Текст книги "Песок"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesok-292912.jpg)
Автор книги: Хью Хауи
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
12. Отцовские ботинки
Когда Коннер вернулся домой, было уже поздно. Выше на склоне дюны горели фонари, двое мужчин на лесах, стуча молотками, сооружали новый дом, который строился поверх его собственного. С лесов свалился кусок жести, воткнувшись в песок рядом с дверью. Один из рабочих посмотрел вслед упавшей жестянке, и леса слегка затрещали. Он даже не подумал извиниться за то, что едва не угодил в Коннера, лишь что-то раздраженно проворчал насчет шуточек гравитации и утомительной перспективы спускаться и забираться обратно.
– Я, знаешь ли, пока тут живу, – крикнул Коннер, но ему хватило одного взгляда на окружавший его дом песок, чтобы понять, что предъявлять претензии ему осталось не так уж долго.
Толкнув дверь, он сбил с ботинок налипь[7]7
Налипь – влажный песок, приставший к подошвам ботинок.
[Закрыть] и шагнул внутрь:
– Эй, братишка! Ты дома?
Чтобы закрыть дверь, пришлось навалиться на дверную ручку изо всех сил. С потолка посыпалась взвесь[8]8
Взвесь – мелкий песок, обычно висящий в воздухе.
[Закрыть], затрещали стропила. Он не видел никаких следов Палмера: ни его ботинок, ни рюкзака со снаряжением, ни остатков от набега на кладовую с продуктами. Откуда-то снизу доносился приглушенный голос. Похоже, Роб. Стук над головой возобновился. Коннер показал потолку средний палец.
– Ужинал? – крикнул он, ставя на шаткий стол у двери принесенные из дайверского бара полбанки холодной тушеной крольчатины. Его младший брат что-то крикнул в ответ, но слов было не разобрать. Похоже, он находился уровнем ниже.
Коннеру хватило четырех размашистых шагов, чтобы пройти из прихожей в кухню, а затем в их общую спальню с двумя маленькими койками на ржавых пружинах. Кровать Роба была отодвинута в сторону, а три половицы под ней сняты. Внизу было темно. Единственным освещением в маленьком доме служил слабый свет фонаря, сочившийся сквозь потрескавшееся стекло во входной двери. Свеча у кровати Роба полностью догорела. Пошарив в ящике возле своей койки, Коннер отыскал фонарик и включил его, но тот не работал, и пришлось бросить его обратно в ящик. Еще три шага, и он принес из гостиной керосиновую лампу. Встряхнув ее и услышав плеск топлива, он на ощупь зажег фитиль.
– Собираешь снаряжение? – спросил он.
Роб не ответил. Коннер подкрутил фитиль, и комнату залило светом. Сев на пол спальни, он свесил ноги в дыру, затем спустился сам и забрал сверху лампу. Бледный свет заполнил чье-то бывшее жилище.
Когда-то поддерживавшие крышу стропила превратились в балки под полом в доме Палмера. Под их домом стоял чей-то еще, давно заброшенный и никем не занятый. Вскоре и дому Коннера предстояло стать чьим-то подвалом, заполненным песком. Так продолжалось из года в год – груды песка поднимались все выше к небесам, а дома проваливались ближе к преисподней.
Коннер обвел лампой небольшое пространство, где они с Робом хранили свое скромное имущество. Мешок с палаткой и походное снаряжение выглядели нетронутыми, лежа там, где их оставили год назад. Коннер смахнул с мешка взвесь, думая, куда, черт побери, подевался Роб. Толкнув дверь в старую ванную, он увидел еще несколько снятых половиц. Внизу плясал свет.
– Что ты там делаешь, черт побери? – спросил он.
Роб взглянул на него из дыры в старом полу, виновато улыбаясь. Он сидел на груде песка еще одним уровнем ниже. Дальше было не проникнуть – следующий погребенный дом практически полностью заполнился наносом[9]9
Нанос – песок, который наносит в дом.
[Закрыть]. Волосы брата прилипли к потному лбу, будто он вконец выбивался из сил. Коннер быстро отвел взгляд.
– Эй, братишка, ты же не затем туда залез, чтобы подрочить?
– Нет! – пискнул Роб, и Коннер, снова заглянув в дыру, увидел, что его брат ерзает туда-сюда. Роб поднял глаза, с досадой кусая губы.
– Где ты был? – спросил он. – Я все зову тебя и зову.
Коннер только теперь понял, что его брат угодил в переплет. Присев, он опустил лампу ниже половиц и увидел, что Роба по пояс засыпало песком. Виднелись следы в тех местах, где он пытался копать руками.
– Что ты натворил, черт бы тебя побрал?
– Я просто играл, – ответил Роб.
Повесив лампу на гвоздь, Коннер спустился еще на один уровень.
– Я же тебе говорил, чтобы ты туда не лазил. Песок может обвалиться, и моргнуть не успеешь.
– Знаю. Но… он не осыпался. Я вроде как сам в него зарылся.
Коннер заметил тянувшиеся из песка провода. Он попытался вытащить брата, но Роб не сдвинулся с места. Песок вокруг него твердостью походил на бетон.
– Что ты сделал?
– Я… кое над чем работал. – Роб показал Коннеру оголовье маски, от которого шел пучок проводов, исчезая в толще песка. – Я не нырял, честно. Вовсе нет. Просто хотел посмотреть, что получится сделать с моими ботинками…
– С твоими ботинками?..
– С ботинками отца.
– Имеешь в виду – с моими ботинками? – Коннер выхватил оголовье из руки брата. – Черт побери, тебе уже одиннадцать, Роб. Эта хрень – вовсе не игрушки. Может плохо кончиться. Где ты взял эту штуку?
– Нашел.
– Украл?
Коннер встряхнул оголовье в руке. У него мелькнула мысль оставить братишку здесь на ночь, просто чтобы преподать ему урок.
– Нет. Нашел. Клянусь.
– Знаешь, что сделал бы с тобой Палм, увидев, что ты с этим играешь? Или Вик? – Коннер осмотрел оголовье. Оно принадлежало какой-то старой маске, с которой сняли экран. – Ты что, в мусоре эту хрень отыскал? Ей там самое место.
Роб не ответил, что было равнозначно признанию.
– Ты сам подключил провода?
– Да, – прошептал брат. – Кон, я ног не чувствую.
Коннер увидел, что брат плачет. Одну его руку зажало в песке. Робу не нужно было объяснять, насколько серьезно его положение.
– Послушай, – сказал Коннер, – нельзя оставлять эти контакты открытыми. Они немного поработают, пока ты не вспотеешь, а потом замкнутся. – Он протер рубашкой внутреннюю сторону оголовья. – И тогда, что бы ты ни пытался сделать, будет только все хуже и хуже. Ты уплотнял песок, вместо того чтобы его разрыхлять. Нужно всего лишь отключить питание, и песок тебя отпустит.
Роб шмыгнул носом.
– Я поставил выключатель в левый ботинок, – сказал он.
– В ботинок? Зачем, черт побери?
Роб утер щеку свободной рукой:
– Я подумал, что сумею сделать дайверский костюм без костюма. Только ботинки.
– Господи, и как ты только дожил до одиннадцати лет?
Убедившись, что оголовье сухое, Коннер уже собрался прижать его к своему лбу и освободить брата, но вдруг подумал о сестре и о том, как поступила бы она.
– Сиди спокойно, – сказал он. Стянув через голову рубашку, он нашел сухой ее участок и досуха вытер лоб брата.
– Я не плачу, – тихо проговорил Роб, пока Коннер промокал ему голову.
– Я знаю, что ты не плачешь. Я высушиваю тебе виски.
Брат замер. Проверив оголовье, Коннер помедлил, любуясь крошечными следами пайки, которую сделал Роб.
– Да ты настоящий мастер. – Он опустил оголовье на голову брата. – Теперь слушай. Я хочу, чтобы ты не просто разрыхлил песок, понял?
Роб кивнул.
– Мне нужно, чтобы ты заставил его обтекать твои ноги, ясно? Почувствуй его движение. Направляй его. А потом пусть он надавит снизу на твои подошвы. Представь, будто под тобой две руки, которые поднимают тебя вверх. Две руки, которые крепко держат тебя за ботинки, ясно? Чувствуешь пальцы? Ладони?
– Думаю, да. – Роб закусил губу.
– Хорошо. Попробуй. Быстрее, пока не вспотел.
– Не помогает, – пробормотал Роб.
Прищурившись, он изо всех сил сосредоточился. Коннер почувствовал, как под ним шевелится и разрыхляется песок.
– Хорошо, – сказал он. – Теперь вверх.
Роб вскрикнул, когда его резко дернуло вверх, и голова его едва не ударилась о стропила. Песок вынес его через дыру в старой ванной, пока его ботинки не оказались сверху на груде наноса.
Рассмеявшись, Коннер смахнул просыпь[10]10
Просыпь – песок, просыпавшийся из-за чьих-то усилий.
[Закрыть] с коленей. Роб радостно заорал, сжимая и разжимая кулаки.
– Отличная работа, – сказал Коннер. – А теперь снимай ботинки. Будешь сидеть дома, черт бы тебя побрал.
13. Сын шлюхи
Коннер в ту ночь долго не ложился, дожидаясь возвращения Палмера. Наконец он вырубился рядом с Робом на крошечной койке и, проснувшись утром, обнаружил собственную постель нетронутой. Он оставил ее для Палмера, но его брат, вероятно, развлекался с какой-нибудь девушкой, вновь полностью позабыв о них в этом году, даже после того, как обещал. Всерьез обещал. И теперь Коннеру приходилось понапрасну страдать из-за затекшей шеи.
Он встал и потянулся. Роб ухватился за край одеяла и завернулся в него, будто в кокон. Взяв белую рубашку с открытым передом, плотно завязывавшуюся на поясе, Коннер шагнул в ванную и потер песком лицо и руки, избавляясь от пота, грязи и вони. Насыпав немного песка под рубашку, он почистил ткань кулаками. От песка в раковине еще пахло старыми высушенными цветами, которые туда накрошили, хотя и чертовски слабо.
Вытряхнув песок обратно в раковину, он оделся, оставив на себе шорты и завязав рубашку. Выйдя в утреннюю прохладу, он помочился возле ближайшего отхожего места, глядя, как на легком ветру поднимается пар. Забросав светлым песком темный, он поспешно вернулся в дом.
– Эй, Роб, я сбегаю за водой и поищу Палма. Проветри палатку, ладно? И черт возьми, чтобы мне больше без фокусов!
Из спальни донеслось неразборчивое ворчание, и очертания Роба слегка пошевелились под одеялом. Коннер собрал все фляжки: ту, что висела на крючке у двери, старую помятую фляжку Вик, стоявшую на окне, будто некая реликвия или украшение, и третью фляжку, которую он прятал на шкафу в кухне. Повесив все три на шею, он забрал все наличные деньги – они легко помещались на ладони – и снова крикнул в сторону спальни:
– Ладно, я скоро вернусь. Только не спи до полудня, братишка. Хочу выйти пораньше, чтобы не пришлось ставить палатку в темноте, как в прошлом году.
Присев на один из старых стульев сестры, Коннер взял свои ботинки, но заметил ботинки отца там, где он бросил их прошлой ночью, и решил надеть их. Возможно, он уже думал о предстоящем путешествии и хотел, чтобы с ним было что-то напоминавшее об отце, а может, просто подумал о Робе, чтобы тот в его отсутствие вновь не нарвался на неприятности.
Оголовье и сооруженная братом путаница проводов болтались внутри правого ботинка. Коннер попробовал разобраться, как их отсоединить. Он заглянул в спальню, но кокон по имени Роб так и не раскрылся, не выпустил из себя драгоценную бабочку, так что спрашивать он не стал. Поняв, каким образом оголовье разнимается на две половинки, Коннер протащил их через штанины шортов, снова соединил вместе и сунул оголовье в карман. Ему показалось странным, насколько удобны были ботинки. Почувствовав себя немного старше, он взял платок, вышел наружу и вытряхнул взвесь. Дверь он оставил открытой, чтобы свет падал внутрь, не давая Робу чересчур заспаться, и направился в сторону Спрингстона.
Первым делом он собирался заглянуть в «Медовую нору». Палмер наверняка заходил к матери попросить денег. А потом – в дайверскую школу. Как бы ни неприятен ему был визит в «Медовую нору», утро было самым безопасным для этого временем. Не потому, что его как-то волновали посетители бара, драки и льющееся рекой пиво, но потому, что утром вероятнее всего было застать мать не на работе.
«Нора» находилась на окраине Спрингстона, между городом и беспорядочно разбросанными лачугами и лавками Шентитауна. С одной стороны, это позволяло держать за пределами города работавший и пьянствовавший там сброд, а с другой – соблазнительные плоды на втором этаже находились в пределах досягаемости боссов и богачей. Никому не хотелось пересекать пешком Шентитаун, чтобы развлечься, за время утомительного пути домой выветрился бы весь эффект от пережитых плотских утех.
За Спрингстоном высилась громадная стена, где родился Коннер. Величественное бетонное сооружение, возвышавшееся почти на сто метров над песком, было возведено много поколений назад усилиями некоего редкостного союза боссов как самый выдающийся из всех проектов общественных работ. Говорили, будто эта стена выше любой другой и простоит до скончания времен. Сейчас она заметно накренилась на запад в сторону Спрингстона, нависая над лучшими районами города. Стоило Коннеру взглянуть на стену, и он вспоминал первые шесть лет своей жизни. Лучшие годы. Там были ванны, в которые он мог погрузиться всем телом и даже с головой, электричество и туалеты со смывом – не нужно было испражняться в песок и выкапывать для себя яму лишь затем, чтобы обнаружить уже погребенные там два куска чужого дерьма. Для Роба подобная роскошь казалась чем-то непостижимым, и Коннеру приходилось рассказывать о ней брату так же, как и истории об их отце. То были туманные детские воспоминания о временах, в которых удобства воспринимались как должное.
Чуть ближе, между двумя пескоскребами, виднелся столб черного дыма, который поднимался выше края стены, и его уносило ветром. Коннеру казалось, будто посреди ночи он слышал какой-то грохот. Очередная бомба. Интересно, кто, черт побери, на этот раз? Самозваные боссы Лоу-Пэба? Бандиты с севера? Местные несогласные? «Свободные Шенти» из живущих по соседству? Проблема с бомбами заключалась в том, что, когда их мог сделать каждый, они переставали что-либо значить. Все попросту забывали, какого черта их вообще взрывают.
Обогнув пологую дюну, Коннер подошел к «Медовой норе» – зданию, которое миллион лет никто не бомбил. Всевозможные бордели по периметру Спрингстона считались самыми безопасными местами на протяжении тысяч дюн. Коннер усмехнулся себе под нос. «Вероятно, именно потому боссы проводят в них столько времени», – подумал он.
Сбив налипь с ботинок, он потянул на себя дверь и вошел внутрь. За стойкой стояла Хезер, протирая тряпкой кружку. На табурете перед ней одинокий мужчина храпел, опустив голову на руки. Улыбнувшись Коннеру, Хезер бросила взгляд на шедший вдоль второго этажа балкон.
– Она уже наверняка встала, – во весь голос сообщила Хезер. Мужчина перед ней не пошевелился.
– Спасибо, – ответил Коннер.
Именно такой ему и нравилось видеть маму – в положении стоя. Направившись к лестнице, он едва не споткнулся о спавшего на полу пьяного. Бригадир Блай. Подавив десяток злорадных позывов, Коннер перешагнул через него. Легко было обвинять во всех тяготах жизни людей, а не песок. Кричать на песок лишено всякого смысла. Люди, по крайней мере, кричали в ответ. Хуже всего, когда тебя подвергают мучениям и вместе с тем игнорируют.
Коннер поднялся по лестнице на балкон, слыша при каждом шаге треск старого дерева и не в силах представить себя одним из пьяниц, отправлявшихся туда на виду у друзей. Но эти мужчины хвастались тем, кого в «Медовой норе» они подцепили прошлой ночью. Если часто ходить по этой лестнице, возможно, начнет казаться, что в этом нет ничего особенного. Черт побери, ему совсем не хотелось становиться старше. Он представил, как сидит тут, упившись в стельку, с бородой до пупка, воняя, как отхожее место, а потом платит какой-то девке, чтобы та лежала спокойно, пока он с ней забавляется.
Сколь бы отвратительной ни представлялась ему подобная сцена, Коннер знал, что большинство мужчин в конце концов оказываются именно тут, ненавидя собственную жизнь и пытаясь от нее убежать, каждую ночь топя свои невзгоды в бутылке и платя за короткие судороги похоти. Вероятно, то же ждало и его, как бы ненавистна ему ни была эта мысль. А если он так и будет тут торчать – тем более. Да, он помнил о своем желании, чтобы жизнь шла быстрее, чтобы время ускорило свой бег и он мог наконец стать старше, но теперь ему хотелось, чтобы оно замерло, прежде чем в жизни накопится еще больше дерьма, чем сейчас. Если жизнь перестанет идти вперед, возможно, ему удастся сохранить голову ясной. И не придется терять разум.
Он остановился возле комнаты матери, почти забыв, зачем пришел. Ах да – Палмер. Он постучал, искренне надеясь, что не услышит рык какого-нибудь мужчины: «Убирайся, занято!» Но ему открыла мать, в накинутом на плечи халате. Увидев, кто перед ней, она плотнее запахнула халат и подтянула пояс.
– Привет, мам.
Оставив дверь открытой, она подошла к кровати и села. Рядом с ней стояла сумка, на куске ткани были разложены кисточки. Поставив ногу на табурет, она продолжила красить ногти.
– Неторопливая выдалась ночь, – сказала она, и Коннер изо всех сил попытался не думать, что она имеет в виду, но все же представил. Черт, до чего же он ненавидел это заведение. Почему бы ей просто его не продать и не заняться чем-нибудь другим? Чем угодно. – У меня нет лишних денег.
– Когда я в последний раз просил у тебя денег? – обиженно поинтересовался Коннер.
Она взглянула на сына, который так и не вошел внутрь:
– В позапрошлую среду?
Коннер вспомнил:
– Ладно, а до этого? И если хочешь знать, я просил денег для Роба. У парня все долбаные платки в дырах.
– Следи за языком, – сказала мать, ткнув в него кисточкой, и Коннер с трудом подавил желание заметить, что ее профессия как бы связана с этим словом.
– Я просто пришел узнать, не слышала ли ты чего о Палмере. Или, может, даже о Вик.
Мать потянулась к прикроватному столику, где над пепельницей поднимался завиток дыма. Взяв длинную потрескивавшую сигарету, она раскурила ее и, выдохнув, покачала головой.
– Сейчас как раз те выходные, – сказал Коннер.
– Я знаю, какой сегодня день.
С сигареты упал столбик серого пепла, спланировав на пол.
– В общем, Палм обещал, что пойдет в этом году с нами…
– А в прошлом он не обещал того же самого? – Она выдохнула дым.
– Угу, но он говорил, что на этот раз в самом деле обещает. А Вик…
– Твоя сестра не бывала там уже десять лет.
Откашлявшись в кулак, мать вновь взялась за кисточку.
– Знаю. – Коннер не стал ее поправлять. Восемь лет, а не десять. – Но я все равно думаю…
– Когда повзрослеешь, тоже перестанешь сюда наведываться. А потом бедняжка Роб станет бывать здесь один, и тебе будет стыдно, что ты не ходишь вместе с ним, но жалеть ты будешь только его, а сам будешь сидеть и ждать, когда он вырастет и поймет все то, что известно остальным нам.
– И что же это? – спросил Коннер, удивляясь, что вообще решился задать этот вопрос.
– Что твоего отца давно нет в живых и чем больше ты продолжаешь верить, что это не так, тем сильнее себя мучаешь без всяких на то причин. – Взглянув на дело рук своих, она пошевелила пальцами ног и убрала кисточку обратно во флакон. Коннер старался не думать, откуда у нее эти маленькие артефакты. Добытчики и дайверы платили ей за услуги. Черт побери, мысль об этом никак не удавалось выбросить из головы.
– Что ж, похоже, я зря приходил. – Он повернулся, собираясь уйти. – Кстати, Роб передает привет. – что было неправдой.
– Когда-нибудь думал, почему я вас так назвала?
Остановившись, Коннер вновь повернулся к матери. Он не ответил – он вообще не задумывался о том, что она когда-то дала им имена. Они просто были, и все.
– Палмер, Коннер и Роб[11]11
Имена Палмер, Коннер и Роб созвучны словам palm (взяточничать), con (мошенничать) и rob (грабить). – Примеч. перев.
[Закрыть], – сказала она. – Вы все – маленькие воришки. Я назвала вас в честь вашего отца.
Коннер на мгновение замер, не в силах поверить. Наверняка это было всего лишь совпадение.
– А Вик? – спросил он.
Мать затянулась сигаретой, выпустив облако дыма.
– Когда родилась Виктория, я еще не знала, что ваш отец – проклятый вор. Что он сбежит и оставит нас ни с чем.
– Он не был вором, – сказал Коннер, стараясь придать голосу больше убежденности. – Он был магнатом.
Мать испустила долгий глубокий вздох.
– Никакой гребаной разницы, – ответила она.
14. Песчаная ловушка
Выйдя из «Медовой норы», Коннер зашагал по окраине Шентитауна, уставившись на отцовские ботинки и впервые в жизни размышляя о своем имени и именах братьев. Палмер, Коннер, Роберт. Что, черт побери, это должно было означать? Ему казалось, что мать с каждым разом все больше тупит. Наверняка это было просто совпадение, нечто сочиненное ею в пьяном безумии после того, как ушел отец. Коннер надеялся, что мать никогда не расскажет об этом Робу – тот наверняка не выдержал бы подобного удара и начал бы называть себя Бобби.
Коннер пересек пологую дюну между недавно обрушившимся домом и новым, строящимся. Горстка мужчин таскала материалы из руин и снова сколачивала их вместе в двух десятках шагов дальше, в очередной раз опережая неизбежное. Больше всего тревожило в этой сцене то, что она выглядела вполне обычной. Коннер много раз видел подобное в Шентитауне, когда руины служили фундаментом для новостройки. Но после слов матери он воспринимал все иначе, и его решимость по поводу планов на эту ночь лишь усилилась, заставив забыть о тех мыслях, которые вызвали у него пиво и тушеная крольчатина в обществе Глоралай прошлым вечером.
Он прошел мимо ряда жилых строений, примыкавших сзади к дайверской школе. Палмер, вероятно, сейчас был уже дома, помогая Робу распаковать и проветрить палатку. Но все же стоило заглянуть в общежитие и проверить, не остался ли брат ночевать там накануне.
Со своего крыльца ему помахала миссис Шайлер, которая затем продолжила выметать из дома песок. Один из ее детей ввалился внутрь, занеся часть песка обратно. Повернувшись, она заорала на мальчишку, который в каком-то смысле вынуждал ее заниматься сизифовым трудом – как и они все. Люди строили дома из остатков других домов, наполняли фляжки, ели, испражнялись, спали, ждали выходных и страшились будущей недели. Вся жизнь для них была сизифовым трудом. По одному ведру песка зараз.
Следовало выбросить эти мысли из головы. Где-то все же имел место некий прогресс, и что-то становилось лучше. Именно в это верили мужчины, женщины и их семьи, медленно бредущие к горизонту. Они верили в жизнь вдали от сражений и бомб. Вдали от мятежей и стрельбы по утрам. Вдали от боссов, где солнечный свет и песок просачивались сквозь пулевые отверстия в мятой жести. Вдали от магнатов с их переменчивыми законами и тех, кто намеревался их свергнуть с помощью убивавших без разбора бомб.
Наверняка имелась причина, по которой столь многие уходили, чтобы никогда больше не вернуться. Их манила лучшая жизнь, а может, они просто больше не могли выносить далекий барабанный бой и грохот, чувствуя неодолимое желание уйти, чтобы ни от кого больше не зависеть. Именно в это, вне всякого сомнения, верил их отец. Именно это он ощущал. Мать Коннера просто пыталась отравить память об этом человеке, поскольку ненавидела собственную жизнь. Только и всего.
Дверь общежития была открыта, впуская свет и вихрь наноса. Коннер шагнул внутрь. Двое учеников в задней части спального помещения играли в кости. Когда на них упала тень Коннера, они обернулись.
– Не видели Палмера, ребята? – спросил он.
Один из парней покачал головой:
– Они с Хэпом отправились на дайвинг. Пока не вернулись.
– Разве это было не неделю назад? – спросил Коннер.
– Значит, их гребаный дайвинг затянулся. Откуда мне знать? Они ничего не говорили.
– Угу, – уныло сказал Коннер. – Спасибо.
Очередной год, когда их разочаровал старший брат. Бедняга Роб.
– Эй, мать вашу, вы не могли бы заткнуться? – крикнул кто-то с койки.
Коннер извинился и вышел. Кости снова застучали о стену.
Направляясь домой, он понял, что в эту ночь они будут только вдвоем с Робом, что несколько смешивало его планы. И все же они оставались выполнимыми. Ему пришлось бы вести разговор и возиться с лампой, к чему он не был готов, особенно после того, как побывал у матери. Все его истории были рассказаны и заезжены до смерти.
Шагая обратно через школьный двор, он пытался сопоставить свои воспоминания об отце с рассказами матери. Событий в ее изложении хватило бы на куда большее время, чем они провели вместе с отцом. Ему было шесть, когда ушел отец, и вдвое дольше он прожил, полагаясь на рассказы, услышанные от других. Вик тоже внесла свою лепту в его воспоминания, повествуя о тех временах, когда отец был молод, взрослея в Лоу-Пэбе и делая себе имя среди дайверов, а спустя годы стал боссом Спрингстона и оставался боссом, пока с ним не случился срыв, вынудивший его уйти.
Коннер сомневался, что ворошить прошлое – удачная мысль. Во многих отношениях это походило на то, чем занимались песчаные дайверы. Что хорошего в том, чтобы вытаскивать наверх проржавевшие воспоминания, пытаясь смазать их и отчистить, превратить в нечто, чем они никогда не смогут больше стать? Возможно, ему не стоило знать, кем был его отец. Возможно, мать была права, и ему следовало просто жить дальше. Даже если бы отец вернулся, он уже не был бы прежним, успев постареть, ослабеть и поседеть. Попытки цепляться за идеализированное прошлое в каком-то смысле отравляли жизнь, подобно той сволочи по имени Ностальгия, заставлявшей людей думать, что бывали куда лучшие времена и если бы только можно было туда вернуться…
Коннер взглянул на опасно накренившуюся стену, ставшую символом его прошлого. Со стороны Ничейной земли доносился отдаленный рокот, исходивший из черт знает какого источника. Будущее – вот что это было. Совсем близкое будущее. Рокот неизвестности, будто урчание нуждавшегося в пище голодного желудка, будто шепот изголодавшейся по новым приключениям души, будто стук крови в висках человека, который боится, что он ничего не добьется, если будет просто сидеть и ничего не делать, и тогда его поглотят дюны.
У бедра Коннера постукивали три пустые фляжки, и он вспомнил, что нужно их наполнить, а также купить немного сушеного мяса. Мысли его путались, перескакивая с Глоралай на мать и на Палмера, в очередной раз их подведшего. Нисколько не помогали и отцовские ботинки. Он прошел через разделявшую Спрингстон и Шентитаун низкую стену, которая зияла многочисленными разрывами, – дешевую, наскоро сооруженную имитацию большой стены дальше на востоке. В утренней тени стены играли в футбол парни – ровесники Коннера, пиная мяч из надутой гусиной кожи и толкая друг друга, все в поту и песке. Четверо были в рубашках, трое без. Гвилла, приятель Коннера, сцепился с парнем из Спрингстона. Когда они высвободились из объятий друг друга, Гвилла заметил Коннера, который обходил выложенное с помощью фляжек и обуви игровое поле.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?