Читать книгу "Покушение на Сталина. Дело Таврина – Шило"

Сопроводительное письмо к отчету о показаниях перебежчика Таврина

Более чем странное сообщение. Во-первых, вызывает сомнение столь высокий уровень информированности пехотного лейтенанта в вопросах стратегических, относящихся к ведению войны в целом. Теоретически можно предположить, что перебежчик до направления на фронт долго служил в Генштабе, однако практически это немыслимо: секретоносителей такого уровня ни при каких обстоятельствах не направляли в окопы, а тем более в войсковую разведку. Еще менее вероятной представляется его причастность к работе до призыва в Госплане или ином аналогичном органе государственного управления, поскольку лейтенантом в войсковой разведке мог быть только достаточно молодой человек, без солидного стажа предыдущей деятельности. Поэтому со значительно большей вероятностью следует заключить, что подобная информация и соответствующие стратегические выводы были ему кем-то подсказаны. Самое серьезное внимание следует обратить на полностью недостоверные для описываемого периода сведения о южном пути ленд-лиза. Маршрут через Иран хотя и существовал, но его пропускная способность в апреле – мае 1942 года была крайне ограниченной, даже скромный показатель в 30 тысяч тонн в месяц был достигнут там лишь к октябрю, после существенной реконструкции коммуникаций. Это полностью исключает возможность того, что лейтенант ранее служил в советских частях, обеспечивавших безопасность южного пути, поскольку тогда он знал бы о совершенно неудовлетворительном состоянии путей сообщения к югу от советской границы. И уж, безусловно, с этой позиции он не смог бы сделать вывод об относительной важности этого пути по сравнению с северным. Похоже, что сообщенная перебежчиком информация являлась элементом стратегической дезинформации, предпринятой с целью отвлечь внимание немцев от полярных конвоев из-за их якобы незначительности для СССР. Впрочем, представляется сомнительным, что операция увенчалась успехом. Весной 1942 года в Иране действовали две крупные нелегальные резидентуры германской разведки: абвера (резидент – майор Бертольд Шульце-Хольтус, он же «Бруно Шульце») и СД-аусланд (резидент – штурмбаннфюрер СС Рихард Август, более известный как «Франц Майер»). Они располагали многочисленным агентурным аппаратом, были тесно связаны с местными оппозиционерами и направляли в Берлин исчерпывающую информацию о состоянии дел в стране. Естественно, инициаторы данной дезинформационной операции советской разведки в полном объеме знать этого не могли и попытались осуществить ее на Калининском фронте. Кстати, на полковом уровне операция имела успех. Безусловно, армейские разведорганы не были допущены к информации об обстановке в Иране и потому явно сочли перебежчика весьма интересным. Об этом свидетельствует включение его информации в три суточные сводки (№ 6, 7 и 10), то есть лейтенант находился в распоряжении разведки полка не менее шести дней, что значительно превышает установленные сроки работы с перебежчиками на этом уровне. Естественно, 6-я пехотная дивизия вермахта, в состав которой входил 18-й полк, располагала отделом 1ц. Следовательно, такая нетривиальная задержка перебежчика могла свидетельствовать лишь о том, что разведчики полка не желали отдавать его по инстанции и стремились отличиться в добывании максимально полной стратегической информации. У нас нет сведений о том, получили ли они соответствующие награды от руководства…

В завершение темы других перебежчиков в окрестностях Ржева отметим, что в феврале 1942 года там состоялся переход к немцам агента 4-го Управления НКВД СССР А. П. Демьянова («Гейне») в рамках известной оперативной игры «Монастырь».

Однако вернемся к информации Таврина. В ней есть примечательный фрагмент о крайне низком моральном духе советских войск и их отвратительном продовольственном обеспечении:

«Настроения в войсках очень плохие… Люди подчиняются только под упорным нажимом политических руководителей. Паек на человека в день 200 г хлеба, 30 – крупы, 30 г минерального жира (произведенного из нефти!)[93]93
  Имеется в виду комбинированный жир. Производился из смеси растительного масла, свиного или говяжьего жира и гидрогенизированных жиров. Естественно, никакие нефтепродукты в его производстве не использовались.


[Закрыть], 10 г табака, 10 г сахара, без мяса, без водки и без чая»[94]94
  NARA, T 315, Roll 821, frame 000976.


[Закрыть].

Нетрудно посчитать, что названное Тавриным суточное количество продуктов имело суммарную энергетическую ценность не более 700 килокалорий, то есть ниже предела не только поддержания боеспособности, но и выживаемости. Для сравнения: в ноябре 1941 года в блокадном Ленинграде калорийность рабочего пайка составляла 1087 килокалорий, при этом уже с 25 декабря рабочие и ИТР получали по 350 граммов хлеба[95]95
  Павлов Д. В. Ленинград в блокаде. М.: Воениздат, 1958. Электронная версия книги на сайте «Ленинград. Блокада. Подвиг» www.blokada.otrok.ru.


[Закрыть]. Зимой в окопах бойцы Ленинградского фронта получали по 500 граммов хлеба в день, при этом 15 % из них страдали от истощения[96]96
  Приводится в: Кацва Л. А. История России. Советский период (1917–1991) // электронная публикация на сайте Innovative Teachers Network www.in-t.ru.


[Закрыть]. Совершенно очевидно, что о 200-граммовом пайке в условиях спокойной обороны на Калининском фронте не могло быть и речи. Бойцы на передовой просто поголовно умерли бы в таких условиях. Приведенные Тавриным нормы более чем в 2,5 раза отставали от норм питания заключенных в лагерях, по поводу которых руководство НКВД било тревогу. Например, докладная записка на имя наркома НКВД СССР Л. П. Берии, составленная В. В. Чернышовым и И. А. Петровым, гласила:

«Хлеб – 600 гр.

Крупа и макароны – 80 гр.

Мясо, рыба – 80 гр.

Жиры и растительное масло – 13 гр.

Сахар – 10 гр.

Картофель, овощи – 500 гр.

Норма питания дает всего 1839 калорий и, по данным Центрального института питания Наркомздрава СССР, не обеспечивает работоспособность военнопленных и неизбежно приводит к истощению и заболеваниям»[97]97
  ЦХИДК. Ф. 1/п. Оп. 2и. Д. 82. Л. 34–36.


[Закрыть].

Действительная норма снабжения красноармейцев и начальствующего состава боевых частей Красной Армии в период с апреля по сентябрь в соответствии с приказом НКО СССР от 22 сентября 1941 года № 312 составляла 800 граммов хлеба, 20 граммов муки, 140 граммов крупы, 30 граммов макарон или вермишели, 150 граммов мяса, 100 граммов рыбы, 30 граммов комбижира и сала, 20 граммов растительного масла, 35 граммов сахара, 500 граммов картофеля, 170 граммов капусты, морковь, свеклу, лук, коренья, огурцы, соевую дезодорированную муку, 1 грамм чая плюс специи для приготовления пищи[98]98
  Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. – 1942 г. Т. 13 (2–2). М.: ТЕРРА, 1997. С. 96.


[Закрыть]. Безусловно, не везде и не всегда обеспечивалось выполнение этих норм, но в обычных условиях отклонения были незначительными. А за приведенные Тавриным показатели все руководство тыла фронта немедленно пошло бы под суд. Кстати, год спустя, причем при куда менее серьезных нарушениях, именно это и произошло. Приказ НКО от 31 мая 1943 года № 0374 «О результатах проверки положения дел с питанием красноармейцев на Калининском фронте», в котором зафиксированы случаи выдачи бойцам отнюдь не по 200, а по 500 граммов хлеба, был весьма жестким. В соответствии с ним начальник тыла КФ генерал-майор П. Ф. Смокачев снимался с должности и предавался суду военного трибунала, снимались с должности начальники тыла 39-й и 43-й армий, ряд военачальников получили взыскания. В личных беседах автора с ветеранами 1196-го сп и 359-й сд выяснилось, что, во всяком случае, в мае 1942 года войска получали хорошее, полноценное питание без перебоев. Непонятно, почему немецкие разведчики приняли на веру сообщенные Тавриным данные и некритически включили их в разведсводку без каких-либо комментариев. Трудно также понять, почему перебежчик без видимого смысла решил дезинформировать немцев относительно морального состояния и боеспособности советских солдат, разве что в подтверждение собственного заявления о плохом питании как одной из причин своего предательства.

В общем, судя по всем представленным материалам, в большинстве вопросов Таврин или обманывал немцев, или добросовестно заблуждался. Второе, на взгляд автора, крайне маловероятно, поскольку, как минимум, в вопросе якобы подготавливавшегося наступления и концентрации танков в полосе дивизии он излагал ложь. Все не соответствовавшие действительности утверждения перебежчика явно были направлены на создание у немцев впечатления сосредоточения ударных сил Красной Армии против Ржевско-вяземского выступа и скором переходе их в наступление. Возможным объяснением такой линии поведения является следование легенде, специально (и довольно неуклюже) составленной советской разведкой ради того, чтобы заставить противника усилить концентрацию своих сил на центральном участке фронта. Не исключено, что она была составной частью отчаянной попытки оттянуть часть сил вермахта из окружения Барвенковского котла и максимально облегчить положение Юго-Западного фронта.

В данном контексте целесообразно вспомнить и об истории старшего лейтенанта погранвойск Ивана Григорьевича Курбатова, до войны начальника заставы 47-го погранотряда, а затем командира взвода разведки в 247-й стрелковой дивизии (1-го формирования). После больших потерь в районе Ржева оставшиеся от дивизии подразделения были сведены в 916-й стрелковый полк, в котором Курбатов по-прежнему командовал разведвзводом. В октябре 1941 года старший лейтенант попал в плен и был помещен немцами в лагерь военнопленных в том же районе, где вошел к немцам в доверие и занял пост в лагерной администрации. В действительности Курбатов выполнял задание Особого отдела 30-й армии (начальник – капитан ГБ Мишин). Поставленные перед ним задачи в основном сводились к контрразведке и содействию организованному подполью в лагере. Однако существует обоснованное предположение о том, что в 1942 году Курбатов также был задействован и в продвижении дезинформации о якобы планировавшемся наступлении Красной Армии под Ржевом для воспрепятствования переброске германских частей с центрального направления на юг[99]99
  Харитонов Г. Солдаты, которых никогда не было // Вече Твери. 2009 г. 15 марта.


[Закрыть]. После войны разведчик был возвращен в кадры МВД (после окончания его лечения наркомат был преобразован в министерство) и длительное время работал в лагерях Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ).

По мнению автора, приведенные эпизоды и обстоятельства позволяют выдвинуть аргументированную версию о вероятной принадлежности Таврина к агентурному аппарату спецслужб СССР и его участии в операции по дезинформированию противника в рамках общего плана советской разведки. Вариант с его авантюрными склонностями и обычным предательством менее доказателен, а третьего варианта просто не существует, потому на данном этапе эта гипотеза принимается в качестве рабочей, а позднее спектр возможных решений будет оценен более подробно.

Уже отмечалось, что показания Шило-Таврина у немцев совершенно не соответствовали поведению обычного перебежчика из-за несоответствия их реальному положению дел. Иными словами, они являлись дезинформацией, но очень краткосрочной, ложность которой должна была выявиться вскоре. Не может не возникать вопрос: на что рассчитывал перебежчик или пославшие его руководители? Они не могли не отдавать себе отчета в том, что дезинформация о подготовке Красной Армией наступления в первых числах июня 1942 года будет убедительно опровергнута фактами уже через несколько дней. Не исключено, что в стремлении обеспечить улучшение положения на ЮЗФ агента просто решили принести в жертву, полагая, что оттягивание даже одного полка вермахта из группы армий «Юг» с лихвой окупит такую потерю. Аналогичные случаи имели место в том же 1942 году с агентурой армейского уровня в Крыму, когда ничего не подозревавших офицеров направляли к противнику под видом перебежчиков и инструктировали их о необходимости сообщить немцам определенную информацию. Агенты не предполагали, что она абсолютно ложна и что обман неизбежно выявится несколько дней спустя. Они приносились в жертву общему тактическому замыслу с целью выиграть у противника хотя бы несколько суток.

Скорее всего, Таврин и представления не имел об обстановке за пределами 359-й дивизии и верил своим руководителям на слово. Вполне возможно, что ему даже поставили фиктивную задачу проникновения в агентурный аппарат спецслужб противника и внушили, что рассказанные им сведения послужат надежной гарантией доверия к перебежчику. Посмотрим, что произошло далее.

Немцы отнюдь не являлись некими доверчивыми существами, внушить которым нужную концепцию было легко и просто. И в деле военной разведки служба 1ц всегда вполне профессионально сопоставляла показания перебежчиков с иными источниками информации.

«Предположение о подготовке скорого сильного наступления с волжского плацдарма основывается прежде всего на показаниях перебежавшего старшего лейтенанта-украинца и других перебежчиков (курсив мой. – И. Л.). Показания старшего лейтенанта, несомненно, говорят, что он необычайно хорошо был ознакомлен с положением на плацдарме. Его данные о номерах дивизий совпадают с известными нам сведениями о противнике. Точно так же правильны его данные о вражеской артиллерии. Данные перебежчика подтверждаются информацией от войск на переднем крае – шумом моторов, перемещениями войск, возможными сменами частей и оживленным движением грузовиков. Однако против того, что скорое наступление предстоит в ближайшее время, говорят следующие факты:

a) Противник отвел из плацдарма 250 сд, 136 сбр, кроме того, похоже, также и 220 сд и 81 тбр.

b) Авиаразведка сообщает, что противник еще не достроил мосты через Волгу, да и приготовления к этому еще не закончены.

c) Авиаразведка пока не обнаружила никаких танков и больших перемещений войск, свидетельствующих о скором наступлении…

d) Показания перебежчика во многих отношениях невероятны. Например, сообщение о наличии 200 танков и 50 реактивных залповых установок является огромным преувеличением.

e) Подобные слухи о наступлении с большим использованием танков и подвозом подкреплений участились и на других участках фронта, например у Белого перед 16-й армией (курсив мой – И. Л.).

f) Общая картина, включая данные радиоразведки, не подтверждает однозначных признаков предстоящих в скором времени больших операций»[100]100
  Bundesarchiv Militerarchiv RH 20—9 974, p. 1.


[Закрыть].

Процитированный документ разведотдела штаба 9-й полевой армии был датирован 2 июня, когда немцы еще не пришли к заключению о правдивости или ложности главного утверждения перебежчика относительно предстоящей в ближайшее время крупной советской наступательной операции. Однако примерно через неделю стало ясно, что в данный момент и на данном участке фронта Красная Армия не способна на что-либо подобное. Лишь 17 июня на участке 6-й пехотной дивизии советские войска предприняли локальную атаку, скорее, разведку боем, силами стрелкового батальона при поддержке 9 танков Т-34 и авиации. И все. Судя по всему, попытка дезинформации успехом не увенчалась.

Даты на отчетах отделов 1ц относительно Таврина весьма близки друг к другу. Уже 31 мая штаб ХХVII корпуса рассылает в войска итоговые материалы допросов. На этой стадии внимание армейской разведки к перебежчику максимально, а потом оно резко сходит на нет, хотя его информация на протяжении еще некоторого времени все еще всплывает в документах. Похоже, уже в первых числах июня задачи войсковой разведки исчерпались, и в действие вступили совершенно иные факторы.

Интермеццо: Промежуточный Итог

На данной стадии пора подвести некоторые итоги и попытаться сделать определенные выводы относительно фигуранта нашего расследования в период, предшествующий его попаданию в плен, и в первые дни после этого. Вероятно, никто из читателей не сомневается в том, что мы имеем дело с совершенно неординарным случаем и что персона, обозначаемая нами как Шило, он же Таврин, имела весьма необычную судьбу. В общем виде, на момент его перехода через линию фронта ситуация могла быть одной из перечисленных:

1. Фигурант являлся личностью с криминальными и авантюристическими наклонностями, неоднократно арестовывался и бежал, нераскрытым был призван в Красную Армию, и все происходившее с ним случилось по этой причине и по его собственной инициативе.

2. Фигурант являлся глубоко законспирированным сотрудником (скорее всего, негласным, а не кадровым) одной из спецслужб СССР, и все происходившее с ним являлось результатом деятельности этого ведомства.

3. Фигурант являлся глубоко законспирированным сотрудником (скорее всего, негласным, а не кадровым) одной из спецслужб СССР, в определенный момент времени вышел из-под контроля и совершил ряд противоправных деяний, но затем вновь был разыскан и привлечен к сотрудничеству.

4. Фигурант являлся личностью с криминальными и авантюристическими наклонностями, неоднократно арестовывался и бежал, был раскрыт органами госбезопасности СССР, негласно арестован и в дальнейшем использован ими в оперативных целях.

5. Все происходившее с фигурантом являлось следствием невероятного стечения чьих-то ошибок, нераспорядительности, халатности и случайных процессов.

Как помнят читатели, в иностранной литературе бытовала еще одна версия, подхваченная некоторыми отечественными исследователями (Б. Соколов и др.) относительно того, что Таврин изначально являлся агентом германской разведки и не забрасывался в советский тыл в 1944 году, а наоборот, выводился из него после длительной и успешной разведработы. Эта гипотеза полностью опровергается имеющимися в распоряжении автора и приводимыми в настоящей книге советскими и трофейными документами, а потому не рассматривается ввиду своей очевидной ошибочности.

Начнем рассмотрение вариантов с последней, пятой версии. Как ни странно, она имеет определенный, и немалый, круг приверженцев. Некоторые люди в каждом единичном сомнительном случае усматривают отголосок обычных процессов и не воспринимают их в комплексе. Автор надеется, что две предыдущие главы дали читателям достаточно информации, опровергающей гипотезу об обыденности событий вокруг Шило-Таврина.

Наибольшее развитие в литературе получила первая версия. Собственно говоря, на протяжении длительного времени она была единственной вплоть до появления в 2008 году публикации автора на данную тему[101]101
  Ландер И. И. Убить Сталина. Попытка покушения на Верховного Главнокомандующего в сентябре 1944 года: новая версия // Совершенно секретно. 2008. № 1/224.


[Закрыть]. Эту версию назвать официальной нельзя по единственной причине: и КГБ СССР, и ФСБ РФ предусмотрительно уклонились от обнародования ее именно в этом статусе. Хотя, безусловно, благословение ведомства госбезопасности косвенно ощущалось и в публикациях со ссылкой на хранящееся в его архивах судебно-следственное дело, и в размещении соответствующих публикаций на официальном сайте ФСБ РФ, и в информационной табличке на выставке «90 лет военной контрразведке», и в скупых строчках секретного учебника ВКШ КГБ при СМ СССР, и во многом другом. Думается, в предыдущих главах приведено достаточно документальных данных и аргументов, опровергающих такое предположение. Ни один, даже самый хитрый и изворотливый уголовник не в состоянии сфальсифицировать документы в далеко отстоящих друг от друга географических регионах, нарушить основные принципы штабного и военкоматского делопроизводства и контрразведывательной практики, дирижировать работой военной разведки на армейском или фронтовом уровне, да к тому же и вносить путаницу и подделывать записи в военно-учетных документах уже после своего перехода к противнику, дотянувшись до них из немецкого лагеря для военнопленных. Дополнительно на мысль о надуманности этой версии настойчиво наталкивают четыре обстоятельства:

1. Отсутствие если не официальной, то хотя бы вразумительной информации об арестах и судимостях фигуранта при бросающейся в глаза легкости получения таких сведений.

2. Отсутствие реакции следствия на признание допрашиваемого в своих довоенных преступлениях.

3. Отсутствие инкриминирования ему преступлений по соответствующим статьям в обвинительном заключении и приговоре.

4. Отсутствие информации о предвоенных судимостях П. И. Шило и П. И. Таврина в ГИАЦ МВД РФ.

В комплексе все это делает крайне проблематичным принятие версии о хитром и изворотливом авантюристе, в дальнейшем ставшем перебежчиком и агентом СД. Внести ясность в этот вопрос могло бы только обнародование ФСБ документально подтвержденных сведений об арестах Шило, если таковые действительно имели место. К сожалению, пока на это нет и намека.

Несколько ближе к реальности четвертая версия, поскольку в этом случае перечисленные проблемы могли возникнуть в результате проведения соответствующих маскировочных мероприятий ОГБ. Однако в первую очередь ее принятию мешает известная читателю запись о получении Тавриным образования в Школе особого назначения УПО. В нее никогда не зачислялись лица с криминальным прошлым, да и само упоминание о подобном учебном заведении не могло появиться при зашифровке биографии агента. По указанной причине данная гипотеза также не может быть принята за рабочую.

По мнению автора, вторая версия, при всех ее очевидных изъянах, ближе всего к действительности. Несколько подрывает ее ряд странных разночтений в документах. При легендировании какой-либо операции любая спецслужба, наоборот, всячески стремится к исключению подобных явлений, способных насторожить тех, от кого все и шифруется. В данном случае это касается, в первую очередь, противоречивых сведений о призыве и разночтений в учетных документах 359-й стрелковой дивизии. Наоборот, стройная и продуманная легенда должна быть единообразной и сходиться даже в мелочах, ее задача – быть правдоподобной и трудно проверяемой. Иногда это даже оказывается излишне нарочитым. Известны случаи провала агентов, настороживших контрразведку отсутствием любых сомнительных и двусмысленных моментов в своем прошлом и идеальным состоянием личных документов. Здесь же, если мы действительно имеем дело с агентурной операцией советской спецслужбы, следует отметить необычную, из рук вон выходящую неряшливость и неаккуратность в ее подготовке.

По мнению автора, принадлежность Шило (Таврина) к аппарату советских спецслужб, даже с учетом перечисленных настораживающих моментов, все же является наиболее вероятным объяснением его предыстории и обстоятельств перехода к противнику. Похоже, что в действительности будущий террорист СД получил специальную подготовку еще в предвоенный период (скорее всего, в ШОН УПО), а на фронте в плановом порядке был заброшен через линию фронта в качестве агента советской разведки. При этом он мог быть агентом достаточно высокого уровня, возможно, даже спецагентом на уровне знаменитого Н. И. Кузнецова («Колонист»), хотя и с совершенно отличной от него судьбой. В противном же случае остается только предположить, что все руководство и штабы 1196-го стрелкового полка, 395-й стрелковой дивизии и их разведорганов, а также, возможно, разведорганов армии или даже фронта вкупе с контрразведкой одновременно сошли с ума. По мнению автора, эта возможность выглядит менее вероятной.

Третья версия является разновидностью второй, и к ней следует отнестись с большой осторожностью. Безусловно, в практике органов госбезопасности встречались и встречаются ситуации восстановления работы с вышедшим из-под контроля агентом, но в данном случае такой поворот событий маловероятен. Восстановление работы с Шило (Тавриным) в данном случае могло иметь место лишь под принуждением, а это заведомо исключало возможность его направления к немцам с разведывательной миссией из-за крайней ненадежности подобных агентов. По мнению автора, от этой версии следует отказаться.

Противники предположения о принадлежности Таврина к негласному аппарату советских спецслужб обращают внимание на отсутствие упоминания об этом в открытых материалах дела и иных документах. Однако система учета агентуры в СССР в поздний период Великой Отечественной войны исключала попадание в уголовное дело информации о принадлежности подследственного к агентурному аппарату госбезопасности, военной разведки, военной контрразведки, разведки погранвойск и т. д. Рассмотрим механизм ее действия в данном аспекте.

Любой арестованный подлежал обязательной проверке по учету агентуры, для чего оперативное подразделение госбезопасности, осуществившее арест (уточним, не задержание, а именно арест), направляло в учетно-архивный отдел «А» НКГБ СССР или соответствующие подразделения НКГБ союзных республик, краев или областей требование, в графе «Цель проверки» которого проставлялась литера «а». Параллельно аналогичное требование направлялось и в систему НКВД, но в нем уже цель проверки не указывалась. В случае, когда арестованный мог проходить под несколькими фамилиями (Шило, Таврин и т. д.), на каждую из них составлялось отдельное требование. Базисные принципы конспирации категорически запрещали создавать даже малейшую угрозу расконспирирования действующего негласного аппарата, поэтому учетные подразделения при установлении факта пребывания проверяемого в списках действующей агентуры ничего об этом не сообщали запрашивавшему, а ограничивались проставлением на оборотной стороне его требования штампа «Проверка произведена». Такой же штамп ставился и в случае отсутствия проверяемого лица в агентурном аппарате как на момент проверки, так и в прошлом, поэтому даже в случае попадания исполненного документа в посторонние руки расконспирирование исключалось. Но в первом случае подразделения «А» до выдачи ответа направляли письменные уведомления в оперативные отделы, в которых состояли на связи проверяемые, о том, кто, когда и с какой целью их проверяет. Эти уведомления регистрировались в специальных журналах и потом приобщались к личным делам проверявшихся по учетам агентов с отметкой о том, какие меры были приняты в связи с этим. На практике получивший такое уведомление мог оставить его без ответа или же ответить по месту запроса, что по данному поводу следует обратиться в такое-то оперативное подразделение к такому-то работнику. В обоих случаях запрашивавший понимал, что предмет его запроса был агентом, резидентом, содержателем конспиративной или явочной квартиры, входившим в негласный аппарат госбезопасности. Однако, по большому счету, это ничего не меняло. Если только арестованный оперативный источник не имел совершенно особой ценности, вступал в действие принцип, согласно которому принадлежность к агентурному аппарату не освобождала его от уголовного наказания.

Порядок уведомлений о лицах, ранее состоявших в агентурном аппарате (к каковым, скорее всего, относился и Таврин), был иным. Подразделения «А» НКГБ в этих случаях выдавали краткую справку: «Личное дело архивный № …» без сообщения иных подробностей. Однако в любом случае никакая справка, никакой документ, расшифровывающий действующего или бывшего агента, не могли быть приобщены к уголовному делу, за исключением случаев, когда это было необходимо для изобличения лица в его преступной деятельности. Даже прокуратура не имела доступа к материалам личных и рабочих дел агентов, а в исключительных случаях, когда эти данные должен был увидеть прокурор, осуществляющий надзор за следствием в органах госбезопасности, его знакомили с ними в помещении НКГБ без права делать выписки.

Отдельный, самостоятельный учет агентуры велся в органах военной разведки, пограничной разведки и военной контрразведки. Агенты органов госбезопасности, призванные в ряды Красной Армии, помимо их личных и рабочих дел, учитывались также в дополнительных карточках учета агентуры (ДКУА), которые передавались в соответствующие подразделения военной контрразведки. В эти спецслужбы и оперативные органы надлежало давать самостоятельные запросы, но процедура в общем была идентична описанной.

Поскольку в случае с Тавриным компрометирующих материалов вполне хватало для его осуждения, то установление прошлой принадлежности подследственного к агентурному аппарату госбезопасности не усугубляло и не облегчало его положение, не принималось во внимание в ходе следствия и никак не отражалось в материалах уголовного дела. Именно поэтому этих данных там нет и быть не могло, обвиняемого судили не как изменившего агента разведки, а просто как обычного военнослужащего.

Безусловно, бесспорное заключение о принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату органов государственной безопасности или военной разведки можно было бы вынести исключительно на основании знакомства с его личным и рабочим делами или, на худой конец, с учетной карточкой формы 3. Естественно, это противоречит действующему законодательству, а потому абсолютно нереально. Альтернативным вариантом является официальное подтверждение конкретной спецслужбы, которая вольна либо давать таковое, либо не давать, либо даже дать дезинформацию по данному предмету, что и происходило неоднократно. И в данном случае, когда КГБ СССР/ФСБ РФ столько десятков лет скрывали и скрывают от общественности подлинные материалы дела, рассчитывать на адекватный ответ от них не следует, а суждение приходится выносить на основании косвенных данных. Именно это вызывает возражения со стороны ряда оппонентов данной теории, полагающей ее бездоказательной. В связи с этим следует разобраться, какое именно подтверждение может считаться в данном случае достоверным и достаточным. Каждый читатель должен самостоятельно решить, считает ли он перечисленные в настоящей книге доказательства достоверными и исчерпывающими, и вынести собственное суждение, которое может быть разным у разных людей. Автор же, скорее, склоняется к выводу о работе фигуранта на спецслужбы СССР, хотя и отдает себе отчет в том, что ряд фактов в его деле выглядит с этой точки зрения весьма двусмысленно, а некоторые даже противоречат ему. Тем не менее, массив косвенных доказательств принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату советских спецслужб весьма обширен, демаскирующие признаки довольно красноречивы. А поскольку контрразведка обычно оперирует именно признаками, а не доказательствами, игнорировать такое было бы ошибкой. Крайне прискорбно то, что современные органы государственной безопасности столь упорно хранят тайну своих архивов, хотя само судебно-следственное дело № 5071 и не столь интересно ввиду слабой информативности о действительных пружинах данной истории. В дальнейшем исследование будет осуществляться именно с этой позиции, с одновременной констатацией сомнительных и противоречащих ей обстоятельств, когда таковые будут иметь место.

Итак, автор высказался в пользу предположительной принадлежности Шило (Таврина) к негласному аппарату советской разведки, но останавливаться на простой констатации этого факта нельзя, следует попытаться выяснить, чьим именно агентом он мог бы быть в 1942 году? Разведка есть понятие обобщенное, каждый агент работает на конкретный разведорган, входящий в состав того или иного ведомства. В период Великой Отечественной войны не могло быть агента вообще, а мог быть, к примеру, агент разведотдела 18-й армии, агент 2-го отдела НКВД БССР, агент УНКГБ по Ленинградской области, агент разведотдела Черноморского флота, агент 2-го (Западного) отделения чекистско-разведывательного отдела управления войск НКВД СССР по охране тыла действующей Красной Армии, агент 2-го (оперативного) управления Главного управления по делам военнопленных и интернированных или агент УКР «СМЕРШ» 1-го Прибалтийского фронта. Личные и рабочие дела агентов времен войны и до сих пор остаются тщательно охраняемой тайной, поэтому установить орган, по заданию которого Таврин мог перебрасываться в немецкий тыл, можно лишь по косвенным признакам, но при этом, как ни парадоксально, довольно точно. И начать следует с возможного круга задач, очерченного агенту.