аптечка не может лежать рядом с продуктами, иначе сахар пропахнет лекарствами. Гипосульфит должен быть при фотоаппаратах, но в фоточемодане нет места. А если вынуть оттуда альбом и краски? И куда положить? Мы же условились, что все письменные принадлежности лежат вместе. А спички обязательно врозь. Иначе может быть худо. Вдруг именно этот чемодан пропадет, утонет, потеряется, и тогда мы на все лето без огня.
Кабинет Маринова весь был завален свертками и пакетами. Ирина и Глеб укладывали – они были самыми аккуратными. Левушка писал списки, Николай ремонтировал петли и замки. То и дело слышались возгласы:
– Где пакля? Только что она была здесь!
– Куда записать леску?
– Товарищи, кто же взял паклю?.. Левка, слезь, ты сидишь на ней!
– А это какой чемодан: рыболовный или кухонный?
Чтобы не путать вещи, Николай намалевал на чемоданах номера. Он предложил даже нарисовать картинки: на одном рыбу, на другом костер и т. д. Но Маринов отсоветовал:
– И времени жалко и не нужно. Цвета легче распознавать, чем изображения. Пусть чемодан с посудой будет красный, рыболовный – голубой, фото-письменный – черный…
![](pic_3.jpg)
И наши чемоданы заиграли всеми цветами радуги. Позже это вызывало смех на вокзалах, но в тайге сэкономило нам много минут. Мы твердо помнили, что синий чемодан должен лежать на дне лодки, желтый – на нем, а красный – на носу, и его надо тащить к костру в первую очередь.
Отъезд приближался, а работы не убавлялось. У нас уже были билеты: кусочки картона с надписью «Москва – Югра». И я частенько поглядывал на них для бодрости, а то не верилось, что мы сумеем уехать.
Глеб сдавал общую геологию, Левушка – химию. Меня задерживал военкомат, никак не кончал оформление. Карты еще не прибыли, обещают тридцатого. Николай провалился по петрографии, должен пересдавать тридцать первого утром.
Мы уже выносили багаж на крыльцо, когда он прибежал, запыхавшись, и, ликуя, объявил: «Тройка!» Некогда было стыдить или сочувствовать. Я тут же послал его за грузовым такси. Мы прибыли на товарную станцию без пяти пять. Кладовщик сказал: вещи надо обшить, иначе он не примет.
До отхода поезда оставалось слишком мало времени, чтобы достать холст и обшить тринадцать мест. Я побежал к начальнику вокзала, получил разрешение взять весь багаж в вагон. Мы выстроили нашу радугу в зале ожидания. Пришла Ирина. Где билеты? У Маринова. Он еще не вернулся от шефа. Но ведь посадка начнется с минуты на минуту. Что же делать? Все равно без Маринова ехать нельзя.
Мы сидим на чемоданах: Ирина на желтом, я на голубом – и мучительно вспоминаем, что забыто. Кольца для бечевы? Нет, кольца уложили. Клещи тоже положили – это я хорошо помню. А не забыл ли я документы?
Я отчетливо вспоминаю, что вчера, когда я снимал пиджак, бумажник выпал у меня из кармана. Я поднял его и положил на стол. Наверное, он там и лежит. И я в своем воображении вижу комнату, письменный стол у окна. И вот входит Катя, смотрит на стол. «Что это? Кажется, Гриша оставил», – говорит она.
Торопливо шарю по карманам, в голове мысль: «Если забыл, ехать все равно поздно. Туда и обратно за час не успеешь».
Ага, вот они: в переднем кармане. Облегченно вздыхаю. В это время Левушка хватается за полевую сумку и что-то взволнованно ищет.
Посадка уже началась. В раскрытую дверь на перрон текут чемоданы, узлы, вещевые мешки, рюкзаки и баулы. Где же Маринов? А, наконец-то! Идет к нам, шагая через чужие пожитки. И на лице у него широченная улыбка.
– Кажется, едем, ребята, а?
Действительно, кажется, едем. Все остальное уже пустяки. Правда, проводник не пускает нас в вагон, говорит – слишком много вещей. У нас есть разрешение, а он ссылается на закон! Но рядом дежурный в красной шапке.
– Товарищ дежурный, помогите! Важная экспедиция…
Едем со всеми удобствами. У нас отдельное купе на 6 человек. Между полками можно сложить пока наше разноцветное хозяйство, кульки на столик, ружье в сетку. Окно открыто. Все свои, никто не боится сквозняков.
Сразу в купе врывается разноголосица: пыхтение паровоза, грохот багажных тележек, крики уезжающих и провожающих. У нашего окна целый кружок. Вокруг Николая и Глеба – девушки из общежития. Они заглядывают через окно в вагон, и на лицах у них откровенная зависть. Левушку провожают отец и мать. Отец сурово молчит, хмурится, так же как Левушка, и делает вид, что он совершенно спокоен. Мать вытирает глаза уголком платка и, всхлипывая, говорит Маринову:
– Извините, товарищ начальник, ведь он у нас один. Вы ему прикажите, чтобы одевался тепло. А то ведь молодо-зелено, щегольства ради пойдет грудь нараспашку, глядь, и прохватит. Еще велите, пусть пишет чаще. Ведь нам же беспокойно. В такую даль отпустили.
Отец тихонько одергивает ее.
– Довольно, мать, – говорит он баском, – взрослый человек, а ты оплакиваешь. Понимать надо – профессия такая! Не век у твоей юбки сидеть.
Левушка краснеет и сопит. Я снисходительно улыбаюсь, но вскоре наступает моя очередь. В вагоне появляется Катя. У нее почти благообразный вид: форменное платье, белый передник, на макушке бант, и только косы торчат, как рожки проказливого чертенка.
– Ах, как чудесно у вас! – восклицает она. – Я бы тоже поехала. Почему ты не возьмешь меня с собой, Гриша? Я обязательно буду геологом, это уже решено… А это тебе, – добавляет она и кладет на полку огромный пакет.
– Катя, что это, зачем?
– Это тебе на дорогу. Холодные котлетки, пироги, я сама пекла. Баночка варенья. Я знаю, что ты любишь вишневое. (Кажется, я тоже начинаю краснеть.) А это носовые платки. Здесь целая дюжина, тебе на все лето хватит. Но только не забывай менять. Ирина Осиповна, я попрошу вас, вы напоминайте Грише, а то он такой – сунет в карман и будет носить все лето, а потом отстирать нельзя.
– Катя, замолчи сейчас же, скверная девчонка!
– Пирогов много, – продолжает Катя, не смущаясь, – ты все не съешь, угости Ирину Осиповну. И товарищей тоже.
Кажется, все провожающие рассчитывают на товарищей. Столик у окна и полки завалены угощением. Каждый из нас получает запас на шестерых. Съесть этот ворох без риска для здоровья немыслимо.
– Провожающие, прошу очистить вагон!
Почему-то в последнюю минуту вспоминается самое важное. Все кричат наперебой, посылая последние напутствия. Но Катя моя молчит, задорные косички ее поникли. В руке она держит носовой платок, тринадцатый по счету. И только тут я вспоминаю, что она еще девочка-школьница, а бабушка стара и больна. Может быть, не следовало оставлять их в этом году.
– Не горюй, Катя, я привезу тебе живого медвежонка.
Катя оживляется.
– Только не очень большого, – просит она.
Звонко лязгает станционный колокол. Все вздрагивают.
– Прощайте, не забывайте, пишите!..
Легкий толчок. Плывет перрон, ярко освещенные желтые окна, руки, машущие платками, деревянный настил, бухающие вагоны.
Сразу же за вокзалом ночь. Ветер качает фонари, и тени скользят по шпалам. Уходят во тьму водокачки, стрелки, горы шлака и угля, склады, поворотные круги, кладбище ржавых паровозов. Я усаживаюсь поудобнее и чувствую себя удовлетворенным и счастливым.
Кажется, едем. Ну конечно, едем! В самом деле едем!
Едем в тайгу за вескими доказательствами. Как ни странно, мы всё собираемся доказывать. Ребята доказывают, что из них получатся геологи и не зря мы выбрали их троих. Я хочу доказать Ирине, что лучшего спутника в жизни ей не найти. А Маринов доказывает, что теория его верна, что директор института не зря рискнул, а остальные нападали на него напрасно. Вопрос поставлен, ответ осенью.
Кто из нас вернется с доказательством, а кто с грустно поникшей головой, жалуясь, что в жизни у него не сошлось с ответом?
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1Ночь.
Размашисто двигая «локтями», как бегун-марафонец, по темным полям бежит поджарый паровоз. Перед ним тьма, не городской серовато-желтый полусвет, а глухая, черная стена. Но, сам себе освещая дорогу, он уверенно продвигается вперед, только чуть пыхтит на подъеме и разбрасывает по хмурому небу горсти недолговечных искр.
За ним – гуськом вагоны. Желтые отсветы окон скользят по откосам насыпи, проваливаются в овраги, прыгают по кочкам. На некоторых окнах шторки с круглыми помпонами, и тень каждого помпона бежит по насыпям и выемкам до самого рассвета.
Второе окно в четвертом вагоне – наше. Все мы лежим на полках, укрытые серыми железнодорожными одеялами, и все одинаково покачиваемся в такт колесному рокоту и одновременно вздрагиваем, когда паровоз тормозит.
Я лежу на верхней полке, напротив меня – Глеб, Маринов внизу. А на второй нижней полке, наискось от меня, – Ирина. Она вся в тени, я вижу только кусок освещенной щеки. Но мне и не нужно видеть. Я знаю, что она здесь, рядом, и, лежа с закрытыми глазами, думаю о ней.
Неправда, что любовь проходит. Любовь похожа на молодую иву. Может быть, вы знаете, что ивы срезают через год после посадки; вместо свежего побега остается еле видный пенек, жалкий обрубок. Казалось бы, дереву конец. Но это только кажется. В пеньке, под корой, существуют скрытые почки, когда придет весна, они дадут новые побеги, и не один, а несколько – все более мощные, жизнеспособные, быстрорастущие. Я не думал об Ирине все годы на фронте. Она не провожала меня, не вспоминала с теплым чувством, не писала писем на полевую почту. Я считал, что она не имеет права на мои мысли. В часы затишья вспоминал о Катюше, о моей московской рабочей комнате, о столе с клеенкой, закапанной чернильными пятнами. С охотой я думал о Москве, старался представить простор Красной площади, причудливый силуэт Василия Блаженного на фоне вечернего неба, освещенного прожекторами, золотые стрелки на черном циферблате Спасской башни. Только раз я не выдержал характера и написал Ирине. Это было сразу после ранения. Мне очень захотелось теплого слова. Но я не послал письма, написал его и разорвал. Просить о сочувствии, о жалости, о любви, по-моему, унизительно. Я отменил любовь, вычеркнул ее, срезал под самый корень. Я был совершенно спокоен и не знал, что в сердце остались скрытые почки, готовые дать побеги, как только наступит весна.
Для меня весна пришла утром первого апреля. В окнах отражалось голубое небо. Из водосточных труб с грохотом вылетали сосульки. Автомашины проваливались в жидкую кашу. Жизнерадостно звенела капель.
«Мы будем встречаться очень часто», – сказала Ирина. И я решил, что незачем считаться обидами, зачеркнул прошлое крест-накрест. Передо мной был другой человек – вдумчивее, взрослее и еще красивее, чем прежде.
Мы встречались очень часто, иногда по нескольку раз в день: в институте, на складе, на квартире Маринова… Мы вели серьезные деловые разговоры: о девонских отложениях, о патронах в бумажных гильзах и о брезентовых рукавицах. Иногда я провожал Ирину до скверика на Большой Полянке. Мы сидели на скамейке под липой и опять говорили о девонских глинах и брезентовых рукавицах. Сказать что-нибудь лирическое я не решался. Меня смущали глаза Ирины – светло-серые, с глубоким зрачком и длинными ресницами. Она смотрела в упор, прямо в глаза мне, как будто спрашивала, все ли я договариваю. Я смущался, начинал проверять каждое слово. Мне самому уже казалось, что я высказываюсь недостаточно чистосердечно, недостаточно глубокомысленно, недостаточно умно для Ирины. И разговор у нас не клеился. Ведь невозможно целый вечер говорить исключительно умные слова.
А потом я шел домой мимо серых утесов Дома правительства, через Большой Каменный мост. Отсюда лучше всего виден Кремль – его всегда снимают с этой стороны. Внизу, подо мной, на обеих набережных плечом к плечу стояли парочки. Стояли часами, глядя на темную воду, в которой светились разноцветные огни – белые, красные, зеленые, говорили друг другу незначительные слова и думали о великой любви.
Я смотрел на них сверху, свысока, с легким чувством зависти. Я шел один. Ирина уже простилась со мной. Она сказала: «До завтра», – и выразительно посмотрела прямо в глаза. Как понимать: «До завтра»? Будет ли завтра счастливее, чем сегодня? Будет ли завтра сказано что-нибудь более важное?
2В поезде я не люблю много спать – побаиваюсь, как бы не просмотреть что-либо замечательное.
В начале пути мы едем по самой длинной в мире железной дороге – по магистрали Москва – Владивосток. Путь идет через Мытищи, Пушкино, Загорск, Александров, Ростов Ярославский. Ведь жалко будет, если зайдет разговор как-нибудь о Ростове Ярославском, а ты скажешь: не видел, проспал!
Часов в восемь утра в коридор выходит свежевыбритый Маринов с полотенцем через плечо. Здоровается, подходит к окну.
– Что мы будем делать сегодня, Гриша? – спрашивает он.
Что же делать? Отдыхать только. Ребятам поспать не мешает.
У Маринова другое мнение.
– Спать можно восемь часов, – говорит он, – от силы девять. Куда девать еще пятнадцать? Я хочу дать ребятам задание: пусть почитают, а завтра к вечеру сделают небольшой доклад. Допустим, Глеб расскажет нам о девонской фауне, Николай – о каменноугольной. Это будет полезно для каждого из них и для нас всех тоже.
Я начинаю понимать его. Мы проведем в вагоне пять суток. После пяти суток безделья трудно сразу включиться в работу. Значит, еще несколько дней уйдет на раскачку. И вот Маринов решил, не теряя времени, раскачивать людей сейчас. В самом деле, что делать, когда отоспишься? Не смотреть же в окно пятнадцать часов подряд.
– А мне не стоит сделать доклад? – спрашиваю я.
Маринов кивает головой:
– Очень хорошо! Но вам я дам тему потруднее: например «Тектоника платформы. История развития взглядов». Пойдет?..
3В нашей геологической партии шесть человек, но шесть человек – это еще не партия. Партией они станут только тогда, когда превратятся в единое существо с общей целью.
Мы сидим в купе все шестеро, все разные люди. Опытный Маринов и восемнадцатилетний Левушка, полный энтузиазма и нетерпения. Флегматичный Глеб и бойкий Николай. Глеба нужно раскачивать, Николая сдерживать. Против скромной, исполнительной Ирины сидит самонадеянный Гордеев… Сегодня это шесть пассажиров, едущих в Югру. Они едят, почитывают, поглядывают в окошко. Но Маринов знает: детали притираются в работе. Автомашина, которая прошла тысячу километров, работает лучше совершенно новой. И он спешит «пустить нас в ход».
– Займемся делом, – говорит он.
Самым трудолюбивым из нас оказался Николай. Уже с утра он возился, стучал молотком, скреб напильником. Николай решил переделать замки у чемоданов, набить подковки на все ботинки, зарядить патроны, сменить подставку для компаса.
«Левушка, подержи! Левушка, дай гвозди! Левушка, найди отвертку!.. – требовал он, вполне естественно обращаясь к Левушке, как к самому молодому. – Левушка, достань чемодан… А теперь положи его наверх… Кажется, станция, Левушка. Ты бы сбегал за кипятком».
А Левушке хотелось готовить реферат. Он так старательно читал, морща лоб и, шевеля губами, с такой неохотой отрывался от книги, с трудом сдерживался, чтобы не крикнуть: «Что я маленький, что ли, бегать за тебя! У тебя свои ноги есть».
И Маринов, конечно, заметил это.
– Давайте распределим обязанности, – сказал он. – Пусть Глеб ходит на рынок, Лева – в буфет, а за кипятком – Николай. Сейчас большая станция. Коля, не пропускай!
Глебу распределение не понравилось.
– Рынок надо поручить Николаю, а то я не умею торговаться.
Но Маринов невозмутимо повторил:
– Я сказал – Глеб ходит на рынок!
Глеб заупрямился. К обеду он не принес молока и ягод. И с обеда до ужина Маринов подтрунивал над ним, вспоминая то и дело:
«Хорошо бы молочка холодного… А у соседей есть молоко. Глеб, попроси глоточек! Или просить ты тоже стесняешься?»
Мы все охотно включились в эту «игру». То и дело слышалось:
«И всегда ты боишься торговок, Глеб?»
«Да, уж молочка не попробуешь до осени».
В Данилове рассвирепевший Глеб принес целый бидон и с грохотом поставил на столик.
Маринов поднял крышку и сказал невозмутимо:
– Зря купил так много. Оно же скиснет. Ты не слыхал, что молоко скисает?
Не в молоке дело, мы могли обойтись без него. Важно другое: в коллективе не должно быть бар и вьючных ослов. Поручения надо выполнять… в том числе и неприятные. Выполнять самому, не валить на товарища. Сказано – делай! И не спорь с начальником из-за пустяков!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?