Текст книги "Не отпускай"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-otpuskay-175784.jpg)
Автор книги: Харлан Кобен
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава десятая
И я начинаю независимое расследование.
Звоню в медицинский центр «Эссекс-Пайнс», и на удивление быстро меня соединяют с одним из докторов Хэнка. Он говорит:
– Вы знаете закон об ответственности за разглашение медицинских сведений?
– Знаю.
– Поэтому я ничего не могу вам сказать о его состоянии.
– Я только хочу поговорить с ним, – возражаю я.
– Он амбулаторный больной.
– Я это понимаю.
– Тогда вы понимаете, что он здесь не находится.
Каждый изображает из себя умника.
– Доктор… извините, не расслышал вашего имени.
– Бауэр. А что?
– Хочу знать, кто мне крутит яйца.
Тишина.
– Я полицейский, и я пытаюсь найти Хэнка. Вы не имеете представления, где он может находиться?
– Ни малейшего.
– У вас есть его адрес?
– Он нам дал только свой почтовый ящик в Вестбридже. И прежде чем вы спросите, напомню: есть правила, которые запрещают мне говорить вам, что Хэнк обычно приходит в «Эссекс-Пайнс» от трех до пяти раз в неделю, но он не появлялся вот уже больше двух недель.
Две недели. Доктор Бауэр вешает трубку. Я не возражаю. У меня родилась другая мысль.
Я стою в сумерках у баскетбольных площадок рядом со стадионом перед вестбриджской школой и слушаю приятные звуки ударов мяча об асфальт. Передо мной великолепное зрелище, которое называется «стритбол». Здесь нет ни формы, ни тренеров, ни устоявшихся команд, ни судей. Иногда площадка ограничена белой линией, иногда сеточной оградой. Игра начинается чеком[14]14
Чек – одно из положений в стритболе.
[Закрыть] в верхней части трапеции. Победители играют следующий матч, фолы определяются самим нарушителем. Одни из игроков друзья, другие посторонние. Некоторые занимают высокие должности, а кое-кто едва сводит концы с концами. Высокие, низкие, толстые, худые, всех рас, убеждений, религий. На одном из игроков – тюрбан. Здесь допустимо все. Лишь бы ты умел владеть мячом. Кто-то спорит, другие помалкивают. Дети приходят играть по заранее составленному расписанию. Взрослые лиги живут по строгому распорядку. А это – стритбол – изумительно анархистский и архаичный антипод.
Я слышу ворчливые крики, игроки подбирают команду, дробное постукивание кедов. Играют десять человек – пять на пять. За линией поля три человека ждут своей очереди. Подходит четвертый, спрашивает: «Вы следующие?» Игроки кивают.
Мне знакома приблизительно половина игроков. Некоторых я знаю по школе. Кое-кто – соседи. Вижу парня, который ведет городскую программу по игре в лакросс[15]15
Лакросс – спортивная командная игра с использованием небольшого мяча и специальных клюшек.
[Закрыть]. Многие из них работают в финансовом сообществе, но я вижу и двух школьных учителей.
Я не вижу Хэнка.
Когда игра подходит к концу – они играют до десяти по одному очку, – подъезжает машина со знакомым мне высоким человеком, он выходит из салона. Один из четырех ждущих кричит: «Сегодня с нами Майрон!» Остальные начинают улюлюкать и свистеть. Майрон в ответ застенчиво улыбается.
– Смотрите, кто вернулся! – кричит один из игроков.
Остальные присоединяются:
– Как прошел медовый месяц, Ромео?
– Ты не можешь выглядеть загоревшим, приятель.
– Ты должен был оставаться в помещении, если ты понимаешь мой намек.
Майрон на это отвечает:
– Да, я поначалу не врубился, но, когда ты добавил: «Если ты понимаешь мой намек», мне все стало ясно.
Много добродушного смеха и поздравлений молодому.
Ты помнишь Майрона Болитара, Лео? Отец возил нас посмотреть, как он играет за школьную команду в Ливингстоне, только чтобы показать нам, что такое настоящее величие. Майрон считался закоренелым холостяком. Так я думал, по крайней мере. Но недавно он женился на телеведущей кабельного канала. Я все еще помню голос отца на трибуне. «Величие всегда стоит того, чтобы его увидеть», – говорил он нам. Такой была его философия. Майрон стал великим – громадной звездой в Университете Дьюка и кандидатом в НБА. И вдруг – раз, дурацкая травма, и он так и не стал профессионалом.
Я думаю, в этом есть свой урок.
Но здесь, на этих площадках, к нему все еще относятся как к герою. Не знаю, в чем тут дело – в ностальгии или еще в чем, но я их понимаю. Майрон и для меня тоже остается кем-то особенным. Мы теперь оба взрослые мужчины, но какая-то часть меня немного теряется и даже чувствует эйфорию, когда он оказывает мне внимание.
Я присоединяюсь к группе, приветствующей его. Когда Майрон подходит ко мне, я пожимаю ему руку и говорю:
– Мои поздравления по случаю бракосочетания.
– Спасибо, Нап.
– Но ты, сукин сын, бросил меня.
– Но у этого есть и положительная сторона: ты теперь самый крутой жених в городе. – Увидев что-то на моем лице, Майрон отводит меня в сторону. – Что случилось?
– Я ищу Хэнка.
– Он сделал что-то не то?
– Нет, не думаю. Просто мне нужно с ним поговорить. Хэнк обычно играет вечерами по понедельникам?
– Всегда, – отвечает Майрон. – Но тут никогда не знаешь, какого Хэнка будешь иметь.
– И что это значит?
– Значит, что Хэнк… мм… неустойчив в поведенческом плане.
– Клиника?
– Клиника, химическая разбалансировка, что угодно. Но слушай, не меня надо спрашивать. Меня больше месяца не было.
– Продолжительный медовый месяц?
– Если бы… – качает головой Майрон.
Он не хочет, чтобы я задавал ему естественный вопрос, да и у меня нет для этого времени.
– Так кто лучше всех знает Хэнка?
– Дэвид Рейнив. – Майрон подбородком указывает на красивого человека.
– Точно?
Майрон пожимает плечами и уходит на площадку.
Не могу себе представить две более разные судьбы, чем у Хэнка и Дэвида Рейнива. Дэвид был президентом Национального почетного общества в нашем классе, а теперь он генеральный директор одной из крупнейших инвестиционных фирм в стране. Его можно было увидеть в телевизоре несколько лет назад, когда конгресс устраивал нахлобучку крупным банкирам. У Дэвида пентхаус на Манхэттене, но он и его школьная пассия, а ныне жена, Джилл воспитывают детей в Вестбридже. Вообще-то, у нас в пригородах нет знаменитостей – скорее уж все живут так, чтобы не отставать от соседей, – но, какой ярлык ни приклеивать, Рейнивы будут сливками нашего общества.
Начинается следующая игра, а мы с Дэвидом усаживаемся на скамейке за пределами площадки. Дэвид в хорошей форме и выглядит как внебрачный ребенок одного из Кеннеди или кукла Кен. Если кто-то ищет актера на роль сенатора с ямочкой на подбородке, лучше Дэвида Рейнива вам не найти.
– Я не видел Хэнка три недели, – говорит мне Дэвид.
– Это необычно?
– Он приходит каждый понедельник и четверг.
– А как он вообще? – спрашиваю я.
– Я думаю, в порядке. Ну, то есть он никогда не в порядке, если ты меня понимаешь. Некоторые ребята… – Дэвид смотрит на площадку. – Они не хотят здесь Хэнка. Он закатывает истерики. Он душ толком не принимает. А когда ждет начала игры, начинает расхаживать и выкрикивать всякие глупости.
– Какого рода глупости?
– Чепуху всякую. Как-то раз он кричал, что Гиммлер ненавидит стейки из тунца.
– Это тот Гиммлер, который нацист?
Дэвид пожимает плечами. Он не сводит глаз с площадки, следит за игрой.
– Он кричит, расхаживает, пугает некоторых. Но на площадке, – теперь Дэвид улыбается, – он преображается в прежнего Хэнка. Прежний Хэнк возвращается на какое-то время. – Дэвид поворачивается ко мне. – Ты помнишь, каким он был в школе?
Я киваю.
– Красавчик, правда? – говорит Дэвид.
– Да.
– Я имею в виду – настоящий ботаник, но… ты помнишь, какую хохму он учинил над учителями на Рождество?
– Что-то с их закуской.
– Верно. Учителя все сидят – напиваются. Хэнк незаметно подходит. Он смешал в вазочке пакетик «Эмэндэмс» с пакетиком «Скитлс»…
– Кошмар!
– …и учителя, они уже напились, берут горсть конфет в руку и… – Дэвид начинает смеяться. – Хэнк заснял это. Вот было смеху![16]16
Шутка в том, что контрастный вкус конфет (шоколадных «M&M’s» и кисловатых «Skittles») на выпившего человека действует ошеломляюще.
[Закрыть]
– Да, я вспомнил.
– Он не хотел ничего плохого. В этом был весь Хэнк. Для него это был скорее научный эксперимент, чем шутка.
Дэвид замолкает на минуту. Я прослеживаю направление его взгляда. Он смотрит, как Майрон делает бросок в прыжке. Чистый бросок.
– Хэнк болен, Нап. Это не его вина. Я об этом говорю ребятам, которые не хотят его здесь видеть. Как если бы у него был рак. Ты ведь не скажешь человеку, что он не может играть, потому что у него рак. Верно?
– Хорошее соображение, – киваю я.
Дэвид слишком уж пристально смотрит на площадку.
– Я в долгу перед Хэнком.
– За что?
– После школы Хэнк поступил в Массачусетский. Ты ведь знаешь?
– Знаю, – отвечаю я.
– Меня приняли в Гарвард – всего в миле. Здорово, правда? Мы дружили. Так что первый год мы с Хэнком часто встречались. Я заходил к нему, и мы съедали где-нибудь по бургеру или ходили на вечеринки, в основном в моем кампусе, но иногда в его. Хэнк смешил меня, как никто другой. – Теперь на лице Дэвида появляется улыбка. – Он не пил, стоял в углу, наблюдал. Ему это нравилось. И он девушкам нравился. Он привлекал определенный тип женщин.
Вечер приглушил все звуки. Осталась только горячечная какофония на игровой площадке.
Улыбка сходит с лица Дэвида, как пелена.
– Но потом все стало меняться, – говорит он. – Перемены происходили так медленно, я поначалу ничего и не замечал.
– Какие перемены?
– Ну, я приходил за ним, а Хэнк был не готов. Или когда мы уходили, он два-три раза проверял замок. И это ухудшалось. Я приходил – а на нем халат для ванной. Душ он принимал часами. Постоянно запирал и отпирал дверь. Не два-три раза, а тридцать. Я его пытался вразумить: «Хэнк, ты ее уже проверял, можешь уже остановиться, да и все равно твой хлам в комнате никому не нужен». Потом он начал волноваться, что его общежитие сгорит. Там в общей комнате стояла плитка, и мы должны были остановиться около нее, убедиться, что она выключена. Чтобы вытащить его на улицу, у меня уходил час.
Дэвид замолкает. Несколько секунд мы следим за игрой. Я его не подгоняю. Он хочет рассказать все по порядку.
– И вот как-то раз вечером мы собираемся на свидание с двумя девушками в одном дорогущем стейк-хаусе в Кембридже. И Хэнк мне говорит: «За мной не заходи, я приеду на автобусе». Я говорю «ладно». Встречаю девушек. Мы уже там. Нет, я неправильно рассказываю. Эта девушка, Кристен Мегарджи ее звали, я вижу, что Хэнк от нее без ума. Она красавица и помешана на математике. Он был так возбужден. Ну, ты, наверно, уже догадался, что случилось.
– Он не пришел.
– Верно. Ну, я извиняюсь за него, отвожу девиц домой, а потом еду в его общежитие. Хэнк все еще запирает-отпирает дверь. Не может остановиться. Начинает меня обвинять: «Ты же сказал – на следующей неделе».
Я жду. Дэвид опускает голову на руки, делает глубокий вдох, потом поднимает голову.
– Я студент университета, – продолжает он. – Я молод, все прекрасно. Я обзавожусь новыми друзьями. У меня занятия, у меня жизнь, а Хэнк – что мне до него? Эти поездки за ним превратились в настоящий геморрой. После этого я стал реже заходить к нему. Ну, ты знаешь, как это бывает. Он шлет эсэмэску, а я не тороплюсь отвечать. Мы понемногу отдаляемся друг от друга.
Я молчу. Вижу – чувство вины переполняет его.
– И вот эти ребята, – Дэвид показывает на площадку, – считают Хэнка чудиком. Не хотят, чтобы он приходил. – Он распрямляет спину. – Это неправильно. Хэнк будет играть, если он хочет играть. Он будет играть с нами и чувствовать, что ему рады.
Я выдерживаю паузу, потом спрашиваю:
– Ты не знаешь, где его можно найти?
– Нет. Мы по-прежнему… Мы по-настоящему и не разговариваем, разве что на площадке. Я имею в виду Хэнка и меня. Многие из нас после игры идут в «Макмерфи», ну, выпить по рюмочке, поесть пиццу. Я прежде приглашал Хэнка, но он просто убегал. Ты же видел его – он гуляет иногда по городу.
– Да, – говорю я.
– Одним и тем же путем каждый день. В одно и то же время. Раб привычек. Я думаю, это ему помогает. Я имею в виду рутину. Мы здесь заканчиваем в девять – плюс-минус десять минут. Но если игра затягивается, Хэнк все равно уходит в девять. Ни до свидания, ни каких-нибудь извинений. У него старые часы «Таймекс» с таймером. В девять они звонят, и он спешит прочь, даже если игра в самом разгаре.
– А его семья? Он с ними живет?
– Мать умерла год назад. Она жила в одном из кондоминиумов в Вест-Ориндже. На Кросс-Крик-Пойнт. Отец его, наверное, до сих пор там.
– Мне казалось, его родители развелись, когда мы были еще детьми, – говорю я.
На площадке кто-то вскрикивает и падает на землю. Упавший просит фол, но другой заявляет, что тот симулирует.
– Они разошлись, когда мы учились в пятом классе, – говорит Дэвид. – Отец уехал куда-то на Запад. Кажется, в Колорадо. Но я думаю, они помирились, когда миссис Страуд заболела. Забыл, кто мне об этом говорил.
Игра перед нами заканчивается, когда Майрон в прыжке бросает по щиту, и мяч, скользнув, попадает в кольцо.
Дэвид поднимается.
– Я следующий, – напоминает он мне.
– Ты когда-нибудь слышал о Конспиративном клубе? – спрашиваю я его.
– Нет. А это что?
– Несколько ребят из нашего класса объединились в такой клуб. Хэнк был его членом. Как и мой брат.
– Лео… – произносит Дэвид, грустно тряхнув головой. – Он тоже был хороший парень. Такая потеря…
Я не отвечаю.
– Хэнк никогда не упоминал ни о каких заговорах?
– О чем-то таком вроде говорил. Но ничего конкретного. Он всегда как-то мямлил.
– О Тропинке он не вспоминал? Или о лесе?
– Старая военная база? – смотрит на меня Дэвид.
Я ничего не отвечаю.
– Когда мы учились в старших классах, Хэнк был одержим этим местом. Он все время о нем говорил.
– И что он говорил?
– Да глупости всякие. Будто правительство проводило там испытания ЛСД или эксперименты по чтению мыслей. Всякую такую ерунду.
Тебе иногда тоже приходило в голову такое, верно, Лео? Но я бы не назвал тебя одержимым. Тебя это увлекало, но не думаю, что это было серьезно. Мне казалось, что для тебя это только игра, но, может, я неправильно понимал твои интересы. А может, ты погрузился в это с головой по другим причинам. Хэнк думал о заговоре правительства. Мауре нравились мысли о тайне, опасности. Тебе, Лео, я думаю, нравился дух товарищества друзей, которые бродят по лесу в поисках приключений типа тех, что в старых романах Стивена Кинга.
– Эй, Дэвид, мы готовы начать! – кричит один из игроков.
– Дайте ему минуту, – говорит Майрон. – Мы можем подождать.
Но они выстроились и готовы играть, и на этот счет существуют правила: ты не должен заставлять группу ждать. Дэвид смотрит на меня просящим взглядом. Я киваю – мы закончили, и он может идти. Он идет на площадку, но вдруг останавливается и поворачивается ко мне:
– Хэнк все еще одержим этой старой базой.
– Почему ты так думаешь?
– А куда Хэнк ходит каждое утро? Он начинает с Тропинки.
Глава одиннадцатая
Рейнольдс звонит мне утром:
– Я нашла адвоката, специализирующегося на разводах. Того, который нанял Рекса.
– Отлично.
– Не очень. Его зовут Саймон Фрейзер. Он крупная шишка в партнерской фирме «Элб, Барош энд Фрейзер».
– Ты разговаривала с ним?
– О да!
– Он наверняка сам напрашивался на сотрудничество.
– Ты иронизируешь. Мистер Фрейзер отказался разговаривать со мной, сославшись на адвокатскую тайну и последующий результат работы в ее рамках.
Я морщу лоб.
– Он так и сказал – «в ее рамках»?
– Да.
– За одно это мы должны его арестовать.
– Если бы мы писали законы, – поправляет Рейнольдс. – Я думала вернуться к его клиентам, посмотреть, будут ли они ссылаться на адвокатскую тайну.
– Ты говоришь о женах, которых он представлял?
– Да.
– Пустая трата времени, – качаю я головой. – Эти женщины выигрывали суды об опеке частично благодаря подставам Рекса. Они не призна́ются в этом. Их бывшие мужья могут использовать это беззаконное поведение как повод для повторного слушания дела.
– Есть предложения? – спрашивает Рейнольдс.
– Можно нанести Саймону Фрейзеру визит.
– Я думаю, и это будет пустая трата времени.
– Я могу сходить к нему один.
– Нет, не думаю, что это хорошая идея.
– Тогда вместе. Это твоя юрисдикция, так что ты можешь играть свою роль полицейского…
– … А ты заинтересованного гражданина?
– Я родился для этой роли.
– И когда?
– Мне придется сделать пару остановок по пути, но буду у тебя до ланча.
– Пришли эсэмэску, когда будешь подъезжать.
Я отключаюсь, принимаю душ, одеваюсь. Проверяю часы. Дэвид Рейнив говорил, что Хэнк начинает свою прогулку по Тропе каждое утро ровно в восемь тридцать. Я останавливаюсь на учительской парковке, откуда Тропа хорошо видна. Сейчас восемь пятнадцать. Я кручу ручку настройки радиоприемника, нахожу Говарда Стерна[17]17
Говард Стерн – популярный американский теле– и радиоведущий, юморист, автор книг.
[Закрыть] и останавливаюсь на нем. Уже восемь тридцать. Я не свожу глаз с Тропинки. Никого.
Где Хэнк?
В девять я сдаюсь и направляюсь к моей второй остановке.
Приют, которым руководит Элли, поставляет еду главным образом в неблагополучные семьи, это старый викторианский особняк на тихой улочке в Морристауне. Здесь прячутся женщины, подвергшиеся насилию, пока мы не придумаем для них следующего шага, – они обычно получают что-нибудь получше, но вряд ли кто-то мог бы счесть это пределом желаний.
Большие победы здесь можно по пальцам пересчитать. В этом вся трагедия. Элли говорит: это все равно что вычерпывать океан столовой ложкой. И все же она без устали заходит в этот океан день за днем, час за часом, и, хотя ей не по силам победить дьявола, обитающего в сердце мужчины, Элли дает ему достойное сражение.
– Бет Лэшли взяла фамилию мужа, – говорит мне Элли. – Теперь она доктор Бет Флетчер, кардиолог в Энн-Арбор.
– И как ты это узнала?
– Это оказалось труднее, чем предполагалось.
– И что это значит?
– Я связывалась со всеми ее близкими друзьями из школы. Никто из них не поддерживает с ней контакта, что меня немало удивило. Ведь она была такая общительная. Я связалась с ее родителями. Сказала им, что мне нужен адрес Бет для встреч одноклассников и всякого такого.
– И что они ответили?
– Они не дали мне адреса. Просили переслать им все, что я хочу ей сообщить.
Не знаю, что и подумать. Но мне это не нравится.
– И как же ты ее нашла?
– Через Эллен Мейджер. Ты ее помнишь?
– Она на год младше, – припоминаю я. – Но кажется, мы с ней были в одном математическом кружке.
– Да, она самая. Так вот, она училась в Райсовском университете в Хьюстоне.
– Ясно.
– Как и Бет Лэшли. И я попросила ее позвонить в офис выпускников Райса и запросить информацию о Бет – ей, выпускнице, могут и дать.
Должен признать, это гениально.
– Ей дали электронный адрес на фамилию Флетчер в медицинском центре в Мичигане. Я немного погуглила и нашла остальное. Вот ее номер на работе.
Элли вручает мне лист бумаги.
Я беру его так, словно телефонный номер даст мне наводку.
Элли делает шаг назад.
– Как твои поиски Хэнка? – спрашивает она.
– Неважно.
– Заговор сопротивляется.
– Да.
– Марша хотела тебя увидеть.
– Иду.
Я целую Элли в щеку. Прежде чем идти в кабинет Марши Стейн, коллеги Элли, я сворачиваю налево и поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Тут самодеятельно оборудована территория для дневного пребывания детей. Я заглядываю внутрь и вижу младшую дочку Бренды – трудится над раскраской. Иду дальше по коридору. Дверь ее спальни открыта. Я негромко стучу, заглядываю в маленькую комнату. На кровати лежат два раскрытых чемодана. Увидев меня, Бренда бросается ко мне, обвивает руками. Прежде она никогда этого не делала.
Бренда ничего не говорит. Я ничего не говорю.
Она разжимает руки, поднимает на меня глаза, чуть кивает. Я в ответ тоже едва заметно киваю ей.
Мы по-прежнему ничего не говорим.
Когда я выхожу в коридор, там меня ждет Марша Стейн.
– Привет, Нап.
Когда нам было восемь и девять, Марша приходила к нам как тинейджер-бебиситтер. Помнишь, Лео? Она была стройная и красивая – танцовщица, певица, звезда в постановке любой школы. Мы в нее, конечно, влюбились, но в нее все влюблялись. Больше всего нам нравилось помогать ей репетировать. Мы читали вслух текст роли. Когда Марша училась в школе предпоследний год, отец повел нас на постановку «Скрипача на крыше», где она играла красавицу Годл. В выпускном классе Марша завершила свою театральную карьеру, исполнив главную роль в «Мейме»[18]18
«Мейм» – мюзикл Джерри Хермана по книге Джерома Лоуренса и Роберта Ли.
[Закрыть]. Ты, мой брат, играл роль племянника Мейма, которая в программке называлась «молодой Патрик». Мы с отцом ходили на спектакль четыре раза, и Марше каждый раз аплодировали стоя.
В те дни у нее был красавчик-бойфренд по имени Дин, он водил черный «транс-ам» и всегда, невзирая на погоду, носил университетскую спортивную куртку – зеленую с белыми рукавами. Марша и Дин были «Парой класса» в выпускном альбоме вестбриджской школы. Они поженились через год после окончания. А вскоре Дин начал бить жену. Жестоко. Ее правая глазница до сих пор вмята. Лицо стало асимметричным, попросту кривым. А нос после многих лет избиений – слишком плоским.
Через десять лет Марша нашла наконец в себе мужество сбежать. Она часто говорит женщинам, пострадавшим от семейного насилия: «Вы слишком долго собираетесь с духом, но никогда не бывает слишком поздно». Марша объединила усилия с другим «ребенком», у которого она бебиситтерствовала в те времена, – с Элли, и они вместе организовали этот приют.
Элли – генеральный директор. Марша предпочитает оставаться в тени. Теперь у них один приют и четыре временных дома вроде этого. Еще у них есть три места, адреса которых по понятным причинам совершенно не известны обществу. У них очень хорошая система безопасности, но иногда и я вношу свою лепту.
Я целую Маршу в щеку. Она больше не красавица. Она не стара – ей немного за сорок. Когда жизнь выколачивают из тех, кто светит ярче других, они со временем восстанавливаются, но тот свет не возвращается в полной мере. Кстати, Марша до сих пор любит играть. В самодеятельном вестбриджском театре в мае премьера «Скрипача». Марша играет бабушку Цейтл.
Она отводит меня в сторону:
– Странное дело…
– Что?
– Я рассказываю тебе об этом чудовище Трее, и он вдруг оказывается в больнице.
Я молчу.
– Несколько месяцев назад я рассказала тебе о том, что бойфренд Ванды подверг сексуальному насилию ее четырехлетнюю дочь. И он вдруг…
– Марша, я спешу, – говорю я, чтобы остановить ее, а она смотрит на меня. – Ты можешь, конечно, перестать рассказывать мне о своих проблемах. Но это тебе решать.
– Я сначала молюсь, – сообщает она.
– Вот и хорошо.
– Но молитва не помогает. И тогда я иду к тебе.
– Может быть, ты смотришь на это неправильно? – замечаю я.
– Это как?
– Вероятно, я – просто ответ на твои молитвы, – пожимаю плечами я.
Я беру ее лицо обеими руками и еще раз целую в щеку. А потом спешу прочь, прежде чем она успеет сказать что-то еще. Ты, вероятно, недоумеваешь, как я, коп, поклявшийся служить закону, оправдываю то, что я сделал с Треем. Никак. Я лицемерю. Мы все лицемеры. Я и в самом деле верю в верховенство закона, и я не ахти какой поклонник самосуда. Но я по-другому смотрю на то, что иногда делаю. Я смотрю на это так, будто мир – это бар и там в углу я вижу человека, который жестоко избивает женщину, издевается над ней, смеется, просит дать ему еще один последний шанс, как Люси, не дающая Чарли Брауну ударить по мячику[19]19
Люси и Чарли Браун – персонажи комиксов Чарльза Шульца.
[Закрыть], а пообещав ей эту надежду, снова жестоко бьет ее по лицу. Я смотрю на это, как если бы я зашел в дом какой-нибудь знакомой и увидел, что ее бойфренд пытается изнасиловать ее четырехлетнюю дочь.
Твоя кровь кипит? Разве время и расстояние могут ее охладить?
И я вмешиваюсь. Я прекращаю это. У меня нет иллюзий. Я нарушаю закон, и, если меня поймают, я понесу наказание. Признаю, это не лучшее оправдание, но мне все равно.
Я беру курс на запад, к границе с Пенсильванией. Конечно, велика вероятность того, что Саймона Фрейзера не будет в его офисе. Если так, то я посещу его дома, или где он там еще находится. Я могу его упустить. Он может отказаться от встречи со мной. Такова работа детектива. Ты продолжаешь делать свое дело, даже если то, что делаешь, кажется бесполезной тратой времени и энергии.
Я еду и думаю о тебе. Вот в чем моя проблема. Ни одно из воспоминаний моих первых восемнадцати лет жизни не обходится без тебя. Мы с тобой делили материнское чрево, потом делили одну спальню. Да не было ничего, что бы мы с тобой не делили. Я говорил тебе обо всем. Обо всем! Ничего от тебя не утаивал. Мне не было стыдно, ничто меня не смущало, потому что я знал: что бы я ни сказал тебе, ты все равно будешь меня любить. Для всех остальных существует что-то вроде фасада. Без этого не обойтись. Но у нас с тобой не было никаких фасадов.
Я ничего – ничего! – не скрывал от тебя. Но иногда я спрашиваю себя: а ты?
У тебя были секреты от меня, Лео?
Час спустя, все еще в дороге, я звоню в кабинет доктору Бет Флетчер, урожденной Лэшли. Я называю себя секретарю и прошу соединить меня с доктором Флетчер. Женщина говорит, что доктора сейчас нет, говорит тем усталым, обессиленным голосом, каким говорят только секретари докторов; она спрашивает, что мне нужно.
– Я ее старый школьный приятель. – Я сообщаю ей свое имя и номер мобильного телефона. Потом, добавляя в голос как можно больше – насколько у меня это получается – волнения, произношу: – Мне необходимо поговорить с доктором Флетчер.
Секретарша невозмутимым голосом отвечает:
– Я оставлю ей сообщение.
– И еще: я – полицейский.
В ответ – молчание.
– Прошу вас, свяжитесь с доктором Флетчер и скажите ей, что это важно.
Секретарша вешает трубку, ничего мне не пообещав.
Я звоню Оги. Он отвечает на первый же звонок:
– Да.
– Я знаю, вы не хотите в этом участвовать, – начинаю я.
Он молчит.
– Но не могли бы вы сказать вашим патрульным, чтобы они поглядывали – не увидят ли где Хэнка?
– Нет проблем, – отвечает Оги. – Он каждый день гуляет одним и тем же маршрутом.
– Сегодня утром не гулял.
Я сообщаю Оги о моей неудачной засаде на Тропе. Рассказываю о своем посещении баскетбольной площадки прошлым вечером. Оги некоторое время молчит, потом говорит:
– Ты знаешь, что Хэнк… мм… болен?
– Знаю.
– Так что, по-твоему, он может тебе сказать?
– Черт меня возьми, если я знаю! – отвечаю я.
Снова пауза. У меня возникает искушение извиниться – я вдруг откапываю то, что Оги с таким трудом пытался забыть, но я не в настроении говорить банальности и сомневаюсь, что Оги хотел бы их услышать.
– Я попрошу ребят сообщить мне, если они его увидят.
– Спасибо, – благодарю я, но он уже повесил трубку.
Офис адвокатской фирмы «Элб, Барош энд Фрейзер» расположен в ничем не примечательной стеклянной высотке среди других ничем не примечательных стеклянных высоток в квартале, который носит юмористическое, как я полагаю, название «Кампус кантри-клуба». Я останавливаюсь на парковке по размерам больше, чем какое-нибудь европейское княжество, и вижу Рейнольдс, которая ждет меня у дверей. На ней блейзер на зеленой водолазке.
– Саймон Фрейзер здесь, – говорит она.
– Откуда ты знаешь?
– После звонка тебе я установила наблюдение за этим местом. Я заметила, как он вошел, но не видела, чтобы он выходил, его машина все еще здесь. На основании этих наблюдений я сделала вывод, что Саймон Фрейзер все еще здесь.
– Высокий класс! – одобряю я.
– Пусть мое полицейское мастерство не угнетает тебя.
Холл бесцветный и холодный, как логово мистера Фриза[20]20
Мистер Фриз (он же Виктор Фрайс) – персонаж комиксов, суперзлодей, обычно выступает как враг супергероя Бэтмена.
[Закрыть]. Здесь размещены несколько адвокатских контор и инвестиционных фирм. И даже один из коммерческих псевдоколледжей. Мы на лифте поднимаемся на шестой этаж. У худощавого парнишки в приемной двухдневная щетина, модные очки и гарнитура с микрофоном. Он поднимает палец, умоляя дать ему секунду.
Затем произносит:
– Чем могу вам помочь?
Рейнольдс достает свой значок.
– Нам нужен Саймон Фрейзер.
– Вам назначено?
Несколько мгновений мне кажется, что Рейнольдс сейчас рявкнет: «Этот значок – мое назначение», что, признаюсь, разочаровало бы меня. Но она говорит «нет», и мы, мол, будем чрезвычайно признательны мистеру Фрейзеру, если он уделит нам минуту. Тогда паренек нажимает кнопку и шепчет в микрофон. Потом просит нас присесть. Мы садимся. Журналов здесь нет, только глянцевые фирменные брошюры. Я беру одну и нахожу там фотографию и биографию Саймона Фрейзера. Он с ног до головы пенсильванский паренек. Ходил в местную школу, потом переехал в западную часть штата, получил звание бакалавра искусств в Питсбургском университете, затем перебрался в дальнюю, восточную, часть штата, где получил юридическую степень в университете Пенсильвании в Филадельфии. Он является «признанным в национальном масштабе практикующим юристом». У меня в глазах мутит от скуки, когда я читаю о том, как он председательствовал тут и там, разработал то и это, участвовал в том и этом советах директоров, получил такую и такую награду за успехи в избранной им области деятельности.
Высокая женщина в серой юбке в обтяжку неторопливо выходит нам навстречу.
– Пожалуйста, сюда.
Мы идем за ней по коридору в конференц-зал с одной стеклянной стеной и с тем, что, как я предполагаю, должно быть захватывающим видом на парковку и, если посмотреть еще дальше, на рестораны «Уэндис» и «Олив гарден». В комнате стоит длинный стол, а в его центре один из тех спикерфонов, что похожи на тарантула.
Мы с Рейнольдс томимся в ожидании пятнадцать минут, наконец женщина возвращается.
– Лейтенант Рейнольдс.
– Да.
– Вас ждет вызов по третьей линии.
Высокая женщина выходит. Рейнольдс, нахмурившись, смотрит на меня. Она прикладывает палец к губам, показывая, что я должен помалкивать, нажимает кнопку спикерфона.
– Рейнольдс, – произносит она.
Отзывается мужской голос:
– Стейси?
– Да.
– Какого черты ты делаешь в офисе Саймона Фрейзера, Стейси?
– Я работаю по делу, капитан.
– И что это за дело?
– Убийство полицейского Рекса Кантона.
– Которое было передано в округ, и потому мы теперь его не расследуем.
Я этого не знал.
– Я прорабатываю новую версию, – отвечает ему Рейнольдс.
– Нет, Стейси, ты не версию прорабатываешь. Ты беспокоишь известного гражданина, который дружит по меньшей мере с двумя местными судьями. Оба судьи позвонили мне и сообщили, что один из моих лейтенантов не дает покоя практикующему адвокату, который уже сослался на адвокатскую тайну.
Рейнольдс смотрит на меня взглядом: «Видишь, с чем мне приходится иметь дело?» Я киваю – да, вижу.
– Мне нужно продолжать, Стейси?
– Нет, капитан. Я поняла. Ухожу.
– Да, и мне сказали, что ты не одна. Кто там с тобой?
– Счастливо. – Рейнольдс отсоединяется.
Словно по сигналу в дверях появляется высокая женщина, чтобы проводить нас. Мы поднимаемся и идем за ней по коридору. Когда доходим до лифта, Рейнольдс произносит:
– Извини, что заставила тебя проделать весь этот путь.
– Да, – киваю я. – Жаль.
Мы выходим.
– Я, пожалуй, поеду в отделение, – говорит Рейнольдс. – Нужно поговорить с моим капитаном.
– Хорошая идея.
Мы пожимаем друг другу руки. Она поворачивается и идет прочь, но вдруг останавливается.
– Ты сразу назад, в Вестбридж? – спрашивает она.
– Может, поем сначала, – пожимаю плечами я. – Как у вас «Олив гарден»?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?