Текст книги "Спасти Императора! «Попаданцы» против ЧК"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spasti-imperatora-popadancy-protiv-chk-53206.jpg)
Автор книги: Герман Романов
Жанр: Попаданцы, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– И что? – с интересом спросил капитан.
– Да ничего! Напоил сучонка до омерзения и домой провожать пошел. А по пути задушил и в старую канализацию скинул, обобрав до нитки. Его через год нашли, кое-как опознали, только на грабителей, коих в столице тогда было превеликое множество, списали. Чтоб его в аду на трех сковородках жарили! Тварь, она и есть тварь… Понимаешь, Путт, мы все им мстим, – он обвел глазами сидящих, – каждому из нас они душу железом каленым выжгли! Вот только мне еще тошнее от того, что мы тогда не спасли императора! Ведь если бы он бежал, если бы смог спастить, может и жизнь наша, и история по-другому сложились бы! А ты говоришь Родина!
Фомин устало опустил голову.
– Да! Дела! – Шмайсер потрясенно курил. – Ты, Федотыч, считай, в своих руках будущее России держал… Ведь если бы… Ведь можно было все тогда изменить!
– Да не трави душу! – Фомин закурил. – Если бы не бы, было бы кабы! Кстати, Путт, надеюсь, ты не за Дойчлянд фатерланд умирать будешь?
– Да какой я, к чертям, немец! – капитан тяжко вздохнул и взмахнул рукой. – Бабка у меня русская!
– Погоди! – вскинулся Шмайсер. – Так ты не чистокровный немец?! Ах ты ж, падла! – он с размаху хлопнул себя по коленке. – У меня-то и мать, и отец немцы, хоть и обрусели за долгое время. И род наш не из дворянских, хотя и задолбал ты меня с этим «фон бароном»! А ты-то вообще, значит, на четверть русский?!
– Да! – Путт понурил голову.
– Нет, ну! – Шмайсер потрясенно таращил глаза. – Ты!!! Ты мне все уши прожужжал с этим фольксдойче, в морду каждый раз тыкал! Нет, ну… – он шумно выдохнул. – Ну, ты и мерзавец!
– Ну, чего теперь? – Путт развел руками. – Ну, дай мне в морду, чтоб успокоиться!
– Ага! – Фомин почесал порядком уже отросшую щетину. – На дуэль его еще вызови, Федюня! Или ты Фридрихом теперь величаться предпочтешь? Один ты у нас теперь немцем остался!
Попович прыснул:
– Майн либен Фридрих!
– Вот ведь, а! – Шмайсер все не мог успокоиться и поэтому пропустил колкости в свой адрес. – А язык-то! Твой немецкий явно природный, лучше, чем у меня. А так язык в школе не учат.
– А я и не учил его. Я с детства с немецкими мальчишками рос. Мой батя в Коминтерне революции устраивал, в германской секции. А потому в нашем доме немцев было пруд пруди. И все то из компартии Германии, то из Рот Фронта, то еще откуда. С женами и детьми. И в школе нашей московской занятия на немецком языке вели. На русском-то часть эмигрантов совсем не разговаривала.
Попович громко присвистнул, а Фомин со Шмайсером от удивления раззявили рты. Первым опомнился Фомин.
– Зовут-то тебя как? Понятно, что Путт – это не настоящая фамилия!
– Да как сказать! Ты, Федотыч, в самую точку углядел, один лишь Андреем меня называя. Да я и привык к своей теперешней жизни, сжился с личиной, имя настоящее почти забыл. Я же здесь по документам – Андреас Путт, а по жизни – Андрей Путь, яблоко от яблони, так сказать…
– Да! – протянул Фомин. – Как я понимаю, мы все решили исповедь друг другу учинить. Потому истина нашей изнанки на свет вылезла. Удивил ты меня, сильно удивил. И как же ты с такой биографией в РОНА оказался?
– Исключительно по трусости и малодушию, – ответ Путта привел всех в крайнее изумление – что-что, а упрекнуть капитана в таком поведении они не могли, благо было время узнать друг друга.
– Я в институте на последнем курсе учился, когда война началась…
– Так ты говорил, что только девятилетку окончил? – Шмайсер удивленно поднял брови.
– Ты тоже много чего говорил! – огрызнулся Путт. – Собака, говорят, брешет – ветер носит! Так вот, нас всех, кто военные сборы проходил в танковых войсках, тут же забрали, а мне отец бронь выхлопотал. Отказался я от нее и пошел добровольцем. Может, и сейчас воевал бы в Красной Армии, если бы не окружение под Киевом. Горючки нет, снарядов нет, немецкие танки прорвались от Десны. В общем, бросили мы оставшиеся танки и стали пехотой. В селе остановились, а утречком нас эсэсовцы накрыли тепленькими. Выгнали, как баранов, построили, а напротив автоматчики встали. Офицер выходит и говорит: «юде и комиссарен ист?» Мы все отвечаем, что нет, мол. А он смеется, говорит, что врать нехорошо. Да еще торопит с ответом, – Путт вытер лоб рукавом. – Рядом со мной политрук стоял, переодетый в солдатскую гимнастерку. Свою форму со звездами на рукавах он сразу снял, как в окружение попали. Стоит и трясется от страха, как овечий хвост. А до того такие речи держал да горланил, что всех научит умирать за Сталина и партию! Семенова, командира моего взвода, пристрелил из нагана, заподозрил, что тот панику сеять, когда нас окружили, вздумал. А как подвело, так жидко и обгадился. Пока я на него косил взглядом, грохнул выстрел. Эсэсовец солдата в лоб застрелил и на второго ствол навел. Тот на меня показал, вот, говорит, наш сержант, у него комсомольский билет в кармане. Тут меня до самой задницы пробрало…
По лицу Путта обильно потек холодный пот, словно и сейчас капитан оказался под пистолетным дулом, которое смертельным зевом уставилось ему прямо в лицо.
– А офицер улыбается и что-то тихо бормочет. А у меня все чувства до того обострились, разобрал, что оберштурмфюрер детскую новогоднюю считалку шепчет. Ну, я ему и говорю – ежик под елкой, а киндер ждут муттер. Немец пистолет опустил и удивленно так говорит: «Вы знаете немецкий?!» А я ему в ответ заявляю, что я чистокровный немец, хоть и родился в России. Андреас Путт так и появился на свет. Документики-то я сразу выкинул, как в окружение попал! И тут же железо стал ковать, пока горячо, вижу, что он отвлекся на мое заявление. Говорю ему – чего комсомольцев стрелять, если рядом настоящий комиссар стоит и тем более жид по матери. И политрука толкаю вперед, прямо на обалдевшего эсэсовца.
Путт непроизвольно дернул плечом, словно снова кого-то толкнул, и его лицо скривилось в гримасе. Нехорошая улыбка растянула губы.
– Политрук жидковат оказался, упал на колени и обосрался. Да с таким газовым выхлопом, что офицер стрелять не стал, в сторону отошел. А другие посмотрели на это дело и начали выталкивать из строя коммунистов. Но многие сами вышли – достойно повели себя. Оберштурмфюрер обратился ко всем пленным, которых добрая сотня была. И сказал, что у нас есть пять минут, чтоб голыми руками всех вышедших умертвить. Кто откажется, умрет. Если все откажутся, всех убьют. Стоим, молчим, головы опустили. Офицер одному говорит: «Будешь убивать?» Тот головой покачал, и тут же получил пулю в лоб. Эсэсовец задает тот же вопрос второму солдатику…
– И что? – жадно спросил Шмайсер.
– А тот как заорет: «Мужики, чего нам за коммунистов умирать!» И хрясь одного по уху. Тот в ответ. Ну, тут десяток и рванули на помощь. Да оно и понятно – надо только кому-то первым начать. Остальные стояли, покуда по ним очередью не вдарили и двоих не убили. Только теперь до всех дошло, что это не шутка. Набросились всем скопом, голыми руками, зубами рвали. Один, правда, не хотел, и его тут же пристрелили. И все – кончились бойцы Красной Армии, убивцами и палачами окровавленными сделались. Всех этой кровью повязали – хитрой сволочью эсэсовец оказался.
Путт вздохнул и вытер рукавом пот со лба. Остальные переглянулись – история капитана была дикой, но то, что она истинна, сейчас не сомневались. Но чтобы вот так – это в голове просто не укладывалось.
– Вначале в полиции служил, а потом меня в Локоть случайно занесло, и в бронедивизион попал…
– Самозванцы вы, братцы. Шмайсер в русские подался, ты в немцы. – Фомин почесал затылок. – Вы уж определитесь на будущее.
– Теми останемся, при своих, – недовольно буркнул Шмайсер. – Только мы не самозванцы, мы каратели. Не зазорно из одного котелка хлебать?
– Не зазорно! У самих грехов достаточно, – резко ответил ему Фомин, чувствуя, что нужно повернуть разговор в другое русло. – Давайте, ребята, по-прежнему, чины и звания нам не нужны уже!
– И то верно, Федотыч! – Путт пожал ему руку. – Лады?
– Лады!
Тем временем Попович взял кружку, черпнул воды, карябнув жестью днище, выпил залпом:
– Воды совсем мало осталось!
– И я о том же! – Фомин повернулся к остальным. – Ладно, разговоры потом вести будем. Сейчас надо снаружи тихонько осмотреться и водички набрать. Он встал с ящика, взял свой ППС, пристегнул набитый патронами магазин и передернул затвор. Путт немедленно проделал ту же процедуру с ППШ, а Попович, кряхтя и охая столетним дедом, взял в руки самозарядную винтовку. И лишь Шмайсер предпочел вооружиться солиднее, взяв проверенный ДТ.
А вот гранаты танкисты убрали – применять их в пещере или длинном извилистом проходе сродни безумию самоубийцы. Если осколками не посечет, то от взрыва оглохнуть начисто и сознание потерять запросто можно, с тяжелой контузией в придачу.
Вооружились до зубов, все понимали, что осназовцы их так просто не оставят. Чекисты на выдумки горазды, оставлять роновцев живыми на острове не будут…
Фомин продвигался по проходу осторожно, вслушиваясь в темноту. Только мелкая каменная крошка хрустела под подошвой тяжелых армейских ботинок. Еще пять шагов, и поворот, а через пару шагов туннель снова извернется, и появится светлый проем пещерного зева. Но эти шаги еще надо сделать, осторожные и тихие, мало ли что.
Фомин остановился, прислушался и шагнул. Ботинок, неожиданно для него, с хода уткнулся в непреодолимую преграду. Он не удержал равновесия, ткнулся лицом вперед. Но падение было остановлено каменной преградой, непонятно откуда взявшейся. Из глаз посыпались искры, и Семен Федотович упал назад. Причем сильно ударился пятой точкой о каменный пол, застонав от боли.
– Что там такое?! Федотыч, что с тобой? – тихий шепот Путта показался Фомину криком. Сзади послышалось чирканье спички о коробок, и тонкий язычок пламени осветил проход.
– Твою мать! – изумленно воскликнул Шмайсер и выронил горящую спичку из дрогнувших пальцев.
– Ферфлюхте!!! – Путт был не менее эмоционален, а Попович за спиной добавил по матушке.
Крупные каменные глыбы плотно забили до самого свода.
– Это все, ребята! Стала пещера эта нашим последним пристанищем. Обратной дороги для нас нет!
Глава вторая
Проснулся Фомин с превеликим трудом, саднило руки, сильно болела поясница, ломило отекшие ноги. За день каторжного труда им удалось очистить до двух десятков шагов завала, но конца края тягомотной работе не предвиделось. Он впервые поймал себя на ощущении полного отупения, когда человек работает, но уже не понимает смысла в своей деятельности. И таскает камни лишь потому, что все рядом их ворочают и носят. И самым страшным было то, что он уже понял, что произошло…
Сейчас его пробудил голод – он во сне учуял запах варящейся каши, явственный, раздражающий. Фомин прислушался – из прохода доносилось шипение примуса, там вовсю кашеварил Попович.
– Доброго рабочего дня вам, ваше высокоблагородие, с побудкой! – Попович словно не замечал хмурого взгляда Фомина. – Я тут вам решил маленько помочь, пока каша варилась, и полсотни камней сбросил. Пойдем, Федотыч, покажу что-то.
Механик взял в руки горевшую свечу и быстро пошел вперед по проходу. Фомин последовал за ним, и через полминуты они были уже у завала. Попович указал в разобранный провал и поставил на камень свечу. Семен Федотович пригляделся и непроизвольно ахнул от удивления.
– Вам вчера надо было на пять минут дольше поработать!
Голос Поповича чуть дрожал от плохо сдерживаемого волнения. И было отчего – вытесанные камни прохода здесь кончались, а свод крепился обычными столбиками и плахами, что были на них уложены под потолок. Фомин немедленно залез на камни и ощупал деревянное перекрытие и столб. Тихо свистнул.
– Это не тот проход, – растерянно промолвил подошедший сзади Путт. – Лиственница. Очень старая…
В пещере воцарилось звенящее долгое и тягостное молчание – Фомин, Путт и Шмайсер непрерывно курили, переваривая полученную информацию.
– Я тоже ничего не понимаю! – Фомин потрогал каменную стену. – Похоже на старую выработку.
– Сдается мне, что мы имеем дело с мистификацией, – Шмайсер дрожащими пальцами вытер пот со лба, – твое капище, помнишь, Федотыч, про туман ты еще говорил… Так вот, твое капище и выкинуло с нами шутку!
– С чего ты взял? – Путт зажег спичку и дал всем прикурить.
– А с того, что, проход именно заложен камнями! Не взорван, а заложен. При взрыве камни по-другому бы легли!
– Ты прав! – Фомин тяжело встал. – Я тоже обратил на это внимание, но не стал вам говорить! Причем, не просто выкинуло шутку, а нас перекинуло!
– Не понял? – папироса чуть не выпала из открытого рта капитана. – В смысле?
– Я же говорил, что на этом капище всегда разная чертовщина, прости Господи, творилась! – Фомин устало привалился к стене. – Вот и с нами случилось то, чего я больше всего боялся…
– То есть ты хочешь сказать… – Путт округлил глаза. – Глупости! Не верю я во всю эту чушь! Сказки!
– Да! – Фомин выдохнул. – Эх, Марья, Марья… Мы перенеслись вместе с пещерой, но куда… Ребята, скажу я вам так: в эту пещеру и раньше… Кхм, всякое переносило…
– А как?
– Когда?
– Кого?
– Почему?
Фомин затряс головой, как лошадь, отгоняющая назойливых мух.
– Ладно, расскажу вам одну шибко поганую историю. Мой покойный отец в пятом году служил в черниговских гусарах, чей полк здешнее имение последнего императора Михаила Александровича в Локте охранял, тогда наш государь великим князем был. Так вот, время было лихое, революция, мать ее. И банда одна появилась – не просто грабили, а измывались люто, руки-ноги ломали, пальцы, уши и все другое резали. Живорезы, короче.
– Не с них ли потом чекисты выходили? По нравам дюже похожи, – с ехидцей в голосе поинтересовался капитан.
– Вот гусар и отправили их искать, – Фомин пропустил мимо ушей ухмылки слушателей, – двенадцать их было, да мой батя с ними тринадцатым. Осенью дело то происходило, они дымок над островом углядели и сюда сразу поскакали.
– А как через трясину лошади прошли? Мы еле ноги выдирали!
– Тогда, Андрей, гать поверху шла, сухая, из бревнышек. А через десять лет она под воду уходить стала, как и сам остров. Он же сейчас весь залит, а в то время, я еще его застал, сухой был, и травы нужные здесь росли всякие, а боле нигде таких не было. Брат моего деда с женой на острове жил, он лесником был, да сено косил, тут добрая трава урождалась всегда. Так вот – когда гусары к Поганкиному Камню подскакали, то его с женой убитыми здесь нашли. Вот тут на гусар из засады и напали, да всех солдат стрелами посекли.
– Как стрелами? А кто? Зачем?
Вопросы посыпались горохом, и под это дело все закурили по папиросе. Вот только улыбок уже не было, ибо все танкисты знали, что Семен Федотович к шуткам и розыгрышам склонности не имел. И симпатий к ним не держал. Категорически.
– То были всадники на низких монгольских лошадках, в кольчугах, со щитами, луками и копьями. Узкоглазые, некоторые с козлиными бородками, кричали на татарском языке.
– В плен «языков» взяли?!
– Нет! Всех татар с винтовок насмерть положили. Только мой отец один живой остался, а гусар всех до смерти посекли, кого стрелами, кого саблями. Вот так! Один солдат греком крымским был, он и крикнул, что это татары, видно, речь их разбирал. В Крыму ведь и татары живут?!
– Живут! Сам видал, – подтвердил Шмайсер, а Путт кивнул головой, соглашаясь с ним. Семен Федотович чуть дрожащими пальцами закурил еще одну папиросу. Танкисты притихли, лица побледнели. Было видно, что рассказ Фомина заинтриговал всех до жути, а потому они даже дышать старались через раз и тихо.
– В пещере полдюжины трупов истерзанных было – девок, снасилованных этими татарами. Страшно убитых, зарезанных. Но не с наших мест, как потом выяснили, и одежда на них была старинная. Жандармы отца долго теребили, допытывались. А он и так ничего не понял – уж больно быстро все произошло. А через месяц ученые из Москвы приехали, ходили да ахали. Могилу с татарами вскрыли, трупы обмеряли. Затем взяли их оружие и одежду да с собой и увезли.
– А что сказали-то?
– Ничего, только удивлялись сильно и вздыхали тяжко. Они сами ничего не понимали. Правда, один из них, самый молодой, с отцом выпить не погнушался, спьяну историю ему одну поведал, о которой в древних свитках написано было. То чуть ли не триста лет тому назад было, при царе Алексее Михайловиче, что отец императора Петра Великого был. Якобы где-то под Москвой подобный Поганкин Камень есть, и вот однажды из тумана, что его в полнолуние окутал, выехали конные татары, но не десятком, как эти, а всей сотней. Их побили, но и пленных удалось захватить. Царь велел самый строгий сыск вести, и там такое прояснилось…
– Да что же? Не томи душу, Федотыч!
– То была сотня из отряда хана Девлет-Герея, и шли они на Москву, где царствовал Иван Грозный. А то за сотню лет до царя Алексея Михайловича было. Но у Камня в странный «туман» попали. Когда татары из него выехали, то оказались они в другом для себя времени, веком позже. Из Москвы на проверку бояр выслали, и те живо у местных крестьян выяснили, что татары сии незнамо откуда появились, чуть ли не из воздуха. И за тем Камнем тоже недобрая слава тянулась.
– Ни хрена себе! – легким присвистом выразил общее мнение Путт. – Это что ж получается – твой батя дрался здесь с монголо-татарами!? Опупеть можно! Получается, нас также… забросило, как тех татар?
Путт своим вопросом выразил общее мнение – танкисты горящими взглядами смотрели на Семена, с нетерпением ожидая ответа. Тот замялся и, стараясь спрятать смущение, потянулся за папиросой. Следом закурили все, но взглядами продолжали сверлить сержанта.
– Дед мой ведуном был. Или, как у нас говорят, – знающим человеком. После отмены крепостничества прошло лет шесть, когда он, тогда молодой парень, здесь с девкой согрешил, в этом капище. С моей бабкой, значит, свадьбы они дожидаться не захотели. А спать пошли в хатку, к родителям, чтоб поутру сено косить. Ну и утречком сюда смотались, чтоб еще разок на зорьке помиловаться. Пришли, значит, и остолбенели. Тут в пещере стрельцы побитые лежали, в кафтанах, с пищалями и бердышами.
– Так что такое творится на белом свете! – капитан потрясенно захлопал глазами.
– Подожди, Андрей! Прадед, как тела увидел, так настрого запретил о том кому-то говорить, дабы полицию сюда не привадить. Три холмика видели перед Камнем? В одном женки зарезанные погребены. Рядом с ними татар тех зарыли, а в стороне еще несколько камней. Так вот под ними стрельцы те побитые лежат, что дедом и прадедом похоронены. Вот такие дела здесь были, но о том мы, Фомины, завсегда молчали. Потому что место это клятое. Шмайсер, Попович! Разгребите в углу сено, под ним оружие разное спрятано. И притащите сюда, сейчас увидите все собственными глазами.
Механик-водитель и радист кинулись в угол, разгребли сено и с удивленным оханьем извлекли длинную старинную пищаль с шестигранным и толстым стволом, потом топор с широким лезвием полумесяцем. Затем появились на свет две кривые сабли и охапка из мелких колец, которая оказалась порядком разорванной кольчугой.
– Твою мать! Первый раз в жизни такое вижу! – только и сказал капитан, разглядывая старое оружие.
– Надо же, так это бердыш?! – Попович крутил в руках топор. – Я такой же в кино видел, там фильм крутили про этих, как их… А, хрен с ними, потом вспомню. А это пищаль?
– Да. Пищаль и бердыш стрелецкие, сабли и кольчуга от татар остались. Все остальное оружие давно в кузнице перековано…
Фомин устало прикрыл глаза, а остальные с увлечением загремели железом, разглядывая старинное оружие. Но тут неугомонный Шмайсер заговорил о совершенно ином.
– Я вам так скажу, по школе еще помню. Крепостное право отменили у нас вроде в 1861 году. Берем шесть лет – значит, стрельцы появились в 1867. Так?! А в 1905 году уже появились татары эти. Прошло от того времени 38 лет. И все творилось осенью…
– Сейчас начался сентябрь 1943 года. И тоже осень, и ровно 38 лет прошло…
– Получается, – Шмайсер прищурился, – что это как-то запускается с определенной частотой, как такт дизеля. Допустим. Хотя это попахивает мистикой. Но что-то должно этот процесс запускать?
– Так «светлячки», помнишь, пошли, когда Федотыч к стене прислонился? Что перед этим было?
– Да ничего не было, – Попович растерянно пожал плечами. – Бой был, Федотыч, вон, пришел, у стенки сел…
– Кровь! – Фомин подскочил на месте. Его глаза горели, он тер виски ладонями. – Я же руку вытер о стену, помнишь? Бабка здесь невинности лишилась, и дед говорил, что на полу «светлячки» видел, когда уходил! Пару секунд горели и погасли разом… И с татарами… Дядька здесь руку косой порезал. Дождь был, они с женой и сыном здесь сидели. Дядька здесь косы точил. Вот тут он и порезался.
– А как узнали-то? Мертвецы ведь не говорят.
– Так сын его, Пашка, мой братка, на вечерку в село тогда отпросился, мол, дождь сильный идет, до полудня все равно косить нельзя, чего ж вечеру пропадать. Он эти «светлячки» на полу и видел, когда уходил…
– Да… – Путт нервно стучал пальцами по колену. – Вот дела так дела! Как понять такое, Федотыч?!
– Я сам еще всего не понимаю! Андрей, – Путт подобрался, – пойдем, прогуляемся, посмотрим, что здесь к чему! А то – мистика мистикой, а пуля, хоть и дура, но убивает вне зависимости от того, во что ты веришь…
Шмайсер только и придумал, что помахать им вслед, когда Фомин пошел первым по штольне, тщательно подсвечивая себе под ноги. Путт потопал следом, держа автомат наизготовку и делая отсчет шагов.
Через несколько минут в правой стенке обнаружился проем еще одной штольни, и танкисты остановились.
– Посмотрим там, а? – спросил Фомин и, дождавшись кивка Путта, шагнул в темноту. Шли на этот раз дольше, минут пять, осторожно, тщательно осматривая трухлявое крепление.
– Это не главный ход, Федотыч, ответвление. Здесь ниже и уже намного, и крепеж не столь добротный.
– Ладно, пойдем обратно. Стой! – внимание Фомина привлекло что-то блеснувшее в тусклом отсвете свечи. Семен Федотович сделал несколько шагов и застыл, потеряв на секунду дар речи.
– Майн готт! – только и смог сказать Путт, глядя на человеческий скелет.
Именно череп, отполированный временем, и привлек внимание танкистов. Фомин медленно склонился над останками, тщательно осмотрев их. И первое, что бросилось в глаза, была проржавевшая и рассыпавшая на звенья цепь, которая крепилась одним концом за здоровенный штырь, вбитый в каменную стену, а другим к массивному широкому кольцу на заклепке, которое обхватывало кость.
– Суровые нравы, – только и сказал Путт. – Приковали в штольне да оставили умирать. Ничего нет, ни клочка материи, и на костяке никаких повреждений, если не считать, что кое-где рассыпался.
– По крайней мере, одно ясно – когда-то сея штольня была обитаемой. Вопрос только один – когда именно?
– Полвека назад, Федотыч, не раньше. С того момента как ее забросили, полвека именно и прошло, не меньше. А вот когда это произошло? Вот в чем вопрос! Холодно кругом, а лиственница мореная. А она и двести лет простоять спокойно сможет. Тем более, сыровато здесь.
– Да уж, пойдем-ка мы лучше обратно. Перекурим это дело, Андрей, а то мне чего-то муторно от таких открытий. Во-первых, попали неведомо куда, а во-вторых… – Фомин помолчал и тихо добавил: – Похоже, что и неведомо когда…
– Постой, остановись! – Путт положил на плечо Фомина свою крепкую ладонь. – Или мне кажется, или сладковатым тянет?!
Фомин остановился и стал вдыхать воздух. Этим он живо напомнил Путту сторожевую собаку, которая замерла в стойке и тщательно нюхает запах. Он хотел подшутить над ним, но осекся – внезапно сузившиеся глаза и злющая кривая гримаса на лице Фомина не предвещали ничего доброго.
– Это запах тлена, Андрей! – осевшим голосом тихо сказал Семен Федотович. – Мертвяки впереди есть, причем не один. Дышал я таким воздухом раньше… Приходилось…
Путта нервно передернуло, он машинально повел плечами. Мертвецов, как это ни парадоксально, он боялся до жути. Именно обычных мертвецов, а не убитых на войне. И сейчас капитан РОНА, который неукоснительно требовал от всех, чтобы его на немецкий манер называли гауптманом, испытывал жгучее желание уйти обратно в пещеру, которая за эти дни стала для него и других танкистов чуть ли не родным домом.
– Не мандражи! – тихо сказал Фомин и добавил: – Мне и самому как-то страшно становится. С детства не любил по погостам ходить. Пошли вперед, но аккуратно и осторожно!
Они двинулись, и с каждым шагом запах тлена становился все явственней. Семену Федотовичу казалось, что сладость в воздухе стала сгущаться, а желудок в яром протесте завыл, норовя вывернуться наизнанку.
Миновав поворот штольни, они зажмурили глаза – настолько яркими ему показались идущие откуда-то сверху отблески дневного света. Когда Семен Федотович их снова открыл, то ему захотелось обратно смежить веки, чтоб не видеть того ужаса, который стоял перед его глазами.
– Боже всемилостивый! – голос Путта дрожал от страха, он размашисто, по-православному, перекрестился и тут же согнулся в приступе рвоты. А Фомин застыл, он чувствовал, как душа становится ледяной, и был не в силах поверить тому, что лежало перед глазами.
Это была шахта, которая вела на поверхность, и дневной свет прекрасно освещал то, что находилось на дне колодца. Штольня здесь расширялась до размеров приличной комнаты, и ровно посередине ее высилась огромная, в человеческий рост, груда мертвых тел. И не просто мертвецов, а замученных зверями в людском облике и сброшенных в шахту, причем некоторых кидали живыми.
О том свидетельствовали два трупа в стороне – один прижался спиной к стенке, держа на коленях голову другого мертвеца. И запах, страшный трупный запах забивал ноздри, перекрывал гортань, и тошнота душила.
Однако внимание Фомина от этого обострилось чрезвычайно, и потому он успел заметить, как со стороны выскользнуло несколько силуэтов каких-то тварей с длинными хвостами, размером с большую кошку.
Он пригляделся и на время потерял дар речи – таких огромных крыс офицер видел первый раз в жизни. И даже если кто-нибудь сказал бы ему о таком раньше, он ни за что на свете не поверил бы. И эти огромные крысы не порскнули в темноту от страха, твари явно готовились вцепиться ему в глотку.
– Путт!!! Стреляй же, сгрызут!!! – в диком ужасе заорал Фомин, попятился, споткнулся о камень и упал на спину, в которую больно воткнулся автомат.
Свеча выпала из его ладони и погасла. Крысы, рыча, как голодные собаки, стремительно кинулись на него гурьбой. Фомин только успел прикрыть лицо руками, понимая, что достать ППС из-за спины он не сможет.
Грохот стрельбы заложил уши, штольня осветилась язычками пламени изрыгающего свинец автомата. Путт стрелял длинными очередями, и Фомин видел, как пули отбрасывают визжащих адских исчадий на камни.
Но крысы не унимались, одна из них, виляя перебитым хребтом, намертво вцепилась в ботинок, и Фомин в отчаянии ударил ее об стену. Приподнялся, сорвал ППС с плеча и начал стрелять по крысам в упор. Бешенство и пережитый страх настолько его поглотили, что он не видел, как падают кругом камни, как сыплется с потолка щебенка.
– Кончай стрелять! Потолок может рухнуть, обвал будет! – рука Путта тряхнула Фомина за плечо, и он опомнился. Вскочил на ноги и быстро поменял магазин, клацнув защелкой. Повел стволом по сторонам – крысы не устояли под автоматным огнем и, оставив добрый десяток тварей убитыми, юркнули в темноту, где и растворились…
– Шмайсер! Не стреляй. Это мы! – еще издали выкрикнул Путт – не хватало еще получить пулеметную очередь в упор.
– Что случилось?! Почему очередями били? – из-за сложенной стенки вышел Попович с автоматом, бросил быстрый взгляд.
– Отходим за валуны, там расскажем! – буркнул Путт и первым пошел вглубь, за ним последовал Фомин, а поспешное отступление прикрывал механик-водитель.
Дойдя до ящиков, Семен Федотович порылся в одном и достал штофную бутыль с мутной жидкостью. Выдернул зубами пробку и быстро разлил самогон по кружкам. И тут же хватанул одним глотком – обжигающая жидкость прокатилась по горлу, от омерзения сивухи он скривился.
Занюхал галетой и потянулся за папиросами. Путт тоже выпил, а вот двое других к кружкам не притронулись, смотрели непонимающе.
– Что случилось? На вас лица нет, бледные оба, как мел. И что это за запах от вас?
Попович смотрел напряженно, а вот Шмайсер вопросов не задавал. Ему стоило только принюхаться, как за секунду стал белее мелованной бумаги – слишком хорошо запомнил он этот страшный запах.
– Выход из шахты мы нашли, вот только там, – Фомин непроизвольно сглотнул и его нервно передернуло, – чекисты или осназовцы уйму людей уложили. В штольню мертвых и живых покидали, человек сорок. До исподнего всех перед казнью раздели, ни на ком формы и обуви нет. А вот крестики имеются. Один, видать, после падения уцелел, в сторону отполз и друга мертвого выволок. Так и застыл у стены, а в руке крестик зажал. Царствие им всем небесное, мученикам!
Фомин истово и размашисто перекрестился, следом осенили себя крестами и остальные. Попович и Шмайсер взяли кружки и молча выпили самогон, поминая замученных. Оба танкиста угрюмо насупились, рты кривились в недоброй ухмылке.
– Вы уж сходите туда, ребята, посмотрите сами. Да прикиньте, как нам из шахты выбраться, – Путт уже отошел и говорил привычным тоном. – Только смотрите, там крысы бегают, что твои собаки, здоровенные, больше кошки. На Федотыча кинулись, в ботинок вцепились. Кое-как мы их из автоматов уняли, с десяток положили тварей поганых. Идите, ребята, а мы тут посидим, покурим, самогонки по чуть-чуть вдарим. Ферфлюхте!
– Ты это, – Шмайсер попробовал пошутить, – Андрюша, по-немецки-то не матюгайся! Помнишь, Федотыч учил по-нашему, по-славянски! Оно и оберегом будет…
И осекся, взглянув на почерневшего вмиг Путта. Попович потянул его за рукав, ибо давно знал, что если Путт начинал ругаться по-немецки, значит, настроение у него ниже плинтуса, и в таком случае нужно держаться от капитана подальше.
В полном молчании прошел без малого час, пока радист с механиком не вернулись в пещеру обратно, шаркая ногами, как старики…
– Трупы разные, самым старым месяц примерно, другим и двух дней нет, совсем свежие. Большинство умучены, ты прав, Федотыч! – Попович говорил нарочито спокойно, вот только руки выдавали его состояние – дымящаяся папироса ходила в пальцах мелкой тряской.
Фомин смотрел на парней с жалостью – совсем молодые, а тут такое. Просто ум за разум заходит. Вернулись танкисты аж зеленые и добрых полчаса блевали, как худые собаки, да молча самогон глушили. Но не брала их убойная крепкая жидкость, без малого четверть они одолели вчетвером без закуски, а все сидели трезвые, даже оторопь взяла.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?