Читать книгу "Неведение отца Брауна"

Две фигуры, за которыми они следовали, ползли, словно черные мухи, по огромному зеленому склону холма. Они были поглощены разговором и, казалось, даже не замечали, куда идут; однако путь их неминуемо вел к более диким и безмолвным высотам Пустоши. По мере того как преследователи нагоняли их, сыщикам приходилось принимать весьма недостойные позы охотников на оленей: прятаться за купами деревьев и даже ползти по-пластунски в высокой траве. Благодаря этим неуклюжим ухищрениям они подобрались к добыче достаточно близко, чтобы слышать гул разговора, но не могли разобрать ни единого слова, кроме слова «разум», которое довольно часто повторялось высоким, почти детским голосом. Однажды, миновав крутой обрыв и густые заросли кустарника, сыщики и вовсе потеряли беглецов из виду. Лишь спустя мучительные десять минут им удалось снова напасть на след; он огибал вершину большого куполообразного холма, с которого открывался вид на амфитеатр богатого и в то же время пустынного закатного пейзажа. Под деревом, в этом величественном и в то же время заброшенном месте, стояла старая, расшатанная деревянная скамья. На ней сидели оба священника, всё так же серьезно беседуя друг с другом. Великолепные золотые и зеленые тона еще держались на темнеющем горизонте, но небесный свод над ними медленно перетекал из павлиньей зелени в глубокую синеву, и звезды всё отчетливее отделялись одна от другой, словно грани драгоценных камней. Молча подавая спутникам знаки, Валентен ухитрился подкрасться к раскидистому дереву и, затаившись в мертвой тишине, впервые услышал слова этих странных клириков.

Послушав их около полутора минут, он ощутил дьявольское сомнение. Быть может, он зря притащил двух английских полицейских на ночную пустошь ради дела не более осмысленного, чем поиски ягод на чертополохе? Ибо оба священника вели беседу исключительно благочестивую, ученую и неспешную – о самых эфемерных тайнах богословия. Маленький эссекский священник говорил проще, подняв круглое лицо к всё ярче проступающим звездам; другой отвечал, склонив голову, словно не смея на них взглянуть. Более невинного церковного спора нельзя было бы услышать ни в белом итальянском монастыре, ни в суровом испанском соборе.

Первым, что он уловил, был конец фразы отца Брауна:

– …что именно имели в виду в Средние века, когда говорили о нетленности небес.

Высокий священник кивнул и произнес:

– Ах да, современные скептики взывают к своему разуму; но кто может взирать на эти миллионы миров и не чувствовать, что над нами вполне могут существовать чудесные вселенные, где разум совершенно бессилен?

– Нет, – возразил другой священник, – разум всегда разумен, даже в самом глубоком лимбе, на затерянной окраине мироздания. Я знаю, Церковь упрекают в том, будто она принижает разум, но всё как раз наоборот. Только Церковь на земле провозглашает разум по-настоящему верховным. Только Церковь утверждает, что и сам Бог подчинен законам разума.

Другой священник поднял суровое лицо к усыпанному звездами небу и проговорил:

– И всё же кто знает, если в той бесконечной вселенной…

– Бесконечной лишь в физическом смысле, – резко перебил его маленький священник, оборачиваясь на скамье, – но не в смысле свободы от законов истины.

Валентен за деревом в немой ярости вонзал ногти в ладони. Ему почти слышались смешки английских сыщиков, которых он завел в такую даль по безумной догадке лишь затем, чтобы подслушивать метафизическую болтовню двух кротких пастырей. В нетерпении он пропустил пространный ответ высокого клирика; когда же снова начал прислушиваться, опять говорил отец Браун:

– Разум и справедливость правят и на самой далекой, самой одинокой звезде. Посмотрите на эти светила. Разве не кажутся они россыпью алмазов и сапфиров? Что ж, вообразите себе любую, самую безумную ботанику или геологию. Представьте леса из адаманта с листьями из бриллиантов. Представьте, что луна – синяя луна – это один огромный сапфир величиной со слона. Но не думайте, будто всё это фантастическое звездоведение хоть в малейшей степени отменяет разум и справедливость нравственного закона. На опаловых равнинах, под утесами, высеченными из жемчуга, вы всё равно нашли бы дощечку с надписью: «Не укради».

Валентен уже собирался подняться из своей неподвижной, скованной позы и потихоньку уползти прочь, подавленный осознанием величайшего просчета в своей жизни. Но нечто в самом молчании высокого священника заставило его замереть и дождаться, пока тот заговорит. И когда тот наконец нарушил тишину, он произнес, всё так же не поднимая головы и положив руки на колени:

– Что ж, я полагаю, иные миры и впрямь могут стоять выше нашего разума. Тайна небес непостижима, и я со своей стороны могу лишь смиренно склонить голову.

Затем, не поднимая взгляда и ни на йоту не изменив ни позы, ни тона, он добавил:

– А теперь будьте любезны, отдайте мне ваш сапфировый крест. Мы здесь одни, и я могу разорвать вас на части, как соломенную куклу.

Абсолютная неизменность голоса и осанки придала этой чудовищной перемене в речи какую-то особенную, леденящую силу. Но хранитель святыни лишь едва заметно повернул голову. Его лицо всё так же было обращено к звездам и сохраняло всё то же слегка глуповатое выражение. Возможно, он не понял смысла сказанного. А возможно, понял – и оцепенел от ужаса.

– Да, – произнес высокий священник тем же тихим голосом, не шевелясь, – да, я Фламбо.

Помолчав, он добавил:

– Ну так что, отдадите вы мне этот крест?

– Нет, – ответил другой, и это короткое слово прозвучало удивительно спокойно.

Фламбо вдруг отбросил всякое священническое притворство. Великий грабитель откинулся на спинку скамьи и рассмеялся – негромко, но долго.

– Нет! – воскликнул он. – Вы не отдадите мне его, гордый прелат. Не отдадите, одинокий болван. Сказать, почему не отдадите? Потому что он уже здесь, у меня во внутреннем кармане.

Невысокий человек из Эссекса повернул в сумерках свое, казалось бы, ошеломленное лицо и с робкой поспешностью, достойной какой-нибудь комической пьесы, переспросил:

– Вы… вы в этом уверены?

Фламбо буквально взвыл от восторга.

– Нет, право же, вы стоите целой комедии в трех актах! – вскричал он. – Да, голова вы садовая, я совершенно уверен. Мне хватило ума подменить сверток, и теперь, друг мой, у вас в руках копия, а у меня – драгоценности. Старый прием, отец Браун, очень старый прием.

– Да, – отозвался отец Браун, потирая голову с той же странной рассеянностью, – да, я о нем уже слышал.

Колосс преступного мира наклонился к маленькому деревенскому священнику с внезапно вспыхнувшим интересом.

– Вы о нем слышали? – спросил он. – И где же, позвольте узнать?

– Разумеется, я не могу назвать его имени, – просто ответил маленький человек. – Видите ли, он был кающимся грешником. Лет двадцать он весьма безбедно жил как раз за счет таких вот подменных свертков в коричневой бумаге. Именно поэтому, когда я начал вас подозревать, я сразу вспомнил уловку этого бедняги.

– Начали меня подозревать? – переспросил разбойник, и в его голосе зазвучало напряжение. – Неужели у вас и впрямь хватило сообразительности заподозрить меня только потому, что я привел вас в эту глухую часть пустоши?

– Нет-нет, – с извиняющимся видом проговорил Браун. – Видите ли, я заподозрил вас еще при нашей первой встрече. По этому маленькому бугорку у вас на рукаве – там, где у людей вашего круга обычно скрывается кастет или браслет с шипами.

– Как, во имя всех преисподних, – вскричал Фламбо, – вы вообще узнали о браслетах с шипами?

– Ну, понимаете, моя маленькая паства… – произнес отец Браун, как-то бессмысленно приподняв брови. – Когда я служил викарием в Хартлпуле, у меня было трое прихожан с такими браслетами. Так что, раз уж я заподозрил вас с самого начала, я постарался сделать так, чтобы крест, в любом случае, остался в безопасности. Боюсь, мне пришлось за вами приглядывать. И в конце концов я увидел, как вы подменили пакеты. Тогда, понимаете ли, я подменил их обратно. А после оставил настоящий сверток позади.

– Оставили позади? – повторил Фламбо; впервые в его голосе прозвучало что-то иное, кроме торжества.

– Видите ли, дело было так, – продолжал маленький священник тем же бесхитростным тоном. – Я вернулся в ту лавку сладостей и спросил, не оставил ли я там пакет, а если вдруг оставил – не будут ли они так любезны отправить его по определенному адресу. Я, конечно, знал, что ничего не оставлял; но когда уходил во второй раз, я его уже оставил. Так что вместо того, чтобы бежать за мной с этим ценным свертком, они уже переслали его в Вестминстер, одному моему знакомому.

И затем он добавил с легкой грустью:

– Этому я тоже научился у одного бедняги в Хартлпуле. Он проделывал нечто подобное с дамскими сумочками, которые воровал на вокзалах, но теперь он ушел в монастырь. Да, знаете ли, волей-неволей узнаешь такие вещи, – прибавил он, вновь потирая голову тем же беспомощно-виноватым жестом. – Мы ничего не можем с этим поделать: мы – священники. Люди сами приходят и рассказывают нам обо всём.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана сверток в коричневой бумаге и разорвал его в клочья. Внутри не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и свинцовых палочек. Он вскочил с яростным жестом и закричал:

– Не верю! Не верю, чтобы такой деревенский недотепа мог всё это провернуть. Я думаю, камни всё еще при вас, и если вы их не отдадите… что ж, мы здесь одни, и я заберу их силой!

– Нет, – просто сказал отец Браун и тоже поднялся, – силой вы их не возьмете. Во-первых, потому что у меня их действительно больше нет. А во-вторых, потому что мы здесь не одни.

Фламбо замер на полушаге.

– За тем деревом, – сказал отец Браун, указывая рукой, – стоят двое крепких полицейских и лучший сыщик в мире. Как они сюда попали, спрашиваете? Да я их привел, разумеется. Как именно? Что ж, если хотите, я расскажу. Господи боже мой, нам ведь приходится знать с два десятка подобных вещей, когда мы работаем в криминальной среде. Видите ли, я не был до конца уверен, что вы вор, а поднимать скандал, обвиняя одного из наших собратьев, было бы недопустимо. Поэтому я просто решил испытать вас – не выдадите ли вы себя чем-нибудь. Обычно человек поднимает шум, если находит в кофе соль; если же он молчит, значит, ему крайне важно остаться незамеченным. Я поменял местами соль и сахар – и вы промолчали. Обычно человек возмущается, если счет оказывается в три раза больше положенного. Если же он безропотно платит, значит, у него есть веская причина не привлекать к себе внимания. Я исправил ваш счет – и вы заплатили.

Мир, казалось, замер в ожидании, что Фламбо прыгнет, словно тигр. Но его словно удерживало какое-то заклятие; он был окончательно обезоружен неподдельным любопытством.

– Ну вот, – продолжал отец Браун с основательной ясностью, – раз вы не хотели оставлять полиции никаких следов, их должен был оставить кто-то другой. В каждом месте, куда мы заходили, я старался сделать что-нибудь такое, чтобы о нас говорили до самого вечера. Большого вреда я не причинил – плеснул супом на стену, рассыпал яблоки, разбил окно, – но я спас крест, а крест всегда должен быть спасен. К этому часу он уже в Вестминстере. Я, право, удивлен, почему вы не пресекли мои действия с помощью Ослиного Свиста.

– С помощью чего? – переспросил Фламбо.

– Я рад, что вы о нем не слышали, – сказал священник, поморщившись. – Это скверная штука. Я уверен, вы слишком порядочный человек для подобных методов. Я и сам не смог бы им противостоять даже с помощью Пятен – ноги уже не те.

– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – вырвалось у другого.

– А я-то полагал, что вы знакомы с Пятнами, – произнес отец Браун с приятным удивлением. – О, значит, вы еще не так далеко зашли!

– Да как вы вообще узнали про все эти мерзости? – вскричал Фламбо.

Тень улыбки скользнула по круглому, бесхитростному лицу его противника в сутане.

– Должно быть, потому, что я одинокий болван, – ответил он. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что человек, который только и делает, что выслушивает подлинные людские прегрешения, вряд ли может остаться в неведении относительно человеческого зла? Но, по правде говоря, распознать в вас лжесвященника мне помогло нечто иное, также относящееся к моему призванию.

– Что именно? – спросил вор, едва не раскрыв рот от изумления.

– Вы ополчились на разум, – ответил отец Браун. – А это – скверное богословие.

И в тот самый миг, когда он повернулся, чтобы забрать свои вещи, из густой тени деревьев выступили трое полицейских. Фламбо был художником и в душе – истинным приверженцем честной игры. Он отступил на шаг и отвесил Валентену низкий, церемонный поклон.

– Поклонитесь не мне, mon ami, – прозвучал чистый, серебристый голос Валентена. – Давайте лучше поклонимся нашему учителю.

И оба они на мгновение замерли с непокрытыми головами, пока маленький священник из Эссекса растерянно моргал, пытаясь отыскать в траве свой зонт.

Тайный сад

Аристид Валентен, префект парижской полиции, задерживался к званому обеду, и некоторые гости прибыли раньше него. Впрочем, их любезно принимал Иван – верный слуга хозяина, старик со шрамом и лицом едва ли не столь же серым, как его усы; он неизменно бодрствовал за столом в прихожей, стены которой были сплошь увешаны оружием. Дом Валентена был, пожалуй, столь же самобытен и знаменит, как и его владелец. Это был старинный особняк с высокими стенами и стройными тополями, что едва не заглядывали в воды Сены; однако странность – а возможно, и главная полицейская ценность – его устройства заключалась в следующем: выйти во внешний мир можно было лишь через парадную дверь, охраняемую Иваном и его арсеналом. Сад был обширен и затейлив, и из дома в него вело множество выходов. Но из самого сада не было ни единого лаза в город; со всех сторон его обносила высокая, гладкая и неприступная стена, увенчанная устрашающими шипами. Весьма недурное пристанище для человека, которого поклялись отправить на тот свет добрых сто отъявленных головорезов.

Как объяснял гостям Иван, хозяин сообщил по телефону, что задержится минут на десять. На самом деле он улаживал последние формальности, связанные с казнями и прочими тягостными процедурами; и хотя эти обязанности были ему глубоко отвратительны, он всегда исполнял их с безукоризненной точностью. Будучи беспощадным в преследовании преступников, он проявлял удивительную мягкость в вопросах их наказания. С тех пор как он стал высшим авторитетом во французских – и во многом европейских – методах сыска, всё его огромное влияние честно употреблялось на смягчение приговоров и гуманизацию тюремной системы. Он принадлежал к числу великих французских вольнодумцев; и единственное, что в них порой смущает, – это их милосердие, которое веет холодом более лютым, чем сама справедливость.

Когда Валентен прибыл, он уже был в черном фраке и с красной розеткой Почетного легиона в петлице – элегантный господин с темной, тронутой сединой бородой. Он сразу прошел через весь дом в свой кабинет, окна которого выходили в сад. Дверь на террасу была открыта; тщательно заперев ящик стола, он на несколько секунд замер на пороге, глядя в ночную темень. Тонкий серп луны боролся с летящими клочьями бури, и Валентен смотрел на них с мечтательностью, редко свойственной столь научному складу ума. Быть может, у подобных натур случается некое духовное предчувствие величайшей задачи всей их жизни. Как бы то ни было, он быстро стряхнул с себя это почти мистическое настроение: он помнил, что опаздывает и гости уже в сборе. Одного взгляда в гостиную, куда он вошел, было достаточно, чтобы убедиться: по крайней мере, главного своего гостя он там пока не видит.

Зато он увидел всех прочих столпов этого небольшого общества. Там был лорд Галлоуэй, английский посол, – желчный старик с багровым, точно печеное яблоко, лицом и голубой лентой ордена Подвязки. Была леди Галлоуэй – стройная, сухопарая дама с серебряными волосами и тонким, надменным лицом. Была их дочь, леди Маргарет Грэм, – бледная и прелестная девушка с эльфийским личиком и волосами медного оттенка. Была герцогиня Мон-Сен-Мишель – черноглазая и статная – и две её дочери, столь же черноглазые и пышные. Был доктор Симон, типичный представитель французской науки: в очках, с острой каштановой бородкой и лбом, изборожденным теми параллельными морщинами, что служат карой за высокомерие, ибо возникают от привычки вечно приподнимать брови. Был и отец Браун из Кобхоула в Эссексе, с которым Валентен недавно познакомился в Англии. И, пожалуй, с бо́льшим интересом, чем на всех прочих, префект посмотрел на высокого человека в мундире, который поклонился чете Галлоуэй, не встретив с их стороны особой сердечности, и теперь в одиночестве подошел приветствовать хозяина. Это был комендант О’Брайен из Французского Иностранного легиона.

Это был худощавый, хотя и несколько развязный человек, чисто выбритый, темноволосый и голубоглазый. Как и полагалось офицеру этого знаменитого полка блестящих неудачников и удачливых самоубийц, в его облике было нечто одновременно лихое и печальное. По рождению он был ирландским джентльменом и в юности близко знал семью Галлоуэев, а в особенности – Маргарет Грэм. Он покинул родину после некоего денежного краха и теперь подчеркивал свою полную свободу от британского этикета тем, что расхаживал в мундире, при сабле и шпорах. Когда он поклонился семье посла, лорд и леди Галлоуэй ответили сухим кивком, а леди Маргарет и вовсе отвела взгляд.

Но какими бы ни были старые причины, заставлявшие этих людей интересоваться друг другом, их именитый хозяин не проявлял к ним особого любопытства. Во всяком случае, никто из них не был в его глазах главным героем вечера. По особым причинам Валентен ожидал человека с мировой славой, с которым успел сблизиться во время своих громких расследований в Соединенных Штатах. Он ждал Юлиуса К. Брейна – того самого мультимиллионера, чьи колоссальные и даже подавляющие пожертвования на всевозможные экзотические культы давали столько поводов как для язвительных насмешек, так и для напускной серьезности в американских и английских газетах. Никто не мог толком понять, атеист ли мистер Брейн, мормон или приверженец «Христианской науки»; однако он готов был вливать деньги в любой духовный сосуд, лишь бы тот был новым и неиспытанным. Одной из его причуд было ожидание «американского Шекспира» – увлечение, требующее куда большего терпения, чем рыбная ловля. Он восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что некий Люк П. Таннер из Пэриса, штат Пенсильвания, куда «прогрессивнее» Уитмена. Ему нравилось всё, что казалось ему «прогрессивным». Валентена он тоже считал «прогрессивным», нанося тем самым префекту тяжкое оскорбление.

Массивное явление Юлиуса К. Брейна в гостиной стало столь же решительным событием, как звонок к обеду. Он обладал тем редким качеством, которым мало кто из нас может похвастаться: его присутствие было столь же внушительным, как и его отсутствие. Это был огромный человек, столь же тучный, сколь и высокий, облаченный в безупречно черный вечерний костюм без тени блеска – ни цепочки часов, ни кольца. Волосы у него были белые и гладко зачесанные назад, по-немецки; лицо – красное, свирепое и в то же время младенчески пухлое. Под нижней губой темнел единственный пучок волос, придававший этому в остальном почти детскому лицу нечто театральное и даже мефистофельское. Впрочем, гостям не пришлось долго разглядывать знаменитого американца: его опоздание уже превратилось в организационную проблему, и его немедленно препроводили в столовую под руку с леди Галлоуэй.

За исключением одного обстоятельства, Галлоуэи держались вполне приветливо и непринужденно. Пока леди Маргарет не брала под руку этого авантюриста О’Брайена, её отец оставался совершенно спокоен; а она и не помышляла об этом – она чинно вошла в залу под руку с доктором Симоном. Тем не менее старый лорд Галлоуэй был раздражен и почти груб. За обедом он еще соблюдал дипломатические приличия, но когда после сигар трое молодых людей – доктор Симон, священник Браун и злополучный О’Брайен, изгнанник в иностранном мундире, – разошлись кто к дамам, кто в зимний сад покурить, английский дипломат и вовсе позабыл о такте. Ежеминутно его жалило подозрение, что негодяй О’Брайен как-то подает знаки Маргарет; каким именно образом – он не брался и вообразить. Он остался за кофе с Брейном, седовласым янки, верившим во все религии сразу, и Валентеном, поседевшим французом, не верившим ни в одну. Они могли спорить друг с другом, но не могли увлечь его за собой. Через некоторое время эта «прогрессивная» словесная перепалка достигла такой степени скуки, что лорд Галлоуэй тоже поднялся и отправился в гостиную. Минут восемь он блуждал по длинным коридорам, пока не услышал высокий назидательный голос доктора, а затем глуховатый голос священника, за которым последовал общий смех. «Они, – вероятно, подумал он с проклятием, – тоже спорят о науке и религии». Но в ту самую секунду, когда он отворил дверь салона, он увидел лишь одно – вернее, заметил то, чего не было. Он увидел, что коменданта О’Брайена нет. И леди Маргарет тоже нет.

С досадой покинув гостиную так же стремительно, как недавно – столовую, он снова загрохотал шагами по коридору. Мысль о том, что нужно оградить дочь от этого ирландско-алжирского проходимца, стала в его сознании центральной и почти маниакальной. Когда он направился в дальнюю часть дома, где располагался кабинет Валентена, он с удивлением столкнулся с дочерью: она быстро прошла мимо с белым, презрительным лицом, что стало уже второй загадкой за вечер. Если она была с О’Брайеном, то где же сам О’Брайен? А если нет – где же была она? Со старческой и страстной подозрительностью он ощупью пробирался по темным переходам особняка и в конце концов обнаружил служебный выход, ведущий в сад. Луна своим изогнутым лезвием уже распорола и смела прочь последние лохмотья бури. Серебристый свет заливал каждый уголок сада. Высокая синяя фигура шагала через лужайку к двери кабинета; серебряный отблеск на отворотах мундира выдавал в ней коменданта О’Брайена.

Он исчез за стеклянными дверями, ведущими в дом, оставив лорда Галлоуэя в неописуемом состоянии – в ярости и полном замешательстве. Залитый синеватым и серебристым светом сад, подобно театральной декорации, словно дразнил его тем властным томлением, против которого восставала вся его светская власть. Изящный и широкий шаг ирландца раздражал лорда так, будто тот был его соперником, а не просто соискателем руки дочери; само сияние луны приводило его в бешенство. Он точно по волшебству оказался заперт в саду трубадуров, в сказочном мире Ватто; и, желая разогнать эти любовные нелепости хотя бы словом, он поспешил вслед за своим врагом. Вдруг он споткнулся о какое-то дерево или камень в траве; сперва он взглянул вниз с раздражением, но во второй раз – уже с острым любопытством. В следующее мгновение луна и высокие тополя стали свидетелями необычайного зрелища: пожилой британский дипломат мчался во всю прыть и истошно кричал – или, вернее, взревел на бегу.

На его хриплые вопли в дверях кабинета появилось бледное лицо доктора Симона – сверкающие очки и тревожные складки на лбу; он успел расслышать первые отчетливые слова вельможи. Лорд Галлоуэй кричал:

– Труп в траве! Окровавленный труп! О’Брайен в конце концов окончательно лишился рассудка!

– Нужно немедленно сообщить Валентену, – произнес доктор, когда лорд, запинаясь, рассказал всё, что успел разглядеть. – Хорошо еще, что он здесь.

И как раз в этот миг великий сыщик вошел в кабинет, привлеченный шумом. Любопытно было наблюдать его привычное преображение: вошел он с естественной озабоченностью хозяина дома, опасаясь, что кому-то из гостей или слуг стало дурно. Но когда ему сообщили о кровавой находке, вся его серьезность мгновенно сменилась деловитой сосредоточенностью, ибо это, каким бы внезапным и ужасным ни было событие, всё же оставалось его ремеслом.

– Странно, господа, – заметил он, поспешно направляясь с ними в сад, – я охотился за тайнами по всему свету, а теперь одна из них сама явилась ко мне на задний двор. Где именно это случилось?

Они пересекли лужайку уже с трудом, так как со стороны реки начал подниматься легкий туман; но под предводительством потрясенного Галлоуэя они нашли тело, лежавшее в густой траве, – тело рослого и широкоплечего человека. Он лежал ничком, так что видны были лишь его мощные плечи в черном сукне да крупная лысая голова с редкими прядями бурых волос, прилипших к черепу, точно мокрые водоросли. Из-под его лица выползал алый ручеек крови.

– По крайней мере, – произнес Симон с глубоким и странным выражением, – это не кто-то из наших.

– Осмотрите его, доктор, – довольно резко бросил Валентен. – Быть может, он еще жив.

Доктор наклонился.

– Он еще не совсем остыл, но, боюсь, мертв более чем окончательно, – ответил он. – Помогите мне его приподнять.

Они осторожно приподняли тело всего на дюйм от земли, и всякие сомнения в смерти несчастного развеялись сразу – самым страшным образом. Голова отделилась. Она была полностью отсечена от туловища; тот, кто перерезал несчастному горло, сумел перерубить и шею. Даже Валентен слегка содрогнулся.

– Для такого удара потребовалась бы сила гориллы, – пробормотал он.

Не без содрогания, хотя анатомические ужасы были ему не внове, доктор Симон поднял голову. Вокруг шеи и челюсти виднелись порезы, но лицо в целом осталось нетронутым. Это было тяжелое желтоватое лицо – одновременно впалое и одутловатое, с хищным носом и тяжелыми веками; лицо жестокого римского императора, в котором проглядывало нечто от восточного деспота. Присутствующие взирали на него с холодным недоумением. Об этом человеке нельзя было сказать ничего, кроме того, что под приподнятым телом блеснула белизна манишки, залитая багровым сиянием крови. Как и заметил доктор Симон, человек этот не принадлежал к их кругу. Однако он вполне мог собираться к ним присоединиться, так как был одет специально для торжественного вечера.

Валентен опустился на колени и с величайшей профессиональной тщательностью исследовал траву и землю в радиусе двадцати шагов от тела; доктор помогал ему с меньшим искусством, а английский лорд – с какой-то смутной исполнительностью. Их поиски не дали ничего, кроме нескольких веточек, переломанных или изрубленных на мелкие части; Валентен поднял их, на миг осмотрел и отбросил в сторону.

– Веточки, – серьезно констатировал он. – Веточки и совершенно незнакомый человек с отсеченной головой. Вот и всё, что нам дала эта лужайка.

Наступила почти жуткая тишина, которую вдруг нарушил взвинченный голос Галлоуэя:

– Кто это? Кто там, у стены сада?

Небольшая фигурка с комично крупной головой нерешительно приближалась к ним сквозь лунную дымку; на мгновение она показалась чем-то вроде гоблина, но вскоре выяснилось, что это всего лишь безобидный маленький священник, которого они оставили в гостиной.

– Послушайте, – кротко произнес он, – а ведь в этот сад, знаете ли, вовсе нет входа снаружи.

Черные брови Валентена недовольно сошлись – он всегда хмурился при виде сутаны. Но он был слишком справедлив, чтобы отрицать меткость замечания.

– Вы правы, – согласился он. – Прежде чем выяснять, как его убили, нам, вероятно, придется понять, как он вообще здесь оказался. А теперь слушайте меня, господа. Если это можно сделать без ущерба для правосудия, мы все признаем, что некоторые знатные имена лучше бы не впутывать в эту историю. Здесь дамы, джентльмены, здесь иностранный посол. Если нам придется признать случившееся преступлением, тогда его нужно будет расследовать официально. Но до тех пор я вправе действовать на свое усмотрение. Я глава полиции; я настолько публичная фигура, что могу позволить себе остаться частным лицом. Даст бог, я сниму подозрения со всех моих гостей, прежде чем вызову своих людей для поиска кого-то еще. Господа, прошу вас: пусть никто не покидает дом до завтрашнего полудня; комнаты найдутся для всех. Симон, вы, кажется, знаете, где в прихожей сидит мой человек, Иван; он заслуживает полного доверия. Передайте ему, чтобы он оставил другого слугу на страже и тотчас явился ко мне. Лорд Галлоуэй, именно вы лучше всех сможете сообщить дамам о случившемся и предотвратить панику. Они тоже должны остаться. А отец Браун и я побудем у тела.

Стоило Валентену заговорить властным тоном военачальника, как ему повиновались беспрекословно. Доктор Симон прошел в оружейную и вызвал Ивана, личного сыщика при сыщике официальном. Галлоуэй отправился в гостиную и достаточно тактично сообщил ужасную весть, так что к тому моменту, когда общество собралось снова, дамы были напуганы, но сохраняли самообладание. Тем временем добрый священник и убежденный атеист стояли у изголовья и у ног мертвеца, застыв в лунном свете, словно символические статуи двух своих философий смерти.

Иван, верный слуга со шрамом и густыми усами, вылетел из дома, как пушечное ядро, и помчался через лужайку к Валентену, словно преданный пес к хозяину. Его мертвенно-бледное лицо оживилось при виде этой детективной драмы, и он с почти пугающим рвением попросил разрешения осмотреть останки.

– Да, смотрите, если хотите, Иван, – разрешил Валентен, – только недолго. Нам нужно зайти в дом и всё тщательно обсудить.

Иван приподнял голову – и едва не выронил ее.

– Да ведь это… нет, не может быть… – выдохнул он. – Вы знаете этого человека, сударь?

– Нет, – равнодушно ответил Валентен. – Пойдемте внутрь.

Вдвоем они перенесли тело на диван в кабинете, а затем все направились в гостиную.

Сыщик спокойно сел за письменный стол, не обнаружив ни малейшего колебания; но в глазах его застыла железная непоколебимость судьи. Он быстро сделал несколько пометок на листе перед собой и коротко спросил:

– Все ли здесь собрались?

– Нет мистера Брейна, – оглядываясь, заметила герцогиня Мон-Сен-Мишель.

– И нет мистера Нила О’Брайена, насколько я вижу, – хрипло и сурово добавил лорд Галлоуэй. – Я видел этого джентльмена гуляющим по саду, когда труп был еще теплым.

– Иван, – распорядился сыщик, – приведите коменданта О’Брайена и мистера Брейна. Мистер Брейн, насколько мне известно, докуривает сигару в столовой; комендант О’Брайен, полагаю, ходит по зимнему саду. Впрочем, я не уверен.

Верный слуга молнией вылетел из комнаты, и прежде чем кто-то успел вставить слово, Валентен с той же военной стремительностью продолжил:

– Всем присутствующим известно, что в саду найден мертвый человек с головой, полностью отделенной от тела. Доктор Симон, вы осматривали его. Как вы считаете, чтобы так перерезать горло, нужна исключительная физическая сила? Или достаточно было очень острого клинка?