Текст книги "Война миров"
![](/books_files/covers/thumbs_240/voyna-mirov-13807.jpg)
Автор книги: Герберт Уэллс
Жанр: Русская классика, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Словно перст небесного воздаяния, шипя и воя, эта виртуальная свирепая трость мерно двигалась по степи, выжигая всё на своём пути. Иногда мне казалось, что эти циничные марсианские шутники начинают прикалываться и чертить по живому разные математические фигуры, паработы, гиперболы или даже более сложные фигуры, которые что-то значили для них, совершенно не означая ничего для нас. Это были невероятно умные существа, ибо в их сердцах не могла проникнуть даже тень мысли о сочувствии и вспоможении чужим. Чужой должен был быть повержен и уничтожен только потому, что он чужой, независимо от того, старик ли это, зрелый человек или младенец, и они планомерно и без особых эмоций занимались своей божественной миссией на Земле.
Наконец огненные кривые стали сливаться в один сплошной бушующий вихрь. Иногда моего уха достигали отчаянные взвизги мужчин и женщин, громкое, внезапно обрывающееся ржание лошадей. Куда ни брось взгляд, земля пузырилась, вздымалась и шипела.
Вдали в створе дороги, уходящей к станции Уоркинга, мелькнуло что-то очень яркое, и тут же раздался резкий, громкий грохот, точно такой же, какой как правило раздаётся в трюме огромного океанского лайнера, когда он тонет, переворачивается и, как огромный мёртвый кит, уходит под воду – там, грохоча, словно срывались с креплений колоссальные стальные конструкции и падали величественные клёпанные балки.
Казалось, что на пустошью пронеслась ночь ада, но анализируя свои впечатления, я быстро понял, что всё произошедшее уложилось буквально в несколько сцементированных ужасом секунд! Всё это длилось всего-то несколько секунд!
Воздух был бувально насыщен болезненым запахом больничного озона.
Мысли о том, что я уцелел, и возможно, это самое великое чудо, которое когда-либо случалось на Земле, не покидала меня, хотя я понимал, сколь легко будет всевидящему Божественному Провидению исправить это мелкое досадное упущение.
Внезапно ровный зуммер стал прерываться, и его сменили другие звуки – звуки работы каких-то мощных, дребезжащих моторов.
Так наверно ревели глотки динозавров, когда их сминал дикий вихрь, образовавшийся после падения метеорита. Купол, ещё минуту назад с воем возвышавшийся над дырой котлована, вдруг завибрировал, заверещал и, разгоняя волны зелёного ядовитого пара, медленно ушёл в землю, как будто его и не бывало.
Повторяю, всё это случилось так стремительно, что мысли даже не успели проскочить по моей голове, не говоря уж о том, чтобы шелохнуться или попытаться сбежать. В глазах у меня стояла мельтешащая рябь – неистовый поток света явно на время ослепил меня. Свет этих излучателей явно обладал каким-то слишком ощутимым вредным действием, по крайней мере, на человеческие глаза.
Теперь надо было оценить совершенство геометрических построений марсиан. Они чуть-чуть не успели завершить прочерчивать гигантский круг, в конце которого находился я, и если бы им это удалось, от меня не сталось бы и мокрого места. Но судьба пока что решила не лишать меня милости и обнесла вокруг меня свой пылающий клинок. Сил возносить благодарения за её милосердие у меня уже не было.
Погасший внезапно неистовый световой поток сделал и так непроглядную темноту совершенно аспидной. Мрачные тени метались в свете догоравшего пламени. Жуткий абрис холмистой пустыни терялся в каком-то зеленовато– белом мороке. В этой абсолютной черноте только полоска вьющегося шоссе отблескивала едва видными отсветами под тёмно-синим меркнущим небом.
Люди испарились. Ни звука человеческой речи, ни стона раненого или обожжённого я более не слышал. Тут только я заметил, что в самом верху небес по-прежнему видны яркие глаза звёзд, да где-то далеко на западе, как предвестник рассвета, начинала загораться мутная зелено-серая полоса. Чёрный абрис леса и контуры готических крыш Хорселла резко обозначились на ночном небе.
Было тихо. О, как тихо было вокруг! Ни звука, ни шума ветерка в кронах, ничего!
Теперь тайные орудия марсиан были сокрыты в земле, и над дымящимся котлованом одиноко торчала, как игла, их блестящая мачта с непрерывно вращающимся зеркалом наверху. Вблизи дотлевали кусты и деревья, а вдали, над невидимыми во мраке домами пригородов Уоркинга ревели снопы яркого пламени.
Я испытывал странное ощущение. Ночь и та картина, которую я теперь видел пред собой, вовсе не говорила о том, что всего несколько минут назад над этим местом разыгралась ужасная, непредставимая по масштабам трагедия. Всё вроде бы оставалось на месте, и эти волны огня и разрушений, казалось бы, не прокатывались по земле. От несчастной группы волонтёров под белым флагом не осталось даже головешек, и протерев глаза, я осмелился вопросить себя, а может быть, эти люди и это белое знамя было всего лишь моим глупым видением, плодом фантазией усталого, зачумлённого ума, а их на самом деле не было, никого не было, и никому в голову не пришло в голову нарушить гармонию этого прекрасного летнего дня?
Вдруг до меня дошло, что здесь я остался вообще один, вокруг нет ни одной живой души, и помочь мне некому, я беззащитен и одинок, как перст! Страшная плита страха придавила меня, холодя и лишая последних сил. Ужас! Какой ужас! Какая страшная беда, беда, которой могло бы не случиться, обрушилась на этих людей и меня! Какая трагедия!
Тут только я словно проснулся и дико побежал, то и дело падая и спотыкаясь в темноте в зарослях вереска.
То состояние, в котором я бежал по сожженной пустоши, едва ли можно охарактеризовать одним словом «страх». Это был страх, возведённый в квадрат, в куб. Ковырные марсиане таились где-то рядом, буквально в нескольких метрах, и опасность, шедшая от них была во много раз страшнее, чем опасность очутиться безоружным перед мордой льва или крокодила. Этот ужас подогревался царившей вокруг кладбищенской тишиной и абсолютной темнотой. Полная растерянность овладела мной. Я бежал, опустошённый до дна, всхипывая и роняя слёзы, я рыдал так, как никогда и нигде не рыдал в детстве. Но больше всего я боялся оглянуться. Лучше умереть сразу, но умереть, зная, что следом за тобой трусит бесформенная, непонятная Смерть, от которой нет спасения, для которой ты– жжалкая игрушка – это уж выше понимания! В меня вселилось непреодолимое ощущение, что кто-то внимательно следит за мной холодным, циничным взором, играя с мной, как кошка играет с голым пленным, несчастным мышонком, чтобы, чуть отпустив от себя и едва дав надежду на спасение, в момент, когда всё будет говорить за то, что вот, чудо произошло, я спасся, вонзить в меня склизский зловонный щуп, или прямо под носом вспыхнет зелёная яркая вспышка, и кто-то вёрткий и хваткий, как Смерть выскочит из ямы, и в этот жуткий миг своей жизни, под чей-то сатанинский хохот, и я в последнее мгновение жизни увижу на небе только меркнущий тусклый Марс.
6. Зелёный луч Чобхемской дороги
Никаких объяснений, как марсианам удавалось так легко и бесшумно истреблять города и такие массы людей, не получено до сих пор. Об этом велось много споров, которые, впрочем, не стихли до сих пор, но эти споры так и не поставили точку и ничего не разъяснили относительно истинных технологий инопланетян. Особенно популярным среди исследователей было мнение, что марсианам каким-то способом удалось концентрировать какую-то материю в очень малом объёме, обеспечив этой среде колоссальную температуру, и последствием такого сочетания – особой среды и гигантской температуры у них появлялась возможность испускать избыток инергии карпускулами, которые из-за малых промежутков времени между ними визуально сливались в сплошной тепловой луч. Ясно, что концентрировать такую энергию, такие гигантские температуры стало возможным только потому, что у них был особый материал камеры, которая могла выдерживать такие температуры. Понятно также, что ничего подобного в то время у землян не было, да и сейчас, кажется, таких материалов, даже после марсианского нашествия, у нас нет. Ещё более непонятным до сих пор осталось устройство форсунки, через которую выбрасывался этот гибельный, смертельный для такой массы людей, луч. Свойства материала, из которого сделана форсунка должны были быть ещё более уникальными, чем материал самой камеры. В момент, когда в камере достигалась максимальная температура, из этого сопла в сторону избранной цели выбрасывалась очередная порция концентрированной световой энергии определённой частоты, и концентрация этой энергии производилась при помощи либо одного, либо нескольких параболических зеркал, сделанных из неизвестного материала. Хотя в последующем в руки людей и попали остатки этих конструкций и зеркал, но многого добиться в изучении материалов, из которых они были сделаны, не удалось, ибо они от невероятно интенсивного использования потеряли свои свойства и представляли собой просто очень сильно окисленные и искорёженные поверхности. Действие этого оружия было подобно работе большого маяка, где гигантское зеркало выбрасывает время от времени сильные снопы света. Доказать эту теорию так и не удалось, не только из-за недостатка данных, но и по причине таинственной смерти профессора Феликса Марче, который денно и нощно, до своего таинственного исчезновения, изучал аппараты инопланетян и физические основы существования их светового луча, и как утверждали его помощники, имел секретную папку, которая исчезла вместе с ним. Одно осталось несомненным – основой убийственной мощи этих аппаратов составлял невидимый для человеческого глаза тепловой луч.
Итак, единственное, что было понято со временем, было осознание, что поражение на расстоянии осуществлялось невероятно концентрированными лучами света такого диапозона, который невидим в силу несовершенной природы глаз человека. Позже объяснилось, почему часто луч всё-таки становился иной раз видимым – это происходило только потому, что чудовищная энергия светового потока сжигала на своём пути все примеси, поневоле находившиеся в воздухе, и световой луч тогда проявлялся продуктом горения частиц, видимых на всей его траектории.
Надо сказать, что доподлинно определить температуру огненного луча на выходе из марсианской лучевой базуки, точно так же, как температуру, которая наблюдалась при сгорании объектов, попавших под действие теплового луча, не удалось. Однако все свидетели, видевшие своими глазами атаки инопланетян, в один голос свидетельствовали, что не только всё живое в нём мгновенно погибало, но и страдала неживая материя: дерево вспыхивало, как спичка и мгновенно сгорало, мгновенно же плавился свинец, превращаясь в текучую жидкость, железо моментально размягчалось и начинало течь, принимая причудливые окислившиеся формы, стекло разлеталось мгновенно на мельчайшие осколки, которые (что говорит о чудовищной температуре в них) попадая в воду, буквально взрывались, превращаясь то ли в дым, то ли в пар.
Той ночью не менее сорока человек прекратили жить и остались лежать недвижно под холодными звёздами, обезображенные и превращённые в уголь. Никого из них, когда впоследствии их убирали, чтобы похоронить, опознать не удалось. До утра дымились ставшие похожими на обугленную проволоку верески, и страшное кровавое зарево озаряло пятнистое, как будто побитое оспой, небо. Пустошь от Хорселла до Мэйбери теперь была совершенно пуста, и человеческие голоса не оглашали её, точно так же, как голоса птиц или животных. Ничего живого не осталось вокруг дымящегося котлована.
Скорее всего, Чобхем, Уокинг и Оттершоу узнали о произошедшей катастрофе одновременно. В это время лавки и магазины в Уокинге были уже все закрыты, и толпы людей, привлечённых слухами о марсианах, прилетевших на Землю и заинтересовавщись ими, отправились дружными толпами через Хорселлский мост, а дальше по сельской дороге, обрамлённой вересковыми изгородями по направлению к пустоши и котловану.
Для любопытной местной молодёжи это был всего лишь прекрасный повод отправиться после тяжёлого рабочего дня на променад, поболтать и пофлиртовать по дороге. Тёмная дорога, по которой в обычные дни вряд ли за день проезжала пара повозок, теперь превратилась в шумный проспект, и сотни звонких голосов и смешков неслись над ней.
Само собой разумеется, ни в Чобхеме, ни в Уокинге никто не ведал, что в эти самые мгновения цилиндры окончательно развинитились, и до трагедии оставались считанные минуты.
Пользуясь передышкой, Гендерсон отослал велосипедиста-посыльного на почту отправить телеграмму со специальным сообщением для вечернего выпуска своей газеты. Люди как будто заражались друг от друга сильным волнением, и это чувство накатывало на всё собранное здесь сообщество.
Итак, начнём хронометраж. В половину девятого вечера, за считанные минуты до жуткой гибели делегации, на краю котлована скопилось не менее трёхсот человек, и от дороги, чтобы поглазеть на марсиан, двигалась толпа ещё больше. Среди толпы я обнаружил трёх полицейских, один из них был конный, в соответствиями соо строжайшими инструкциями Стэнта, они стрались всячески охолонуть толпу и не допустить её к краю котлована и к цилиндру. Не все были согласны, и несколько горячих голов, каких всегда немало там, где собирается большая толпа и можно покричать и побуянить вволю, по-прежнему прокладывала путь к проклятому логу.
В момент, когда марсиане стали вылезать из своего убежища, Стэнт и Огильви, опасаясь неизбежного столкновения и любых провокаций с любой стороны, отправились в Хорселл слать телеграммы в полковые казармы с просьбой прислать роту солдат для поддержания порядка и ограждения инопланетян от возможных нападений хулиганов. Уж чего-чего, а насилия в отношении гостей они допустить не могли. Вот они то и возвращались снова во главе несчастной делегации. Потом немногие уцелевшие после смертельной трагедии люди подробно описывали то же самое, что видел и я – последовавшие один за другим три выброса ядовито-зелёного дыма, нараставшее гудение и стремительные, ослепительные вспышки пламени с небольшими паузами между ними.
Опасность, грозившая делегации была многократно большей, чем у меня. В своём спасении многие уцелевшие не уставали благодарить вересковый холм с песчаными проплешинами, оказавшийся между ними и источником смертельного луча. Оказавшихся укрытыми холмом луч не достиг – его энергия не могла пробивать столь мощные природные заслоны. Окажись крутящееся параболическое зеркало всего на несколько ярдов выше, никому из живых уцелеть бы не удалось. Все уцелевшие в один голос повторяли одно и тоже, и было видно, с какой силой в их мозгах запечатлелось произошедшее, малейшие детали начала катастрофы, картины падающих и корчащихся на земле людей, ощущение того, что всё происходит в соответсвие с каким-то тщательно выработанным планом, и ужас от чувства приближения какой-то чудовищной невидимой руки, траекторию которой в сумерках можно было проследить только по стремительно зажигающимся кустарникам.
Затем, по их словам, над их головами, заглушая мерный гул, идущий из котлована, произошла ослепительная вспышка, и нестерпимо яокий луч скользнул по вершинам буков, росших по сторонам дороги, а в торцовом доме, приближенном к пустоши, с грохотом обвалилась каминная труба, в стороны со страшным треском стали разлетаться кирпичи, зазвенели и рухнули стёкла и ставни, а потом рухла часть облицованного плитками фронтона, и стал заниматься огнём обнажившийся чердак.
Едва полыхнули кроны деревьев, и луч стал метаться по округе, толпа, как завороженная замерла и несколько секунд находилась словно в ступоре, не пытаясь ничего предпринять несмотря на кромешный ужас, объявший всех. Люди, как будто не могли поверить, что огонь в состоянии коснуться и их. Они смотрели на взметённые дикой силой взвихренные листья, падающие, обугливающиеся сучья. Лишь только тогда, когда луч прошёлся по людям и вспыхнули шляпы и одежда, и раздались первые дикие, нечеловеческие вопли, всё пришло в хаотическое движение.
Через секунду отдельные крики и завывания слились в сплошной нечленораздельный гул. Полицейский, уже бросив поводья и схватившись руками за голову, громко вопя, скакал прямо через толпу.
– Нашествие! Идут! Идут! – взвизгнул откуда-то женский голос, и извивающася толпа, стала пятиться, отползая к Уоркингу. Люди натыкались друг на друга, давили друг друга, не обращая внимания на тела мёртвых, оползавших на землю. Все стали разбегаться в разные стороны, подобно стаду испуганных баранов. Между двумя высокими насыпями, ограничивавшими дорогу с двух сторонон, благодаря ужасу и абсолютной темноте произошла свирепая давка, и многие погибли там. Две пожилые женщины и мальчик, затоптанные метущейся толпой, умирали посреди всего этого ужаса и тьмы.
7. Как мне удалось добраться до дома
Я не помню, что я чувствовал в первые мгновения нападения. Помню только, что бежал, спотыкаясь о горящие пни и сучья, деревья, продираясь сквозь обжигающий жар горящего кустарника. Мрачная пелене нечеловеческого ужаса словно сковала мою душу невидимыми обручами, и невидимый мстительный луч, только что пронёсшийся над моей головой, казался мне мистическим мечом какого-то древнего возмездия, возмездия невесть за что, может быть, за грехи моих отцов, может быть за прегрещения всех, всего народа! В эти мгновения ужас родил во мне абсолютную уверенность, что убийственная огненная длань замахивается именно на меня, и смерть пришла именно за мной, а потому спасения нет. Луч летал столь стремительно, что я понимал, насколько его возможности больше возможностей моих ног. Я стал задыхаться. Меж перекрёстком и Хоселлом я выбрался из мелкого овражка и зигзагами побежал в сторону перекрёстка. Я бежал так быстро, что наконец окончательно сбил дыхание. Волнение и усталость сомкнулись надо мной пеленой ужаса, и я на бегу стал терять сознание. Меня повело, я пошатнулся и свалился в канаву у дороги, что была невдалеке от каменного моста, дороги, через которую можно было добраться к газовому заводу. Я был недвижен. Меня как будто на время не стало.
Я не знаю, сколько времени провёл я в полной неподвижности, должно быть, я пролежал там довольно долго.
Очнувшись, я дико оглянулся по сторонам и резко сел. Несколько минут мне понадобилось на то, чтобы понять, где я, и как тут очутился.
Как ни странно, прошлый ужас слетел с меня вместе с моей одеждой. Шляпы на голове моей не было, запонка с воротничком болталась на груди. Всё как будто оставалось таким же, как было: вокруг была всё та же необъятная ночь, тёмные пространства холмов пред глазами, и неубиваемая никаким лучом Матушка Природа тоже была вокруг, в той же степени, как испепеляющий душу страх, ощущение угрозы и полной обречённости перед ней. Тогда сам воздух был насыщен запахом смерти. И вдруг всё как будто перевернулось, и я стал чувствовать совсем другое. Я не знаю, что произошло, почему так изменилось вдруг моё настроение. Во мне как будто какая-то внешняя сила переключила невидимый тумблер, и сделав только одно это переключение, я незаметно для самого себя перешёл в какую-то новую стадию – снова стал самим собой, каким был год назад, неделю, каким был вчера и несколько минут назад – рядовым скромным служащим, горожанином, примерным семьянином и посетителем клуба.
Я словно стал действующим лицом собственного кошмара, страшного сна, и все картины, представавшие предо мной – молчащая, как гроб, пустошь, моё неистовое бегство, похожее на скачки зайца под дулами деревенских охотников, рождественские неистовые, слепящие вспышки света слева и справа, колоссальные взвивы огня пердо мной – все это увлекало теперь меня и производило впечатление долгого болезненного сна. Потом я стал вопрошать себя, я ли это, и мой ли это сон? Что из виденного мной было сном, а что вторглось в мой мозг, как картины реальной жизни? Поверить в то, что всё случившееся со мной было самой настоящей реальностью, а не моей фантазией, я уже не мог!
Я с трудом поднялся. Последствия постоянных падений и ударов о камни теперь давали о себе знать, и стал карабкаться по крутому пандусу моста. Видимо, во время падений пострадали не только мои ноги и руки, но и голова – слушалась она меня теперь очень слабо, да к тому же и сильно болела, так же, как и мои подслеповатые глаза. Я шатался, как пьяный и, вероятно, со стороны производил довольно-таки комическое впечатление. Из-за дальней арки моста вдруг высунулась чья-то голова, и на проезжую часть выпрыгнула чья-то коренастая фигура – это был работяга с большой ивовой корзиной в руке. Второй рукой он вёл за собой маленького мальчика. Проходя мимо, рабочий посторонился и пожелал мне спокойной ночи. Я только и мог, что открыть рот, дабы вступить с ним в беседу, но судорога так сжала мне горло, что я не мог вымолвить ни слова. Из моей глотки раздался только безобразный приветственный клёкот. Рабочий удивлённо посмотрел на меня, кивнул головой и пошёл дальше по мосту, волоча ребёнка за собой.
Экспресс на Мэйбери – прерывистая полоса клубящегося белого дыма и светящаяся полоса квадратных окон – унёсся на юг, туки-тук, стучали колёса. Несколько секунд – и его нет! Кучка людей оживлённо жестикулировала у ворот дома на окраине так называемой Восточной Террасы. Ощущение, что я вернулся в реальный, знакомый мне мир, перебивалось меж тем тревожным воспоминанием – а что было там, у этого котлована? Я что-то нафантазировал? У меня был припадок сумасшествия? Всё виденное было слишком нереально, слишком фантастично, чтобы поверить во всё это!
«Нет, – отмахнулся я от вороха тревожных фантомов, – Нет! Это видение, этого не было! Этого просто не могло быть!».
Чтобы уцепиться за реальность, я стал анализировать свои ощущения. Я знал, что не был обычным человеком, и мои ощущения в экстренных обстоятельствах могли подвести меня. Я ведь и раньше испытывал не совсем обычные состояния.
В жизни я раньше иной раз сталкивался с иной раз обуревающим меня ощущением странного отчуждения от мира и самого себя. Я мог словно отделяться от своего тела, и со стороны наблюдать за собой и окружающим, ошущая при этом полную отстранённость от пространства и вещей, холодно фиксируя жизненные проявления, вне мира, вне времени, поднявшись над конкуренцией и житейской борьбой с её неизбежными падениями и бедами. Это чувство сильно обострилось в ту ночь, приняло почти гротескные формы, и я допрашивал себя, как жестокий следователь допрашивает заключённого, пытаясь убедиться, не завожу ли я себя сам, ведь могло быть так, что всё произошедшее просто померещилось мне.
Здесь всё жило прежней, нормальной, исстари заведённой, безмятежной жизнью, не ведая о том, какой кромешный ад творился всего в двух милях отсюда, где над сожжённым, чёрным полем летала стремительная Смерть. На газовом заводе по-прежнему горели все окна, и электрические фонари на подъезде к нему излучали яркий свет. Я поспешил к говорящим и остановился поодаль.
– Что слышно с пустоши? – обратился я к ним.
Мужчина и женщина подле ворот мгновенно прекратили разговор и повернули головы в моём направлении.
– Что? – как будто удивился высокий мужчина, обернувшись.
– Что слышно с пустоши? – спросил я, не узнавая собственного голоса.
– Разве вы не оттуда идёте? – в один голос осведомились они, -Вам лучше знать!
Видимо, что-то в моём поведении насторожило их, и они предположили, что я не в себе.
– Тут, на этой пустоши случилось сущее всеобщее помешательство! – как мне показалось с юмористическими интонациями изрекла женщина, проходя в ворота, – Интересно, и что они там отыскали?
– Вы, как я вижу, ничего не слышали о визитёрах с Марса? – спросил я, – О живых тварях с Марса вы не слышали?
– Батюшки! – засмеялась женщина уже откуда-то из глубины двора, – Что делается с людьми! Совсем все свихнулись! Эти газеты ещё никого до добра не довели! Сыты мы по горло всем этим! Сыты!
И добавила:
– Нет уж! Большое спасибо! Мы и пешком постоим!
И вся троица довольно заржала.
Ничего глупее моего нынешнего положения быть не могло. Хуже всего было то, что, кажется, они не испытывали желания дальше разговаривать со мной! Дурни стоеросовые! От досады я потупился и пытался найти нужные слова, но не находил. Я открыл рот, пытаясь начать новый разговор. Мне надо было рассказать им всё, но слова внезапно застряли в горле. У меня ничего не получилось, и в этом виноват был я сам. Изо рта стали вырываться какие-то обрывки хриплых слов, и они стали просто ржать надо мной, как потешаются над пьяным, стоящим на карачках и пытающимся что-то сказать.
Наконец у меня получилось сказать какую-то полноценную фразу.
– Вам ещё предстоит услышать об этом! И это может не понравиться вам! – отчаянно завопил я и бросился домой.
Мой измученный вид ошарашил мою жену. Она отшатнулась от меня в величайшем удивлении и посторонилась, ничего не говоря. Я тоже ничего не сказал ей. Просто прошёл на кухню, упал на стул, опрокинул бокал с виски и, немного посидев, придя в себя и собравшись с мыслями, подробно рассказал ей обо всём, что видел и прочувствовал во время моего приключения на пустыре. Мы сидели на кухне и молчали. Хотя подали обед, нам теперь было не до него.
– Но во всём этом есть и хорошая сторона… – неуверенно пискнул я, пытаясь успокоить жену, – Это самые медлительные, неповоротливые твари, с какими мне пришлось столкнуться за всю мою жизнь.
Жена осталась безучастной.
– Да, они как-то ползали и перемещались в этой яме, но даже выползти из неё представляло для них непреодолимую задачу! Им как-то удалось выползти из неё, и они убили тех, кто толпился на краю, но чтобы они могли перемещаться на значительные расстояния… Нет, это полный бред! Такого просто не может быть! Знаешь, это трудно описать, они ужаснее всяких слов!
Я напрасно так травмировал мою жену! Кажется, она слишком прониклась моими страхами!
– Дорогой! Прошу тебя, ради бога, не волнуйся, не надо об этом больше ни слова! – воскликнула она, каменея и положила руку мне на лоб.
– Несчастный Огильви! – прошептал я, – Невозможно поверить, что мы тут разговариваем, а он лежит там, и он мёртв!
К счастью, жена не стала вызывать психиатра, и сразу поверила мне. Лицо её было смертельно бледно, и я не нашёл ничего лучшего, чем прекратить всякие разговоры.
Мы долго молчали, забыв об обеде.
– Нет! – вдруг сказала она, – Они неминуемо придут! Они скоро будут здесь! – как заведённая, твердила она.
Я всегда считал, что с женской интуицией не поспорят никакие приборы, и если женщина что-то вбила в голову, то под этим всегда что-то есть.
Я спешно налил ей вина, она выпила, и я занялся успокоительными разговорами. Не знаю, пытался ли я убедить её, или сам хватался за спасительную соломинку своей логики.
– Я своими глазами видел – они еле двигаются! – в сотый раз повторил я, – Это какие-то гигантские медузы! Нет, не так, это какая-то мерзкая помесь медузы с каракатицей или с осьминогом!
Мои успокоительные описания имели обратный эффект.
Её глаза округлились.
– Им всё равно не сладить с земными условими, с земным тяготением! Для них всё здесь чужое!
Жена молчала, как убитая. Мои прогнозы по поводу всесилия всемирного тяготения не очень успокоили её расстроенное воображение, и чем больше я напирал на это обстоятельство, пытаясь успокоить её и себя, тем больше чувствовал смехотворность своих доводов.
– Огильви говорил мне, что сила тяжести на земле втрое превосходит силу тяжести на Марсе! Марс много меньше Земли! Они воспринимают свой вес на Земле в три раза более значительным, чем там! А между тем они совершенно не тренированы, и их мускулы остались столь же слабы! Сейчас они словно налиты свинцом! Могу представить себе дикомфорт, какой они сейчас испытывают! Возможно от этого они так агрессивны! «Таймс» и «Дейли Телеграф» не раз писали о влиянии чрезмерной силы тяжести на живую материю! Но они не учли результат такого воздействия… и не предвидели, что по ним будут стрелять! Не учли, что в атмосфере Земли, по сравнению с атмосферой Марса, гораздо больше кислорода и гораздо меньше аргона! Вот что окончательно придавило этих инопланетных осьминогов! Не стоит сбрасывать со счетов, что столь сильное технологическое развитие наверняка сопровождалось регрессом их мускулатуры! У себя на Марсе они наверняка жили не силой своих мускулов, но мощью своего ума!
Только этим вечером все эти доводы стали беспокоить меня, до этого у меня не было причин размышлять об этом, и мои предположения об удивительном развитии интеллекта пришельцев и их довольно слабых телах, как компенсации их уникального интеллекта, потихоньку стали убаюкивать меня. Вино, хорошая еда, чувство безопасности в собственном доме, успокоительные доводы, приводимые мной жене постепенно успокоили и меня самого. Не знаю почему, но я приободрился и осмелел.
– Да они просто глупцы! – наконец резюмировал я, опрокидывая очередной бокал вина, – Они сейчас находятся в стрессе, испуганы, и окутаны всецело атмосферой дикого страха! Скорее всего в их планы вовсе не входило найти здесь конкурентов, да и вообще, неизвестно, думали ли они встретить здесь какую-либо живность! Несколько хороших полковых орудий, подвезённых к яме, несколько поучительных залпов по ним, и от их фанаберии и агрессивности не останется и следа! А может быть, и будет сразу покончено с ними всеми, и тогда ни для кого из нас не будет никаких проблем! Останется только память о двух десятках людей, которых они укокошили с испугу!
Таково было победное крещендо моей проповеди, и, как ни странно, говоря это, я верил себе, как родному!
Несомненно, страшная усталось, вкупе с болезненным, чрезмерным возбуждением – последствие прежитых потрясений, владела в эти мгновения моим языком и моими чувствами.
Этот обед я до сих пор помню во всех мельчайших деталях. Ласковое, слегка испуганное лицо жены, слегка затемнённое розовым абажуром, кипельно-белая скатерть, сверкающие серебряные приборы на столе (это были сливочные времена, когда даже второсортные писатели и третьесортные философы могли позволить себе кое-что из роскоши), тёмно-бордовое вино в бокале – всё это навсегда запечатлелось в моей памяти, словно последний, роскошный натюрморт, увиденный на выходе из музея.
Я откинулся на спинку кресла и, пытаясь успокоиться, покуривал ароматную сигаретку. Я уже гнал запоздалые сожаления о бедном Огильви с его необдуманным, дурацким вояжем в самое пекло ада, и убеждал себя в абсолютном бессилии марсиан.
Так жирный, счастливый дронт на острове Маврикия, ощущая себя полноправным властителем своей территории, мог снисходительно иронизировать по поводу корабля и пушек, а также бессилия изголодавшихся до полного ожесточения матросов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?