Книга: Не говори о нём - Игорь Белодед

Три рассказа про суициды подростов. Не думаю, что эти рассказы оттолкнут от мысли от этого действия, но в целом интересно. Первый рассказ самый слабый ихмо, второй - о том, что после твоей смерти все другие будут жить и даже не сильно несчастнее станут, а тебя не будет.. . Ну и третий о девочке, которая ради шутки влюбила в себя брата, а он из за этого повестился.

Небольшое чтение скоротать вечером, но еще раз, есть намного более сильные книги.

Из-за выбранной темы – темы становления личности, поданной сквозь призму детско-подросткового восприятия – возникают параллели с такими произведениями русской литературы XIX в. как роман воспитания С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука» и повести Л.Н. Толстого «Детство». Во всех трёх произведениях главенствующим является мотив памяти, поскольку именно посредством воспоминаний герои воспринимают и преобразуют окружающую их реальность – так, начало романа С.Т. Аксакова: «Я сам не знаю, можно ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память?» соотносится с началом повести «Синий кит»: «Воспоминания были неотступны, они прилипали к пальцам, как скотч, вертелись клейкими лентами…» Обращение к Софии гностического космологического божества, Абраксаса, можно интерпретировать как пробуждение экзистенциального сознания, которое у Толстого изображено через более реалистичный образ – образ умершей от удара хлопушкой мухи. Текст изобилует подобными частностями, но от частностей можно перейти к общности: главный герой Аксакова, Серёженька, в силу своей чувствительности неспособен справляться с эмоциями – он падает в обмороки, плачет и отказывается от пищи, София настолько же восприимчива, однако её защитный механизм – это вытеснение, отсюда и некая чёрствость, и безразличие к жизни, перетекающее в суицидальные наклонности.

Отличие произведений во многом состоит в автобиографичности – если Толстой и Аксаков практически досконально воспроизводят события собственной жизни, то Белодед скорее отстранён от повествования. Несвойственным для автобиографичной прозы является и метафизический пласт – столкновение с высшими силами в реальной жизни представляется возможным лишь при определённых и зачастую клинических случаях.

Слог всех трёх рассматриваемых произведений неперегружен, и в данном случае простота тождественна мастерству, а не неумению.

Обобщая всё вышенаписанное, можно заключить, что Белодед во многом наследует писателям предыдущих поколений, но это наследование может быть нехарактерно для других его произведений, ведь «настоящий художник должен избегать специализации». Единственный вопрос, на который хочется, но так и не удаётся ответить: и с чего, почему Софа хочет выпилиться? Дай ответа.

Как стилист Белодед неплох, настолько красиво, что я специально перечитывала предложения – продлить неповторимое наслаждение, скажу, что я влюбилась в творчество автора, хотя мне и было и физически, и морально плохо.

Три повести: "Синий кит", "Сын мой, Павел", "Не говори о нем" - это три истории капитуляции до начала боевых действий, с репарациями, которые будут платить оставшиеся. Близкие, кого каждый из трех юных недоумков ставит в положение побежденных, хотя они-то, каждый со своей войны, не дезертировали. "Синий кит" - Софа хочет выпилиться, с чего, почему? Неясно. Есть подруга, есть влюбленные мальчики, есть врагиня - наконец, а мало что насыщает жизнь адреналином как старая добрая вражда. Полная семья: папа, мама, братик. Да, родители грызутся из-за денег, но достаток в семье приличный. Что за идиотическая блажь? Дай ответ. Не дает ответа.

"Не говори о нем", титульная повесть, наиболее сложная по структуре и с попыткой сыграть на злободневности. героиня - запретительная чиновница, вроде Мизулиной. А в прошлом у нее был брат. двумя годами младше, о котором не говорит сейчас даже сама с собой, и не последнюю роль в случившемся с ним сыграла ее эгоистичная самовлюбленность. "Сын мой, Павел" - самая горькая, пронзительная и рвущая душу из трех историй. Очень обеспеченная семья, сын готовит себя к карьере художника. рисует по фотографии портрет молодой жены отцовского босса, влюбляясь в нее, та некоторое время играет с ним, однажды парень исчезает. Жизнь родителей превращается в ад, периодически они получают странные знаки, которые можно толковать как указания на то, что Павел жив, некоторое время спустя рождается сестренка с синдромом Дауна и это делает мать счастливой. Хотя второе и третье неточно, возможно, она просто повредилась рассудком.

Три истории мальчиков_которые_не_выжили, даже если один выжил. Каждая отмечена необъяснимой враждебностью и презрением к родителям, герои всех трех рисуют, тем более странны суицидальные наклонности - у творчества мощный терапевтический потенциал, и с точки зрения мотивации повести не выдерживают никакой критики. Но как стилист Белодед неплох. Я вряд ли стану читать его еще.

Три повести Игоря Белодеда рассказывают о потерянных подростках, как следует из аннотации. И это, как всегда, ни о чем и обо всем одновременно, потому счастье оборванной вечности приходит, наверное, к каждому, но не все готовы его заметить.

Игорь Белодед в обманчиво медитативной манере рассказал три истории болезненного взросления — через похожие в той или иной степени проходил каждый человек, переступающий зыбкую границу от детства к отрочеству, потом к юности, затем к молодости. Словом, биологически и социально все механизмы изучены и опробованы не раз, но нет-нет да что-то пойдет не так. И чем сильнее давление внешнего мира, тем выше внутренняя вероятность, что не так пойдет все.

Взросление порой походит на решето, в котором несут свой стремительно накапливающийся опыт школьники и школьницы. И вроде бы кто-то сильный и большой проложил маршрут и следит, чтобы никто не отклонялся от законов термодинамики, письма Татьяны Онегину и подготовки к государственным аттестациям, но гормональный шторм то и дело пробивает в этой броне бреши. Но если не складываются отношения с ровесниками? Но если отношения с родителями разрушаются? Но если отношений с новым самим собой так и не вышло? Одного из этих «если» хватает, чтобы силы и уверенность по капле уходили в песок под ногами.

И чаще всего все беды валятся одновременно. Приходится искать утешения там, где его дадут с наибольшей вероятностью требуя что-то взамен. Ввязываться в неметафорически опасные игры. Сублимировать в творчестве. Утешаться суррогатами.

«Быть — значит умирать. Эта мысль пришла ему в голову в тринадцать лет. С тех пор в нем что-то надорвалось, будто от тяжести мысли у души открылась грыжа, но никто не думал вправлять ее, вместо этого мать равнодушно клала руку ему на лоб и спрашивала: “Нездоровится?” Он пожимал плечами и уходил к себе в спальню, чтобы поскорее зарыться среди ватманов, мелков пастели и банок с гуашевой краской, — именно там он чувствовал, что по-настоящему живет, все остальное было примраком, довеском к его жизни».

Взросление иногда походит на операцию по пересадке органов, но не в реальности, а в медицинском сериале. Детство уже удалили, взрослая жизнь медленно и неправильно приживается, пациенту дают антибиотик широкого спектра действия и ведут с ним душеспасительные беседы. В какой-то момент одни понимают, что жили неправильную жизнь и теперь-то… (ну что-то там будет же? Главное, налегать на витамины и выполнять рекомендации). Вторые не без усталого изумления осознают, что ничего-то и не изменится, что выполняй рекомендации, что нет. Третьи отторгают новое и угасают за несколько минут до финала, чтобы остальные персонажи и зрители прошли каждый через свой катарсис. Или не прошли и жили с этим дальше.

«София не вслушивалась в говоримое ею, но вдруг уловила что-то о тычинках, вспомнила утренние мысли, поземку, фиолетовую щеку отца и грубость матери, и ее поразила мысль, что и она тоже когда-нибудь станет матерью. Быть не может. Ребро ладони было сплошь в графите, зародыш — человеческий ли? — смотрел на нее единственным глазом с тетрадного листа. Плацента где меандром, где студнем ходила вокруг него. А она никак не могла примириться с этой мыслью. Было в этом что-то противоестественное, что-то, что усложняло ее жизнь, делало лицемерие родителей, которое она не могла выразить словами, обоснованным, чуть ли не необходимым. Вот она, София Рубина, — будущая мать. Вот этот зверь, что сейчас нарисован на листе, — ее грядущий сын, который будет жить внутри нее целых девять месяцев, а когда вырастет, станет ненавидеть ее, потому что она будет изменять своему мужу, который умрет раньше нее, а она останется вдовой. Не может быть. Неправда, что она раньше сама была вот этим зверем, что ее раньше самой не было. Как ее могло вообще не быть? Софии?»

А те, кто самые высокие пороги и опасные сплавы прошел бестрепетно, не смогут до конца дней равнодушно созерцать свой прохладный лаконично оформленный внутренний мир. Потому что есть время, несмотря на предостережения сильных и больших, прикладываться к огненному боку чайника и, оглядываясь через плечо, быстрым движением вонзать спицу в бессмысленный черный глазок розетки. А есть время нагонять ощущения, недополученные из-за выученной или врожденной осторожности. И если не пройти вовремя через то самое решето, всегда на самом деле бывшее просто барьерным фильтром, жизнь обернется так, что смотреть это кино с собой в главной роли придется принудительно. И будет еще больнее, потому что раньше помогало подуть на ранку и прилепить листок подорожника, теперь не помогает даже мантра «взрослые — это мы».

«Родители говорили, что ей нужен стержень, нужно дело всей жизни, а она не могла разобраться, зачем вообще живет, — какое дело, когда само его условие под вопросом? Ей по-разному объясняли ее недостатки, пытались рядить в одежду чуждых слов, но ничего не помогало. Однажды бородатый терапевт — в кабинете на полке у него стоял танцующий индийский бог, а рядом — позолоченный череп с блестящими глазами — говорил ей о важности снов, о том, как необходимо примирить свою Аниму и Тень. Он говорил долго и унывно, он говорил умно, так что подавлял своим умом. Все это было замечательно, только какое это имело отношение к ней самой? Она не выдержала и плюнула, но слюна из пересохшего горла долетела лишь до ножки кресла, в котором сидел терапевт. Он бровью не повел, а она поднялась и вышла от него на трясущихся ногах».