Текст книги "Песок"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesok-292912.jpg)
Автор книги: Хью Хауи
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Часть 2. Гостья
9. Краткое шипение жизни
– Заносишь внутрь песок, – предупредил Коннер, когда вернулся выходивший отлить Роб.
Его младший брат ввалился в палатку и уселся на задницу, не забыв постучать друг о друга ботинками, прежде чем закинуть внутрь ноги, после чего попытался закрыть брезентовый полог.
– Если бы мы поставили палатку входом на запад, ветер не проникал бы внутрь, – пожаловался Роб.
– Мы всегда так делаем. Просто не тяни, когда ходишь туда-сюда.
Роб мрачно смотрел на Коннера, готовившего лампу. Снаружи отбрасывал красные отсветы угасающий костер. Ветер раскачивал палатку, слышался шорох песка о брезент.
– Сходил? – спросил Коннер.
– Угу.
– Еще понадобится?
– До утра – нет.
– Хорошо. Давай начнем.
Роб расположился с другой стороны палатки. Поправив фитиль, Коннер сжал пальцами его кончик, чтобы тот пропитался маслом, поднес к нему кремень и кресало и поджег, ударив одним по другому. Он выключил свой дайверский фонарь, и палатку заполнил более примитивный и непостоянный свет колеблющегося пламени. То был свет детства и ностальгии. Эфемерный свет, не живущий долго.
Оба смотрели на живое пламя, мысленно вернувшись в те дни, когда все было проще, когда проблемы со светом сводились к очередному кувшину с вытопленным жиром, а не к новым аккумуляторам.
– Это была лампа отца, – сказал Коннер. – Он оставил ее нам той ночью перед уходом, чтобы мы смогли найти дорогу домой.
Так Коннер начал ежегодный ритуал. Именно так он всегда его начинал. До этого те же слова произносил его старший брат Палмер, а еще раньше – их старшая сестра Вик.
Коннер оторвал взгляд от лампы, разрушив чары, и вдруг понял, что у Роба никогда не будет повода говорить эти слова. Их некому будет слушать. Они никого не станут волновать. Роб кашлянул в кулак, будто говоря: «Давай дальше».
– Сегодня будет… двенадцать лет, как папа покинул нас. Мы никогда не узнаем почему. Все, что осталось, – наша память о нем, и именно ее мы чтим. Именно в этой палатке… палатке нашего отца… мы видели его в последний раз. В то утро, когда мы проснулись, в ней было не так тесно. Ты спал в маминой утробе. Палмер говорил, что я всю ночь его пинал и утащил одеяло. Вик сказала, что она проснулась, когда отец уже собрался уходить, увидела его в лунном свете, когда он откинул полог, и поняла все по его лицу. Утром мы уже все знали. Мне тогда было шесть, а Палмеру чуть больше, чем тебе сейчас. Мама была молода и красива. И когда мы сворачивали палатку в то утро, это стало первым, что мы когда-либо делали без отца.
Коннер еле нашарил флягу. Его руки дрожали. В мыслях был сумбур. Он налил воды в крышку, сколько было положено, и протянул крышку брату, который осушил воду одним глотком. затем Коннер налил себе.
– В последнюю ночь, когда мы были вместе, отец поделился с нами своей фляжкой и рассказывал истории. Маме он тогда дал две крышки, одну – для тебя. – Коннер опрокинул крышку в рот и глотнул. – Когда отец впервые привел сюда Палмера и Вик, я еще не родился. Они с мамой говорили о своих родителях, о прошлом, о том, что нужно помнить. И когда отец оставил нас, мы поклялись возвращаться сюда каждый год, чтобы не забывать.
Коннер заметил, что Роб смотрит туда, где обычно сидел Палмер. Его не было с ними, как и Вик. Вот тебе и все обещания. Опустив палец в крышку, Коннер поднес его к открытому пламени, стыдясь своих планов, стыдясь того, что вырос таким же, как отец.
– Это шипение жизни, – сказал он. Пламя затрещало и припогасло, коснувшись воды, но тут же снова вспыхнуло. – Наши жизни – это пот на дне пустыни. Мы уходим в небо, переваливаем через зубчатый горный хребет и оказываемся на небесах, среди дождей и наводнений.
Он передал крышку Робу, который повторил ритуал и прилагавшееся к нему старое изречение. Оба они становились верующими на один день в году. С ними не было пастора, который допил бы из крышки, и Коннер велел выпить Робу. Крышка вернулась обратно на фляжку.
Роб долго смотрел на пламя, отсвечивавшее в его глазах. Наконец он взглянул на Коннера.
– Расскажи мне об отце, – попросил он.
В то же мгновение перед Коннером возник образ себя прежнего. Он снова был мальчишкой, и старший брат рассказывал ему истории про отца в те времена, когда тот был боссом Спрингстона, еще до того, как земля стала бесплодной, еще до того, как накренилась стена, до того, как Лоу-Пэб обрел независимость, в те времена, когда их отец ходил по улицам, здоровался с одними за руку и хлопал других по спине, когда он наедине оплакивал свои редеющие волосы, до того, как нужда и страдания его народа вынудили его отправиться в Ничейную землю вместе с остальными, кто ушел и никогда больше не вернулся.
В свете лампы, блестя глазами, сидел юный Коннер. Он представлял, как слушает вместе со старшим братом рассказы Вик об отце, когда тот был моложе, о великом песчаном дайвере, который отказывался от баллонов с воздухом из-за вызываемой ими болезни, который мог погрузиться на десять минут зараз и принести с невероятных глубин всевозможные чудеса, который спас водяной насос в Лоу-Пэбе и обнаружил холмы, ставшие западными садами. Об отце, когда тот был молод, безрассуден и отважен.
Но Коннер помнил другого человека. В последних его воспоминаниях об отце тот был седым и побитым жизнью, будто долго проведший на ветру и солнце кусок дерева. Он помнил, как отец в ту ночь в палатке поцеловал каждого из них в лоб, прошептав, что любит их и желает им счастья. Он помнил тот ужасный год, когда им пришлось покинуть большую стену и отправиться в долгое путешествие на запад вместе с ветром, через лучшие, а потом худшие части Спрингстона и дальше, в Шентитаун. Он помнил, как думал, что им никогда больше не придется воспользоваться семейной палаткой.
И все же они ею пользовались – каждый год с тех пор, как уменьшилась их семья и остались не исполненными обещания. В первый год без отца их сопровождала мать, чтобы помочь им поставить палатку, и год этот стал последним, когда она была с ними. В ту ночь она рассказывала им об отце, когда тот был мальчишкой, самые старые истории о нем, которые они когда-либо слышали, о том, как он постоянно попадал в неприятности, пася коз, укрощая змей и зарываясь на сарферах в дюны мачтой вперед.
В тот год Коннер проснулся рано, еще до того, как взошло солнце, и, обнаружив, что матери нет, подумал, что она оставила их так же, как до этого отец, но она сидела снаружи в свете звезд, раскачиваясь и рыдая, свесив ноги в Бычью рану, прижимая к груди маленького Роба и издавая жалобные стоны в ритме звучавших на востоке барабанов.
Коннер помнил все это, но сейчас его рассказ был иным.
– Вот что я помню об отце, – сказал он и начал нашептывать избранные воспоминания, только самые лучшие, поскольку предназначались они лишь его брату, и никому другому.
10. Сизиф
Накануне
Издав пронзительный вопль, приглушенный потрепанным брезентом, чудовище наклонило длинную шею, погрузив стальной клюв глубоко в песок. Так повторялось раз за разом, будто обезумевший от жажды колибри пытался отыскать в иссохшем пустынном цветке каплю нектара.
Коннер наблюдал за этими движениями, пока ведра наполнялись песком. Ветер приподнял болтавшийся край защитной завесы, и за ней мелькнули очертания мощного водяного насоса. Усеянная ржавыми заклепками металлическая головка ритмично поднималась и опускалась, покрытый потеками смазки поршень ходил туда-сюда, вода текла по трубам, будто сыплющиеся в карманы монеты.
– Чего уставился, парень? Все готово. Пошел!
Коннер перевел взгляд на бригадира Блая, который стоял, опершись на лопату и перебрасывая из одного угла рта в другой длинную щепку. Коннер знал, что лучше промолчать, чем получить еще одну обязательную порцию груза. К тому же это была уже сороковая его ходка за день – вполне достаточно, чтобы выполнить норму трудовой повинности после школы, и, вполне возможно, последние ведра, которые ему придется тащить в этой жизни.
– Так точно, сэр! – рявкнул он, и бригадир Блай ухмыльнулся, показав щербатые зубы.
Коннер наклонился, поднимая ведра, в которых мелкий песок образовал осыпавшиеся конусы. Уравновесив на плечах коромысло с покачивавшимися на обоих концах ведрами, он заставил себя распрямить натруженные ноги, повернулся к выходному туннелю и, пошатываясь, двинулся по длинному склону. Программы, подобные этой новой трудовой повинности, вызывали у него нестерпимое желание уйти и никогда больше не возвращаться. Именно из-за подобных программ он нисколько не жалел боссов, когда в Спрингстоне взорвались бомбы мятежников и кое-кто насильственно лишился своей должности.
Далее по пологому песчаному склону, возвышавшемуся со всех сторон от единственного водяного насоса в Шентитауне, он мог видеть объем работы на завтра – песок, который задувало ветром через край. То, что он уносил в ведрах, в течение нескольких минут сменялось новым. Песчинки накатывались друг на друга, будто стеклянные шарики, и казалось, что они готовы наброситься на насос, словно исстрадавшиеся от жажды маленькие разбойники ради глотка воды.
Поднимаясь по склону, Коннер миновал нескольких сизифов. На их коромыслах покачивались пустые ведра, по лицам стекал грязный пот, как и по лицу самого Коннера. Девушка из его класса, Глоралай, улыбнулась, проходя мимо со своими ведрами. Коннер улыбнулся в ответ и кивнул, но слишком поздно понял, что она смеялась над какими-то словами Райдера, парня постарше, который шел следом за ней, балансируя коромыслом на широких плечах. Он смеялся, флиртовал и вообще вел себя так, будто они проводили день в куполе, но все же нашел момент, чтобы зацепить на ходу ведро Коннера, отчего просыпалась горсть песка и опасно покачнулось коромысло.
Поправив коромысло, Коннер взглянул, как драгоценный песок из его ведра сыпется обратно, туда, откуда пришел. Вряд ли это помешало бы выполнить норму. И говорить Райдеру, чтобы проваливал ко всем чертям, тоже не стоило. Была пятница, завтра ему предстоял поход с палаткой, и вся эта чушь не имела никакого значения.
Коннер продолжал подниматься по цепочке досок, шедших зигзагом по склону из рыхлого песка. Несколько ребятишек из младших классов топтались по обе стороны от досок, вытаскивая их с помощью веревок из песка, когда на них никого не было, чтобы их совсем не засыпало. Программа труда после школы обеспечивала передышку для двух смен взрослых, работавших утром и ночью. Ветер и песок не знали выходных – и, соответственно, не знал их и никто другой. Все они трудились в этой яме, не давая песку засыпать колодец, хотя все знали, что рано или поздно это так или иначе случится.
«Но не сегодня», – говорили они себе, таская песок по раскачивавшимся доскам. «Не сегодня», – говорили они. И насос за завесой согласно кивал.
Коннер подошел к выходному туннелю, ведшему через край воронки на другую сторону. То был проект общественных работ десятилетней давности, видимое признание того факта, что песок однажды победит, что им не выкопать больше, что путь вовне слишком крут. В туннеле эхом отдавался смех нескольких ровесников Коннера, возвращавшихся за очередным грузом. Большинство не спешили, волоча ноги вплоть до захода солнца. Коннер же предпочитал побыстрее разделаться с работой и покончить с этим.
Войдя в прохладную тень туннеля, он молча прошел мимо друзей, жуя песок во рту, который в свое время настолько его раздражал, что он тратил время впустую, отчищая язык и сплевывая драгоценную слюну, но наконец научился перетирать песок зубами и глотать. Тот же самый песок пытался погрести под собой его поселок, пробраться в поршни и рычаги, пока все не развалится, и оплачивал дневную норму воды для Коннера, если он вытаскивал достаточное количество песка из ямы в дюны, где назавтра ветер уносил его на запад, а с востока прилетал новый, занимая его место. Песчинка за песчинку. Равноценный обмен.
Войдя в находившуюся сразу за туннелем весовую, Коннер согнул колени, ставя коромысло на весы. Оценщик подвинул гири на длинном стержне.
– Не опирайся о коромысло, – велел он.
– Я вовсе не опираюсь, – возразил Коннер, показывая ладони.
Нахмурившись, оценщик что-то записал у себя в гроссбухе.
– Ты выполнил норму, – почти разочарованно сказал он.
У Коннера едва не подкосились ноги от облегчения. Он снова поднял коромысло, радуясь, что на сегодня работа закончена, и поспешил к краю крутой возвышенности, известной как Насосный гребень, – новой образовывавшейся здесь рукотворной дюны с подветренной стороны насоса, который, в свою очередь, находился с подветренной стороны Шентитауна, пригорода Спрингстона. Добравшись до края, Коннер опорожнил ведро, глядя, как плоды его тяжкого труда, будто вращающийся шлейф, уносятся к далеким горам за дюнами. «Улетай, – обратился он к песку. – Улетай и никогда больше не возвращайся».
Глядя, как его последний груз уносит ветром, он подумал о том, что общего между песком и человеком. И тот и другой навсегда исчезали за горизонтом: песок – на западе, а человек – на востоке. В последние годы люди исчезали все чаще и чаще, целыми семьями. Он видел с гребня, как они уходят в сторону Ничейной земли с пожитками на спинах, убегая от бомб и насилия, войн между соседями и неопределенности. Именно неопределенность гнала людей прочь. Коннер теперь это знал. Когда-то он воспринимал внешний мир как некую великую неизвестность, но переменчивая и мучительная жизнь среди дюн была куда хуже. Определенно можно было сказать одно – в других местах все иначе. То был несомненный факт. И он увлекал людские души на восток столь же быстро, как Спрингстон успевал их порождать.
Порыв ветра взлохматил волосы, рванув за платок. Повернувшись, Коннер увидел Глоралай, поднимавшуюся наверх с провисшим коромыслом. Он помог ей опорожнить ведра.
– Спасибо, – сказала она, утирая лоб. – Закончил на сегодня?
Он кивнул:
– А ты?
Глоралай рассмеялась. Волосы падали на ее веснушчатое лицо слипшимися от пота прядями. Развязав остатки своего «конского хвоста», она убрала волосы с лица и снова принялась их завязывать.
– Мне, похоже, осталось еще две ходки. Смотря сколько я просыплю. Не знаю, как у тебя получается таскать так быстро.
– Это потому, что мне не хочется здесь оставаться. – Он надеялся, что «здесь» прозвучало не столь общо, как в его мыслях. Речь шла не только о школе или насосной яме. Речь шла обо всем Шентитауне. – Идем. Притащим еще по одному грузу, и будешь на сегодня свободна.
Улыбнувшись, Глоралай закончила завязывать волосы. Ей было семнадцать, на год меньше, чем Коннеру, на бронзовой коже возле носа виднелись симпатичные веснушки. Коннер не признавался даже самому себе, но отчасти поэтому ему не хотелось уходить с насоса прямо сейчас. А притащить еще один груз – не так уж страшно, когда это не обязанность, а твой выбор.
За спиной Глоралай он заметил взбиравшегося по склону Райдера. Парень, похоже, уловил момент близости между двумя своими одноклассниками и развернул свое коромысло, тяжелые ведра опасно раскачивались так, что Коннеру пришлось уворачиваться, едва не потеряв равновесие на сыпучем песке.
– Осторожнее, – сказала Глоралай.
– Отвали, – бросил Райдер.
Глоралай нагнала Коннера, и оба зашагали вниз с пустыми ведрами. За беспорядочными крышами Шентитауна слышались ритмичные удары молотка и крики чаек. Коннер пытался впитать вид и звуки родного дома, идя следом за Глоралай обратно в туннель.
– Ты серьезно? – Она взглянула на него. – Я думала, тебе не терпится отсюда убраться.
– Ха, полагаю, ты точно так же не прочь. Может, если я потащу твой груз, ты купишь мне пиво в дайверском баре?
– Ты так думаешь? – улыбнулась она.
Коннер пожал плечами. У подножия зигзага из кривых досок печально кивало головой, качая воду из земли, стонущее чудовище. Коннер и Глоралай встали в очередь, ожидая, когда наполнятся их ведра. Когда песок уже начал сыпаться через край, Коннер заметил дайвера, который появился возле насоса, подавая инструменты помощнику. Вероятно, он ремонтировал какой-нибудь соединитель или трубу. Именно такой жизни хотелось Коннеру. Если бы он попал в дайверскую школу, все могло быть иначе. Сейчас он был бы дайвером, а не сизифом и, как его брат и сестра, разыскивал бы остатки древних городов. Может, тогда бы он так не выматывался, проводил бы больше времени не на ветру, не думал бы о том, чтобы уйти.
– Пошел, – рявкнул бригадир, и Коннер увидел, что его ведра полны. Глоралай уже взвалила свои ведра на плечи и поднималась по доскам. Она крикнула ему, чтобы он поторапливался, а то она выпьет и его пиво тоже.
11. Свидание?
Коннер и Глоралай опорожнили свои ведра и направились в сторону города. С вершины гребня открывался обширный вид на трущобы Шентитауна. Коннер мог различить помятую металлическую крышу маленькой лачуги, которую он делил с братом. На их жилище сзади наступала дюна, уже похоронив под собой его заднюю половину. Еще месяц, и песок свалится с крыши, сгрудившись возле входной двери. Какое-то время еще можно будет прокопаться, но потом придет пора смириться с потерями и перебраться в другое место – пока Роб не начнет жить самостоятельно. Его наверняка приняли бы в дайверскую школу, судя по надеждам, которые он подавал. Или Грэхем взял бы его в ученики. Или Палмер наконец бы остепенился и перестал носиться туда-сюда вместе с придурком Хэпом. Что-то должно было измениться.
За их домом, за разбросанными тут и там крышами и полузасыпанными лавками простирался Спрингстон с его торчавшими на ветру рядами пескоскребов. Коннер с трудом мог различить очертания огромной стены позади зданий, которая скрылась из виду, когда они с Глоралай спустились с гребня за дюны. Теперь виднелись лишь верхушки самых высоких строений, бесформенных нагромождений кубов – маленьких хижин, домов и лавок, построенных друг на друге без всякого плана и согласованности. С их крыш струились ручейки песка, вдоль карнизов завывал ветер. А потом исчезли и остатки города, и можно было определить лишь местоположение свалки, где торжествующе парили в воздухе стаи ворон, раскинув крылья на легком ветру, который шел с Ничейной земли, неся с собой грохот богов и песок, ставший бедствием для каждого.
Сквозь шум ветра и хруст песка под ботинками Коннер слышал едва различимый далекий барабанный бой. То были громодобные удары, отражавшиеся у людей внутри, эхо бомб мятежников, с которым вернулся ужас гибели разорванных на куски любимых. То был звук, который никогда не прекращался, вторгавшийся в сновидения и преследовавший в часы бодрствования, пытка, все больше сводившая с ума, пока не становилась невыносимой. Люди бежали в горы, и никто о них больше не слышал. Или уходили в Ничейную землю в поисках источника этой напасти, умоляя ее прекратиться. Именно потому люди забирали свои семьи и отправлялись искать другую жизнь – или бросали их в потрепанной палатке.
– Когда-нибудь мечтала выбраться отсюда? – спросил Коннер.
– Постоянно, – кивнула Глоралай. Она встряхнула платок, избавляясь от крошки[5]5
Крошка – песок, собирающийся в одежде или во рту.
[Закрыть]. – У меня есть брат в Лоу-Пэбе, он говорит, что может найти там для меня работу в баре. Он вышибала. Но придется подождать, пока мне не исполнится восемнадцать.
– Что за бар?
Коннер знал, для каких работ требуется определенный возраст. Он попытался представить Глоралай, занимающуюся тем же, чем и его мать, и почувствовал, как его охватывает злость.
– «Счастливчик Люк». Дайверский бар.
– Ах этот…
Коннер провел пальцами по волосам, вытряхивая спут[6]6
Спут – песок, попавший в волосы.
[Закрыть].
– Знаешь его?
– Знаю про него. Моя сестра в свое время там работала. Барменшей. Тогда для этого еще не требовалось быть старше восемнадцати.
– Для барменши и сейчас не требуется. – Глоралай вывела его на шедшую справа от дюны дорожку. Мимо промчалась компания ребятишек на жестяных листах, крича и смеясь. – Нужно быть старше восемнадцати, чтобы работать в борделе наверху.
Коннер подавился песком. Он потянулся к фляжке, хотя знал, что там осталось лишь несколько капель.
– Я пошутила, – рассмеялась она. – Мой отец говорит, что, пока я не стану взрослой, я должна жить с ними и подчиняться их правилам. Типичная родительская чушь.
– Угу, типичная, – кивнул Коннер, но подумал, что было бы здорово, если бы правила мог устанавливать кто-то другой. У них с младшим братом не было никого, кроме их самих. Палмер и Вик отправились зарабатывать дайвингом, предоставив им самим о себе заботиться. Когда их отец исчез, он оставил всю семью без гроша, хотя когда-то у них имелось все. А их мама… Коннер даже не знал, что тут сказать. Порой он жалел, что у него вообще была мать.
Он выбросил из головы эту мысль, одновременно загнав в самый дальний угол завтрашний поход с палаткой, и сосредоточился на шедшей рядом Глоралай, пытаясь по возможности жить настоящим. Вместе они свернули к полузасыпанному ряду лачуг, торчавших из невысокой дюны. На крыше одной из них грохотал и дымил генератор. Внутри горел свет, а с занесенной песком крыши свисала неоновая реклама пива «Курс» с зубчатыми очертаниями западных пиков, подсвеченных сверху. Коннер едва не сказал, что эту вывеску отыскала его сестра – как часто бывало, когда он видел какую-то из найденных ею под песком находок.
– Эй, – спросила Глоралай, – идешь в субботу на вечеринку к Райдеру?
– Гм… Нет.
Похоже, она заметила, как он поморщился.
– Слушай, он, может, кретин еще тот, но оторваться можно по полной. Будет играть «Смех до упаду». Приходи обязательно.
Показав два пальца мужчине в окошке, Глоралай положила на прилавок несколько монет. Коннер заметил на ее запястье маленькую самодельную татуировку, и ему стало интересно, есть ли у нее другие.
– Да не в нем дело, – ответил он. – Мне насрать на Райдера. Просто мы с братьями в выходные идем в поход.
– Вы с Палмом берете с собой в поход Роба? Здорово.
– Ну, если честно, не так уж здорово. У нас такая традиция, раз в год.
Он не стал говорить, что будущее его пугает и что он готовится к гораздо более долгому походу. Слишком уж хорош был момент, чтобы его портить.
– И как дела у Палмера? Он вроде как перебрался в Лоу-Пэб?
– Полагаю, все у него хорошо. Постоянно болтается туда-сюда. На прошлой неделе заходил к нам по пути на какую-то очередную работу. Вероятно, сейчас он снова у нас дома, если только опять за что-то на нас не обиделся. – Коннер глотнул пива. – Собственно, это он должен заботиться о Робе, а не я.
– Ты вполне справляешься. К тому же Робби и сам может о себе позаботиться.
– Будем надеяться. – Коннер сделал еще глоток и заметил вопросительный взгляд Глоралай. – За ежегодные традиции. – Он поднял кружку.
– Да, за сегодняшнюю дату. – Глоралай взметнула брови.
– Гм… Дата на самом деле завтра, – объяснил Коннер.
– Тогда за выходные, – предложила Глоралай.
– Угу, за выходные.
Они чокнулись кружками. Внезапно порыв ветра сдул с крыши песок, и оба, смеясь, прикрыли кружки ладонями. Ветер унес песок на запад, к заходящему солнцу; дюны в той стороне слегка вздрогнули, затрещали балки, и жители Шентитауна оторвались от своих дел, глядя на проседающие потолки и слыша карканье голодных ворон.
– Спасибо.
Коннер отсалютовал кружкой и, прислонившись к столбу, взглянул на краснеющее небо, на крошечных человечков, ползущих, словно муравьи, по Насосному гребню, на вспыхивающие в сумерках огни керосиновых и электрических фонарей, слыша вокруг зловещий шепот пустыни.
– Угу, – согласилась Глоралай, похоже поняв, что он имел в виду не только пиво. – Ну почему все время не может быть так же хорошо, черт побери?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?