Читать книгу "Неведение отца Брауна"

– Я бы сказал, что обычным ножом этого сделать невозможно, – ответил бледный доктор.

– Есть ли у вас предположение, – продолжал Валентен, – каким именно орудием это было совершено?

– Если исходить из того, что физически возможно в наши дни, – ответил доктор, болезненно нахмурившись, – то, признаться, нет. Даже неаккуратно перерубить шею – задача не из легких, а здесь срез на редкость ровный. Подобное под силу разве что тяжелой секире, старинному топору палача или двуручному мечу.

– Но боже правый! – едва ли не в истерике вскричала герцогиня. – Откуда здесь взяться двуручным мечам или секирам?

Валентен всё еще что-то помечал на листке перед собой.

– Скажите мне, – произнес он, не отрываясь от бумаги, – можно ли было совершить такое длинным французским кавалерийским палашом?

В дверь негромко постучали, и этот звук по какой-то необъяснимой причине заставил сердца всех присутствующих замереть, точно стук в «Макбете». В наступившем ледяном безмолвии доктор Симон выдавил:

– Палашом? Да… полагаю, это возможно.

– Благодарю вас, – отозвался Валентен. – Войдите, Иван.

Верный Иван отворил дверь и ввел коменданта Нила О’Брайена, которого наконец обнаружил в саду. Ирландский офицер замер на пороге, взъерошенный и вызывающе дерзкий.

– Что вам от меня нужно? – выкрикнул он.

– Прошу вас, садитесь, – произнес Валентен ровным, почти светским тоном. – Но почему вы без оружия? Где ваша сабля?

– Я оставил ее на столе в библиотеке, – ответил О’Брайен, и от волнения его акцент стал заметно гуще. – Она только мешала, вечно путалась под ногами…

– Иван, – распорядился Валентен, – будьте добры, принесите саблю коменданта из библиотеки.

И когда слуга вышел, он добавил:

– Лорд Галлоуэй утверждает, что видел, как вы покидали сад незадолго до того, как он наткнулся на тело. Что вы там делали?

Комендант с беспечной резкостью опустился в кресло.

– О, – воскликнул он на чистейшем ирландском наречии, – любовался луной. Беседовал с Природой, дорогой мой.

Воцарилась тяжелая тишина. А в конце ее снова раздался тот же негромкий, пугающий стук. Иван вернулся, держа в руках пустые стальные ножны.

– Вот всё, что мне удалось найти, – доложил он.

– Положите на стол, – не поднимая глаз, бросил Валентен.

В комнате установилась гнетущая тишина – подобная той, что окружает скамью подсудимых перед вынесением смертного приговора. Всхлипы герцогини давно стихли. Ненависть лорда Галлоуэя была удовлетворена и даже несколько поутихла. И тут раздался совершенно неожиданный голос.

– Мне кажется, я могу объяснить, – заговорила леди Маргарет тем чистым, прерывающимся голосом, каким отважная женщина решается говорить при всех. – Я могу сказать, что мистер О’Брайен делал в саду, раз сам он вынужден молчать. Он просил меня стать его женой. Я отказала; я ответила, что при моем положении в семье могу предложить ему лишь свое уважение. Это его раздосадовало; очевидно, мое уважение он ценит не слишком высоко. Интересно, – добавила она с печальной улыбкой, – нужно ли оно ему теперь? Потому что сейчас я готова его подтвердить. Я клянусь чем угодно: он не совершал ничего подобного.

Лорд Галлоуэй придвинулся к дочери и попытался припугнуть ее тем, что считал шепотом, хотя звук напоминал раскаты грома:

– Замолчи, Мэгги. Зачем ты выгораживаешь этого человека? Где его сабля? Где эта чертова кавалерийская…

Он осекся, натолкнувшись на взгляд дочери, который мгновенно приковал к себе внимание всех присутствующих.

– Вы старый глупец, – произнесла она тихо и без тени почтения. – Чего вы пытаетесь добиться? Я говорю вам: этот человек был невиновен, пока находился со мной. Но даже если бы он не был невиновен, он всё равно был со мной. Если бы он убил кого-то в саду, кто, по-вашему, должен был это видеть или хотя бы знать? Вы так ненавидите Нила, что готовы пожертвовать репутацией собственной дочери?

Леди Галлоуэй вскрикнула. Все остальные сидели, охваченные дрожью от близости тех мрачных трагедий, что порой случаются между влюбленными. Они видели перед собой гордое бледное лицо шотландской аристократки и ее избранника – ирландского авантюриста, точно застывшие портреты в старом доме. Долгое молчание было полно смутных теней прошлого: предательств, убийств и разбитых сердец.

И в этой гнетущей тишине прозвучал простодушный голос:

– А сигара была очень длинной?

Мысль переметнулась так резко, что все обернулись к говорившему.

– Я имею в виду, – пояснил маленький отец Браун из угла комнаты, – ту сигару, которую докуривает мистер Брейн. Судя по времени, она должна быть длиной едва ли не с трость.

Несмотря на неуместность замечания, на лице Валентена мелькнуло не только раздражение, но и проблеск интереса. Он поднял голову.

– Совершенно верно, – отрезал он. – Иван, ступайте еще раз к мистеру Брейну и немедленно приведите его сюда.

Едва слуга скрылся, Валентен обратился к девушке уже с совсем иной серьезностью:

– Леди Маргарет, мы все, несомненно, восхищены тем, что вы сумели переступить через обычную женскую сдержанность и прояснить поведение коменданта. Однако остается неясность. Насколько я понял, лорд Галлоуэй встретил вас, когда вы шли из кабинета в гостиную; и лишь спустя несколько минут после этого он обнаружил в саду коменданта, который всё еще был там.

– Вам не стоит забывать, – парировала Маргарет с легкой иронией, – что я только что ему отказала, так что мы вряд ли стали бы возвращаться под руку. Как бы то ни было, он джентльмен; он задержался – и вот его уже обвиняют в убийстве.

– Но за эти несколько минут, – серьезно заметил Валентен, – он вполне мог…

Стук повторился, и в дверях показалось лицо Ивана.

– Прошу прощения, сударь, но мистер Брейн покинул дом.

– Покинул? – воскликнул Валентен, впервые за вечер вскочив на ноги.

– Ушел. Исчез. Словно сквозь землю провалился, – ответил Иван с характерной французской интонацией. – И шляпа, и пальто его тоже пропали. И это еще не всё: я выбежал наружу в поисках следов и нашел кое-что посерьезнее.

– О чем вы? – спросил Валентен.

– Сейчас покажу, – ответил слуга и вошел в комнату, держа в руках обнаженный кавалерийский палаш, по острию и лезвию которого тянулись багровые полосы крови.

Все присутствующие уставились на него, точно на удар молнии; но опытный Иван продолжал почти невозмутимо:

– Я нашел это в кустах, ярдах в пятидесяти по дороге на Париж. Иными словами, именно там, где ваш почтенный мистер Брейн отшвырнул оружие, когда пустился в бега.

В комнате снова стало тихо, но это была уже иная тишина. Валентен взял оружие, осмотрел его, на мгновение погрузился в раздумья и затем с уважением обратился к О’Брайену.

– Комендант, – произнес он, – надеемся, вы предоставите это оружие, если оно потребуется для следствия. А пока, – добавил он, с лязгом вложив клинок в ножны, – позвольте вернуть вам вашу саблю.

В этом жесте было столько воинского благородства, что присутствующие едва не разразились аплодисментами.

Для Нила О’Брайена этот момент и впрямь стал переломным. Когда он бродил по загадочному саду в первых лучах зари, его привычная трагическая надломленность исчезла; теперь это был человек, у которого было немало причин для счастья. Лорд Галлоуэй проявил благородство и принес извинения. Леди Маргарет оказалась больше чем просто леди – она оказалась настоящей женщиной; и, возможно, во время их прогулки среди старых цветников перед завтраком она дала ему нечто большее, чем просто прощение. Атмосфера в доме стала легче и человечнее, ибо, хотя тайна смерти не была разгадана, груз подозрений спал с каждого из гостей и словно улетел в Париж вместе со странным миллионером, которого они почти не знали. Злой дух покинул дом – вернее, сам себя изгнал.

И всё же загадка оставалась неразгаданной; когда О’Брайен, расслабившись, присел на садовую скамью рядом с доктором Симоном, этот человек острого научного ума тотчас вернулся к обсуждению. От О’Брайена, впрочем, он едва ли мог добиться внятного ответа: мысли ирландца были заняты куда более приятными вещами.

– Не могу сказать, чтобы это меня сильно занимало, – откровенно признался он, – тем более что теперь всё кажется вполне ясным. Очевидно, Брейн по какой-то причине ненавидел этого незнакомца, заманил его в сад и убил моим палашом. Затем бежал в город, по пути выбросив оружие. К слову, Иван говорит, что в кармане убитого нашли американский доллар. Значит, он был соотечественником Брейна, и это, кажется, окончательно всё подтверждает. Не вижу в этом деле никаких сложностей.

– Сложностей здесь пять, и каждая из них огромна, – спокойно возразил доктор. – Они стоят одна за другой, как высокие стены внутри крепости. Не поймите меня превратно: я не сомневаюсь в виновности Брейна; полагаю, его бегство служит тому доказательством. Но вот как именно он это совершил – совсем другой вопрос. Первая трудность: зачем убивать человека такой громоздкой и тяжелой саблей, когда почти того же результата можно добиться перочинным ножом, который потом легко спрятать в карман? Вторая трудность: почему не было ни шума, ни крика? Часто ли человек, видя, что к нему приближается кто-то, размахивая клинком, не произносит ни слова? Третья трудность: слуга всю ночь охранял парадную дверь, а в сад Валентена и крыса не проскочит. Как этот покойник вообще здесь оказался? Четвертая трудность: если условия входа и выхода одинаковы, то как сам Брейн сумел выбраться из сада?

– А пятая? – спросил Нил, наблюдая за английским священником, который медленно шел по дорожке.

– Пятая, пожалуй, может показаться мелочью, – ответил доктор, – но мне она кажется весьма странной. Когда я впервые осматривал рану на шее, я решил, что убийца нанес не один удар. Но позже я обнаружил множество лишних зарубок на самом срезе; иными словами, эти удары наносились уже после того, как голова была отделена от туловища. Неужели Брейн так неистово ненавидел своего врага, что стоял в лунном свете и кромсал саблей уже обезглавленное тело?

– Ужасно, – произнес О’Брайен, содрогнувшись.

Маленький священник, отец Браун, подошел к ним во время разговора и со своей обычной застенчивостью дождался, пока они закончат. Затем он неловко произнес:

– Прошу прощения, что прерываю вас. Меня послали сообщить вам новости.

– Новости? – переспросил Симон и тревожно уставился на него сквозь очки.

– Да, простите, – мягко сказал отец Браун. – Видите ли, произошло еще одно убийство.

Оба мужчины на скамье вскочили так резко, что она покачнулась.

– И что еще более странно, – продолжал священник, бесстрастно разглядывая рододендроны, – это убийство совершено в той же отвратительной манере: еще одно обезглавливание. Вторую голову нашли прямо в реке, еще кровоточащую, в нескольких ярдах от той дороги на Париж, по которой якобы скрылся Брейн. Именно поэтому предполагают, что он…

– Боже правый! – вскричал О’Брайен. – Неужели Брейн – маньяк, одержимый одной идеей?

– У американцев случаются свои кровные войны, – невозмутимо заметил священник. А затем добавил: – Вас просят пройти в библиотеку и взглянуть.

Комендант О’Брайен последовал за остальными, испытывая уже почти физическую тошноту. Как солдат, он ненавидел эту скрытную резню; где же предел этим чудовищным расправам? Сначала одна голова, теперь другая; и в данном случае, мрачно подумал он, никак нельзя было сказать, что две головы лучше одной. Проходя через кабинет, он едва не пошатнулся от жуткого совпадения. На столе Валентена лежало цветное изображение еще одной окровавленной головы – и это была голова самого Валентена. Лишь приглядевшись, он понял, что это всего лишь радикальная газета под названием «Гильотина», которая еженедельно изображала одного из своих политических противников с вытаращенными глазами и искаженным лицом сразу после казни; Валентен был известным противником церкви. Но О’Брайен был ирландцем и даже в своих заблуждениях сохранял некую нравственную чистоту; его буквально мутило от той беспощадной жесткости ума, которая свойственна одной лишь Франции. Париж ощущался им как сплошное болезненное напряжение – от горгулий на готических соборах до грубых карикатур в прессе. Он вспомнил исполинские, зловещие шутки времен Революции. Перед ним вставал весь город как единый порыв деструктивной энергии: от кровавого рисунка на столе префекта до той усмешки каменного дьявола на соборе Нотр-Дам, возвышающегося над лесом чудовищ.

Библиотека была длинной, низкой и сумрачной; свет проникал в нее лишь из-под опущенных штор, сохраняя красноватый оттенок раннего утра. Валентен и его слуга Иван ждали их у края длинного, слегка наклонного стола, на котором в полумраке лежали останки, казавшиеся огромными. Крупная фигура в черном и желтое лицо человека, найденного в саду, оставались почти в том же виде. Вторая голова, которую выловили утром из прибрежных зарослей, лежала рядом, вся мокрая, с нее еще капала вода; люди Валентена всё еще искали остальное тело, которое, как предполагалось, уносит течение. Отец Браун, который, по-видимому, совершенно не разделял брезгливости О’Брайена, подошел ко второй голове и принялся осматривать ее со своей привычной моргающей сосредоточенностью. Это была почти сплошная мокрая копна белых волос, серебрившихся в низком красноватом свете; лицо, багровое, грубое, почти уголовного вида, было сильно избито о камни или коряги, пока его несло по реке.

– Доброе утро, комендант О’Брайен, – спокойно произнес Валентен. – Вы, вероятно, уже слышали о последнем опыте мистера Брейна в области кровавой бойни?

Отец Браун всё еще склонялся над седой головой и, не поднимая глаз, спросил:

– Полагаю, совершенно несомненно, что и эту голову отрубил именно Брейн?

– Это подсказывает здравый смысл, – ответил Валентен, заложив руки в карманы. – Убита тем же способом, что и первая. Найдена в нескольких ярдах от того места. И отсечена тем же оружием, которое, как мы знаем, он забрал с собой.

– Да, да, я понимаю, – покорно отозвался отец Браун. – И всё же, знаете ли, сомневаюсь, чтобы Брейн мог отрубить эту голову.

– Почему? – спросил доктор Симон, уставившись на него своим испытующим взглядом.

– Видите ли, доктор, – произнес священник, подняв глаза, – может ли человек отрубить собственную голову? Я этого не знаю.

О’Брайену показалось, будто безумная вселенная рушится вокруг него; но доктор с решительной практичностью шагнул вперед и откинул мокрые седые волосы.

– О, в том, что это Брейн, сомнений нет, – спокойно заметил священник. – У него был как раз такой шрам на левом ухе.

Сыщик, до этого взиравший на священника неподвижным, сверкающим взглядом, резко спросил:

– Похоже, вы очень много о нем знаете, отец Браун.

– Да, – просто ответил маленький человек. – Я несколько недель был с ним рядом. Он подумывал о том, чтобы присоединиться к нашей Церкви.

Огонь фанатизма вспыхнул в глазах Валентена; он шагнул к священнику, сжав кулаки.

– А может быть, – вскричал он с едкой усмешкой, – может быть, он также подумывал оставить все свои миллионы вашей Церкви?

– Может быть, – невозмутимо отозвался Браун. – Это не исключено.

– В таком случае, – воскликнул Валентен с пугающей улыбкой, – вы действительно можете знать о нем очень многое. О его жизни – и о его конце…

Комендант О’Брайен положил руку на плечо Валентену.

– Прекратите эту клеветническую чепуху, Валентен, – сказал он, – иначе здесь снова вступят в дело сабли.

Но Валентен, под этим ровным и смиренным взглядом священника, уже сумел овладеть собой.

– Что ж, – коротко бросил он, – личные мнения могут подождать.

Пенсне доктора Симона сползло с носа от изумления, но он тотчас заговорил:

– Итак, первый вопрос, если помните, был таким: зачем человеку убивать другого неуклюжей саблей, когда можно воспользоваться кинжалом?

– Кинжалом нельзя отсечь голову, – спокойно ответил Браун, – а для этого убийства отсечение головы было совершенно необходимо.

– Почему? – с интересом спросил О’Брайен.

– Перейдем к следующему вопросу? – предложил отец Браун.

– Хорошо. Почему тот человек не закричал и вообще не поднял шума? – спросил доктор. – Сабли в саду, знаете ли, встречаются не каждый день.

– Ветки, – мрачно произнес священник и повернулся к окну, выходившему на место преступления. – Никто не понял значения этих веток. Почему они лежали на лужайке – посмотрите сами – так далеко от любого дерева? Их не сломали, их именно отрубили. Убийца развлекал свою жертву какими-то фокусами с саблей, показывал, как можно на лету рассечь прут, и тому подобное. А затем, пока его собеседник наклонился посмотреть на результат, один беззвучный взмах – и голова упала.

– Что ж, – медленно произнес доктор, – это звучит достаточно правдоподобно. Но вот следующие два моих вопроса поставят в тупик кого угодно.

Священник по-прежнему стоял у окна, вглядываясь в даль.

– Вы знаете, что весь сад был закрыт, как герметичная камера, – продолжал доктор. – Так каким же образом этот незнакомец вообще в него попал?

Не оборачиваясь, маленький священник ответил:

– В саду никогда не было никакого незнакомца.

Наступило молчание, которое разрядил почти детский смешок. Абсурдность слов Брауна вызвала у Ивана насмешку.

– Ах, вот как! – воскликнул он. – Значит, это не мы вчера ночью втащили на диван грузный труп? Он, выходит, в сад и не входил?

– Вошел в сад? – задумчиво повторил Браун. – Нет, не совсем так.

– Да что вы, черт возьми, несете! – вскричал Симон. – Человек либо заходит в сад, либо нет.

– Не обязательно, – с легкой улыбкой ответил священник. – Каков ваш следующий вопрос, доктор?

– Мне кажется, вы не в себе, – резко отрезал доктор Симон. – Но раз вам угодно, я спрошу: как именно Брейн покинул сад?

– Он не выходил из сада, – ответил священник, по-прежнему глядя в окно.

– Не выходил?! – вскипел Симон.

– Не совсем, – уточнил отец Браун.

Симон в исступлении своей французской логики потряс кулаками.

– Человек либо покидает сад, либо остается в нем! – выкрикнул он.

– Не всегда, – возразил отец Браун.

Доктор Симон сердито вскочил.

– У меня нет времени на подобную бессмыслицу, – заявил он. – Если вы не способны уяснить, что человек находится либо по одну сторону стены, либо по другую, я не смею вас более беспокоить.

– Доктор, – очень мягко произнес клирик, – мы с вами всегда прекрасно ладили. Хотя бы ради старой дружбы – останьтесь и задайте мне ваш пятый вопрос.

Нетерпеливый Симон опустился в кресло у двери и коротко бросил:

– Голова и плечи были изрублены каким-то странным образом. Казалось, это сделано уже после смерти. Зачем?

– Да, – подтвердил неподвижный священник, – это было сделано для того, чтобы вы приняли за истину одну простую ложь. Чтобы вы безмолвно допустили, будто эта голова принадлежит этому телу.

На той зыбкой окраине сознания, где рождаются все кошмары, в ирландской душе О’Брайена произошло нечто ужасное. Ему почудилось хаотическое присутствие кентавров, русалок и прочих химер, порожденных неестественной фантазией человека. Голос, древнее его первых предков, словно прошептал ему на ухо: «Берегись чудовищного сада, где растет дерево с двойным плодом. Беги из проклятого места, где умер человек с двумя головами». Но пока эти пугающие образы проходили сквозь зеркало его ирландской души, его привыкший к французской дисциплине разум оставался бодр и следил за странным священником столь же пристально и недоверчиво, как и все остальные.

Отец Браун наконец обернулся. Он стоял у окна так, что лицо его тонуло в густой тени, но даже в этом сумраке было видно, что оно бледно, как пепел. И всё же он говорил отчетливо, словно для него не существовало никаких мистических тайн.

– Господа, – произнес он, – вы не находили в саду тела какого-то постороннего человека. Вы не находили там никакого чужого тела. И вопреки рационализму доктора Симона я настаиваю: Брейн присутствовал там лишь отчасти. Смотрите!

Он указал на черную громаду загадочного трупа.

– Вы никогда в жизни не видели этого человека. А вот этого – узнаёте?

Он быстрым движением скатил в сторону желтую лысую голову незнакомца и водрузил на ее место седовласую голову, лежавшую рядом. И перед ними, цельный, узнаваемый и несомненный, предстал Юлиус К. Брейн.

– Убийца, – спокойно продолжал Браун, – отсек своему врагу голову и перебросил палаш через стену. Но он был слишком умен, чтобы ограничиться лишь оружием. Он перебросил за стену и голову жертвы. А затем ему оставалось лишь приставить к трупу другую голову – и поскольку он настоял на частном дознании, вы все вообразили себе совершенно нового человека.

– Приставить другую голову! – уставился на него О’Брайен. – Какую еще голову? Что же, головы в этом саду растут на кустах?

– Нет, – хрипло ответил отец Браун, глядя себе под ноги. – Есть только одно место, где они «растут». В корзине гильотины, рядом с которой начальник полиции Аристид Валентен стоял менее чем за час до убийства. О друзья мои, выслушайте меня еще минуту, прежде чем разорвать на части. Валентен – честный человек, если фанатичную преданность спорному делу можно назвать честностью. Но разве вы никогда не замечали в этом холодном сером глазу проблеск безумия? Он готов был на всё, на любое преступление, лишь бы сокрушить то, что он считал «суеверием Креста». Он боролся за это, он жил этим – и теперь ради этого убил. Огромные капиталы Брейна до сих пор были рассеяны по множеству сект, что почти не влияло на расклад сил. Но Валентен прознал, что Брейн, как это часто бывает с разочарованными скептиками, склоняется к нам; а это в корне меняло дело. Брейн влил бы средства в обедневшую и воинствующую Церковь Франции; он поддержал бы добрую дюжину националистических газет вроде этой самой «Гильотины». Борьба и без того шла на острие ножа, и фанатика воспламенил этот риск. Он решил уничтожить миллионера – и сделал это так, как и следовало ожидать от величайшего сыщика, совершающего свое единственное преступление. Он изъял отсеченную голову казненного преступника под каким-то криминалистическим предлогом и привез ее домой в своем служебном саквояже. Затем состоялся тот последний спор с Брейном, финала которого не слышал лорд Галлоуэй. А когда убеждение не помогло, он вывел его в закрытый сад, заговорил о фехтовании, использовал ветки и палаш для наглядности – и…

Иван со шрамом вскочил.

– Сумасшедший! – заорал он. – Сейчас же пойдете к моему хозяину, если мне придется тащить вас силой!

– Да я как раз туда и собирался, – устало произнес Браун. – Я должен просить его об исповеди и прочем.

Гоня несчастного Брауна перед собой, словно заложника или жертву, они все вместе ворвались в кабинет Валентена, где царила внезапная тишина.

Великий сыщик сидел за письменным столом и, казалось, был слишком поглощен работой, чтобы услышать их шумное вторжение. Они на миг замерли, и тут нечто в этой прямой, элегантной спине заставило доктора внезапно броситься вперед. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить маленькую коробочку с пилюлями у локтя Валентена и понять: префект мертв в своем кресле. И на застывшем лице самоубийцы читалось нечто большее, чем просто стоическая гордость Катона.