Читать книгу "Покушение на Сталина. Дело Таврина – Шило"

Понятно, что дезинформация относительно сил и намерений советской стороны могла быть направлена к немцам в первую очередь по линии военной разведки. Однако в описываемый период времени агентурные возможности органов госбезопасности неоднократно использовались в интересах военного командования, причем самим агентам часто даже не сообщали о передаче их из ведения одной спецслужбы в другую. К маю 1942 года агентурная разведка в оперативном звене велась на уровне разведывательных отделов штабов фронтов, армий и некоторых дивизий (359-я сд не относилась к их числу).

На данном этапе следует вспомнить, что агент-дезинформатор мог быть подведен к противнику в двух случаях. В первом, более незатейливом, его задачей являлось простое доведение специально подготовленных сведений до противника, и не более того. Агентов такого уровня обычно забрасывали разведорганы фронта в рамках общего плана дезинформации, наряду с имитацией усиленного радиообмена штабов, демонстративной переброской боевой техники и иными аналогичными дезинформационными мероприятиями. Вторая категория агентов была намного важнее и изощреннее, их переход к противнику являлся только начальной стадией долгой операции, преимущественно по внедрению в разведорганы противоборствующей стороны. В этом случае все действия с ними проводились в рамках дела оперативной игры, непременно включавшего план всей операции, легенду вывода и прочие обязательные компоненты. Но в обоих случаях ни командование части, ни ее органы военной контрразведки не информировались о происходящем, а самого агента знали лишь офицеры оперативного пункта, непосредственно осуществлявшего заброску, и то абсолютно без деталей. Секретность операции превалировала над всем, и для сослуживцев и командования исчезнувший военнослужащий числился просто пропавшим без вести, его семья о действительном положении дел также не уведомлялась.

Особо отметим, что агенты, выполнявшие разовое задание по дезинформации противника относительно сил или предстоящих действий советских войск, на стадии подготовки получали четкие инструкции по поведению в плену. Они не должны были предпринимать никаких активных действий, не привлекать к себе внимания, а просто находиться в лагере военнопленных. Агенты же, забрасывавшиеся с целью внедрения в разведорганы противника или оккупационную администрацию, обязательно должны были выделяться из общей среды, чтобы подставиться под вербовку в рамках замысла оперативной игры.

Показательным в этом отношении будет являться анализ поведения Таврина в германском плену на его первой стадии, после дачи показаний фронтовым разведорганам. Оказавшись там, агент мог выбрать одну из нескольких линий поведения. Помимо бесхитростного сидения в лагере для военнопленных, он мог попытаться попасть в число так называемых «хиви» (от немецкого Hilfswillige – добровольный помощник) – нестроевых служащих вермахта, выполнявших функции санитаров, ездовых, поваров, водителей автотранспорта, подносчиков патронов, реже посыльных, связных или саперов. Такая легализация давала агенту возможность постоянно находиться в расположении какой-либо из дивизий и систематически собирать разведывательную информацию, хотя и не особо ценную. В этом могла быть заинтересована военная разведка, но продвигаться по данному направлению Таврин не стал.

Перебежчик мог попасть в состав одного из «восточных батальонов» (Ostbataillon), формирование которых началось в ноябре 1941 года в группе армий «Митте» («Центр»), а впоследствии с разрешения ОКВ – и по всему Восточному фронту. Эти структуры, численностью до 200 человек, использовались для охраны тыла германских войск. Ценность внедренного туда агента была для советской разведки в любой ее ветви и любом звене ничтожна. Помимо охранных, существовали также боевые и специальные восточные батальоны. Внедрение агента в них имело реальные разведывательные перспективы, однако таковые полностью обесценивались практической невозможностью поддержания связи с разведорганом.

Таврин сдался в плен на рубеже мая и июня 1942 года, еще до предательства генерал-лейтенанта А. А. Власова, что автоматически исключало из списка возможных задач агента столь популярное в дальнейшем направление внедрения в РОА. По понятным причинам не мог Таврин попасть и в какое-либо национальное формирование, равно как и в укомплектованную эмигрантами часть.

Зато с довольно высокой вероятностью можно было спрогнозировать интерес к перебежавшему к противнику офицеру со стороны абвера или СД, что открывало перед агентом широчайшее, хотя и крайне рискованное поле деятельности. Это направление обеспечивало выполнение задач по наступательной контрразведке и потому относилось к сфере исключительной компетенции НКВД. В этом случае версия о возможной принадлежности Таврина к военной разведке отпадает полностью по причине того, что действовавшие за линией фронта диверсионно-разведывательные части и подразделения разведотделов фронтов не оперировали агентами контрразведывательной направленности.

Ему можно было также осесть в органах местной оккупационной администрации, что тоже входило в список приоритетов зафронтовой разведки НКВД.

Остальные возможности (остаться на привилегированном положении в системе лагерей для военнопленных, уйти в гражданскую жизнь) не рассматриваются ввиду их малой вероятности и бесперспективности для разведки любого уровня.

Теперь вкратце оценим под этим углом зрения действия, фактически совершенные Тавриным в немецком плену. Он принял предложение о сотрудничестве с СД. Далее будет показано, что, судя по всему, на данном этапе агент был раскрыт и перевербован. Примечательно, что и после этого его дальнейший путь не изменился. Это, скорее всего, свидетельствует о том, что начавшие игру с противником специалисты СД не собирались совершать резкие маневры и стремились не насторожить советскую сторону изменениями в линии поведения агента. Он якобы по собственной воле отказался от возможности попасть в формирования РОА и отбыть на относительно спокойные Балканы, зато почему-то с готовностью принял опаснейшее задание по убийству Сталина, то есть СД продемонстрировала принятие выработанной для него в СССР линии поведения. Все это дополнительно подтверждает именно контрразведывательную направленность первоначального задания, полученного Тавриным перед заброской в немецкий тыл. А это означает, что он c высокой степенью вероятности являлся агентом органов государственной безопасности, непосредственно ответственных за агентурное проникновение в разведслужбы противника.

В рассматриваемый промежуток времени военная контрразведка своих агентов за линию фронта забрасывала исключительно редко. Особые отделы НКВД некоторых армий и фронтов действительно сформировали в своем составе 6-е отделения, предназначенные для проведения зафронтовых операций. Но они по преимуществу относились к категории «активной разведки», то есть представляли собой боевые группы, сориентированные на налеты, захваты пленных и документации и (реже) формирование партизанских отрядов. Нестыковка с лейтенантом ГБ Васильевым, если, конечно, таковая действительно имела место, дополнительно свидетельствует о непричастности ОО к данной операции. Положение несколько изменилось после лета 1942 года, то есть уже после ухода Таврина, а до того в Наркомате внутренних дел зафронтовой контрразведывательной работой с 18 января 1942 года реально и систематически могла заниматься единственная структура – 4-е (зафронтовое) управление НКВД СССР во главе с П. А. Судоплатовым, созданное на базе существовавшего до этого 2-го отдела наркомата. Зачастую упускается из виду, что оно отнюдь не только ведало террором и диверсиями на временно оккупированной противником территории СССР, но и решало серьезные разведывательные и контрразведывательные задачи. В сфере контрразведки ему совместно с Особыми отделами надлежало устанавливать места дислокации разведывательно-диверсионных и контрразведывательных органов и школ немецких спецслужб, их структуру, численный состав, систему обучения агентов, пути их проникновения в части и соединения РККА, партизанские отряды и советский тыл; выявлять вражеских агентов, подготавливаемых к заброске или заброшенных в советский тыл для проведения шпионско-диверсионной и террористической деятельности, а также оставляемых в тылу советских войск после отступления немецкой армии; устанавливать способы связи агентуры противника с ее разведцентрами; разлагать части, сформированные из добровольно перешедших на сторону врага военнослужащих РККА, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных территорий; ограждать партизанские отряды от проникновения вражеской агентуры. Управление и его подразделения должны были внедрять проверенную агентуру в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации, разведывательные и административные органы. Полученные данные о подготовке и заброске на советскую территорию агентов и действиях изменников подлежали передаче во 2-е (контрразведывательное) и 3-е (секретно-политическое) управления НКВД для дальнейшего использования.

Подготовка контрразведывательных агентов, гарантированно сталкивавшихся с весьма опасным противником в лице германских спецслужб, велась отдельно и с большей тщательностью, но, увы, по шаблону. Впоследствии Судоплатов вспоминал:

«В самые кратчайшие сроки были отработаны основные варианты легендирования нашей агентуры для работы в тылу противника… Были разработаны пять основных вариантов внедрения в органы оккупационной администрации, в профашистские «добровольческие» формирования и в немецкие спецслужбы.

Первая легенда. К противнику попадает офицер Красной Армии, захваченный в ходе боевых столкновений.

Вторая. Немцы подбирают раненого советского солдата или офицера, которым не была оказана медицинская помощь.

Третья. Офицер или военнослужащий Красной Армии – дезертир – сдается немцам на передовой линии фронта.

Четвертая. Парашютист Красной Армии, сброшенный в тыл противника, добровольно сдается немецкому военному командованию.

Пятая. Беженец немецкого происхождения, «фольксдойче», перешедший на оккупированную территорию через линию фронта, предлагает немцам свои услуги»[102]102
  Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 257–258.


[Закрыть].

Вспомним, что именно с третьим вариантом, дополненным также шаблонной версией о преследовании со стороны властей по причине национальности и происхождения, и отправился через линию фронта Таврин.

Областные 2-е, а позднее 4-е отделы УНКВД отрабатывали схожие задачи. Функции их 1-х отделений формулировались как «внедрение агентуры НКВД в разведывательные и административные органы противника, в создаваемые на оккупированной территории антисоветские объединения, подготовка и посылка маршрутной агентуры и подбор агентуры для продвижения на собственную территорию противника»[103]103
  Цит по: Хранить вечно. Документы 4-го отдела. Тула: Гриф и К, 2007. С. 46.


[Закрыть]. В списке же задач всего областного 4-го отдела к переходу Таврина имеют отношение даже не один пункт, а два:

«3. Внедрение проверенной агентуры НКВД в создаваемые противником на захваченной территории антисоветские организации и действующие там разведывательные и административные органы.

4. Подбор и переброска квалифицированной агентуры НКВД на оккупированную территорию в целях дальнейшего продвижения на собственную территорию Германии и других европейских стран»[104]104
  Цит. по: Хранить вечно. С. 46.


[Закрыть].

Обратим внимание, что данные задачи следовало решать средствами не простой агентуры, а проверенной и квалифицированной. Посмотрим, насколько мог Таврин соответствовать данным критериям.

В сообщении НКВД СССР, НКГБ СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР от 30 сентября 1944 года № 4126/М в Государственный Комитет Обороны о задержании немецких агентов, заброшенных в советский тыл с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства, говорится об опознании фальшивого майора как Таврина лицами, знавшими его по Свердловской области. Это означает, что как минимум с 1939 или 1940 года (после приобретения фигурантом данной фамилии) до начала войны он уже мог скрываться под этой легендой. Если это и в самом деле так, то будущий террорист мог находиться в негласном аппарате НКВД уже тогда. Существует и иная вероятность: он мог быть в действительности именно Тавриным, а фамилия Шило относилась к его легенде. В этом случае стаж сотрудничества агента с ОГБ был бы еще большим. Судя по ряду аналогичных агентурных операций, он мог вербоваться и готовился не по линии разведки, а по линиям КРО или СПО. Но еще более вероятной представляется его специализация по оперативной разработке хищений драгоценных металлов, являвшихся объектом оперативного обслуживания органов госбезопасности. Вот в данную логическую схему прекрасно вписывается документально доказанная работа агента в тресте «Уралзолото». Кроме того, это вполне объясняет его поверхностную и не слишком удачную зашифровку, результатом которой явились все странности и нестыковки его предвоенной биографии, а точнее, легенды. Ведь конспирировать Шило-Таврина требовалось для того, чтобы зашифровать его не от иностранных спецслужб, а от граждан СССР, лишенных контрразведывательных возможностей государства. Невозможно определить, насколько успешной была работа агента по этой линии, но очевидно, что после 22 июня 1941 года ее пришлось резко изменить. Начало войны изменило всю систему работы с агентурой, перестроило линии и направления оперативной работы и сориентировало их в соответствии с новыми реалиями. 1 июля 1941 года была издана директива НКГБ № 168 о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени. Она, в частности, предписывала:

«2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети… составить отдельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом.

В резидентуры… агентурно-осведомительной сети нужно выделять проверенных, надежных, смелых, преданных делу партии Ленина – Сталина людей, умеющих владеть оружием, организовывать осуществление поставленных перед ними задач и соблюдать строжайшую конспирацию.

3. В целях зашифровки этих работников необходимо заранее снабдить их соответствующими фиктивными документами…»[105]105
  Цит. по: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 2, кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 года. М.: Русь, 2000. С. 136.


[Закрыть].

Судя по установленным извилистым этапам пути Таврина до мобилизации и странностям его тылового и фронтового жизненного пути, все это время он мог пребывать в негласном аппарате госбезопасности, после призыва готовиться к заброске через фронт и, следовательно, иметь достаточную для выполнения такого задания квалификацию. О проверенности нечего и говорить, стаж его сотрудничества с разведкой (или же контрразведкой) должен был насчитывать уж точно не один месяц и, скорее всего, не один год. В случае любых сомнений в надежности агента его заброска, безусловно, была бы отменена, а сам он как секретоноситель высокого уровня отправился бы либо обратно в тыл, либо в лагерь.

Перечисленные факты и умозаключения позволяют с высокой степенью вероятности предположить его принадлежность по состоянию на май 1942 года к агентурному аппарату именно 4-го управления НКВД СССР или же оперативно подчиненного ему 4-го отдела Управления НКВД по Калининской области. При этом характер контрразведывательной направленности полученного Тавриным задания хотя и скрыт за соответствующей моменту дезинформационной операцией, но явно прослеживается в его последующих действиях. Все это прекрасно вписывается в общую линию действий на данном направлении, позднее почти полностью перехваченную военной контрразведкой у НКГБ. Ее четко и стройно описала справка 2-го отдела УКР «СМЕРШ» 3-го Белорусского фронта о результатах зафронтовой работы за период с 1 октября 1943 г. по 1 апреля 1944 г.

«Характер заданий зафронтовой агентуре обуславливается объектом, куда намечено внедрение агента, объективными возможностями последнего и личными данными.

Агентуре, направляемой в разведывательные органы противника… в большинстве случаев даются задания по созданию агентурной базы в данном разведоргане путем вербовки конкретных просоветски настроенных лиц из официального состава и обслуживающего персонала для склонения разведчиков, не имеющих намерения выполнять заданий немцев, на явку с повинной в советские органы и сбора сведений о подготовляемой и подготовленной агентуре.

<…>

В задание всех направляемых агентов, как правило, входит сбор контрразведывательных данных об официальном и негласном составе разведывательных, контрразведывательных и полицейско-карательных органов противника.

Как правило, при направлении агентуры в тыл противника, исключая перевербованных немецких агентов, она инструктируется о поведении не только в том объекте, куда намечается внедрение агента, но и по другим линиям – на случай, если агент попадет в лагерь военнопленных, разведку, контрразведку, карательные формирования и т. п.»[106]106
  Цит по: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 1, кн. 1. Вперед на Запад. 1 января – 30 июня 1944 года. М.: Кучково поле, 2007. С. 472, 474.


[Закрыть]

Как видим, практически все в линии поведения Шило-Таврина на первом этапе пребывания в немецком плену вписывается в эти обозначенные рамки.

Впрочем, в данном случае возможен и некий компромиссный, своего рода промежуточный вариант. Как раз весной 1942 года существовало достаточно тесное взаимодействие в агентурных операциях между разведорганами Красной Армии и НКВД. В частности, в мае и июне данного года хорошо документированы факты совместной заброски глубинных разведчиков 4-м отделом НКВД Крыма и разведотделом штаба 47-й армии, в первую очередь именно с целью дезинформации противника. Притом агентура зачастую использовалась с заведомым расчетом на ее неизбежный провал и попадание к противнику соответствующих дезинформационных сведений и документов. Известно, например, сознательное жертвование агентом НКВД Я. И. Кацыкой «ради внедрения легенды о подготовке нашими войсками десанта в июне – июле 1942 года»[107]107
  Венедиктов Л. А. «По данным надежного источника…» Некоторые особенности разведывательного обеспечения боевых действий в Крыму в годы Великой Отечественной войны // Историческое наследие Крыма. 2007. № 19.


[Закрыть]. Все это неизбежно наводит на параллели с рассматриваемым в данной книге делом.

Далее следует выяснить, кто именно занимался практической стороной переброски Таврина через фронт. Вне зависимости от того, являлся ли он агентом центрального аппарата наркомата или УНКВД, перебрасывать его должны были силами оперативного пункта, созданного УНКВД на линии фронта. Эти разведорганы обслуживались пятью или шестью оперативными работниками разведотдела областного управления с радистом и предназначались для обеспечения связи с партизанскими отрядами, разведгруппами и переправки отдельных агентов, групп и отрядов через линию фронта. Способами доставки являлись парашютный, посадочный или, как в нашем случае, проникновение по земле через линию фронта. Последнее могло осуществляться скрытно или же в открытую, под видом перебежчика. Пункты всегда действовали в хорошей связке с армейскими разведорганами, без содействия которых у чекистов возникала масса проблем. Если агенты-одиночки еще как-то могли просачиваться через фронт относительно спокойно, то с проходом диверсионных и разведывательных групп без такого согласования зачастую возникали проблемы, вплоть до удара по ним советской авиации на территории противника. Во избежание этого все групповые переброски совершались только с ведома и разрешения начальников разведотделов штабов соответствующих армий. Ситуацию с переходом к немцам офицера, находившегося в разведке, переправочный пункт также должен был осуществлять только во взаимодействии с разведотделом воинской единицы, направлявшей данную группу через фронт. Командир подразделения получал соответствующий инструктаж от представителя разведотдела армии. После выполнения боевой задачи разведчики немедленно уходили, поскольку якобы добровольно сдавшийся в плен перебежчик должен был сообщить о них немецкому командованию.

Подытоживая все сказанное, с достаточно высокой степенью достоверности можно предположить, что переход к противнику командира пулеметной роты 1196-го полка 359-й стрелковой дивизии старшего лейтенанта Петра Ивановича Таврина в действительности, скорее всего, являлся операцией по заброске агента, проведенной либо 4-м отделом НКВД СССР, либо 4-м отделом УНКВД по Калининской области с использованием возможностей разведуправления Калининского фронта и отчасти в его интересах. Похоже, что дальнейшее развитие событий оказалось для советской контрразведки совершенно неожиданным.

У немцев

По ту сторону фронта после отбытия из прифронтовой полосы Таврина, как и любого добровольно сдавшегося, прежде всего должны были отделить от остальных пленных, путь которых в 1942 году также лежал в ближайший лагерь сбора военнопленных (Auffangslager, он же ауфлаг). Но там перебежчики содержались в отдельном бараке, без права контакта с остальными военнопленными. Таких лагерей в тыловой зоне 9-й полевой армии вермахта было два, оттуда пленные через фронтовой сборный лагерь (фронт-шталаг, Frontstammlager fuer Gefangene) отправлялись в расположенный далее в тылу дулаг – транзитный или пересыльный лагерь (Durchgangslager). Все эти учреждения находились в подчинении командований охранных дивизий и тыловых районов групп армий, то есть относились к действующей армии.

После недолгого пребывания в дулаге практически любой бывший командир Красной Армии направлялся в один из офицерских лагерей – офлагов (Offizierslager), являвшихся структурными подразделениями уже не действующей армии, а армии резерва, и группировавшихся по военным округам. В зависимости от плановой численности военнопленных (100–1500, 1500–2500, 2500–5000 и свыше 5000 человек) они укомплектовывались персоналом численностью от 79 до 190 человек и 4 собаками, структура управления офлага включала штаб, а также отделения или группы распределения работ, медицинское, контрразведки и цензуры (оперчасть) и административное. Охрану тыловых лагерей осуществляли части ополчения.

Этот этап пути фигуранта нашего расследования можно довольно детально проследить по документам. Хранящиеся в Центральном архиве Министерства обороны Российской Федерации трофейные лагерные карты оказались неоценимым по важности источником информации, позволившим конкретизировать некоторые сведения.

Для более полного и точного представления следует кратко описать действовавшую в рейхе систему учета военнопленных. На них оформлялись персональные карточки учета формы I (основной документ), формы II (учет регистрации направления военнопленного на внешние работы), формы III (учет пребывания военнопленного в рабочих командах в пределах лагеря), а также так называемые «зеленые карты». Последние получили свое наименование по цвету бумаги их бланков и направлялись в Регистрационную службу вермахта (WASt). Эти весьма краткие документы заполнялись пленным собственноручно или с чьей-либо помощью на русском и немецком языках и выполняли роль учетных документов этой службы в рамках распоряжения «Сообщения о русских военнопленных в WASt», изданного 2 июля 1941 года в ответ на заявление Советского правительства от 24 июня 1941 года в Международный Красный Крест о своей готовности сообщать фамилии лиц, попавших в плен. В нашем распоряжении имеются две помеченные красной диагональной полосой (знак принадлежности к офицерскому составу) «зеленые карты» и одна персональная карточка учета формы I на Таврина-Шило.

После уже описанных обязательных допросов перебежчик, по утверждению А. Михайлова (иные подтверждения этого отсутствуют), попал сначала в расположенный неподалеку Сычевский пересыльный лагерь. Был ли он там в действительности – неизвестно, зато с 15 июля 1942 года, что явствует из лагерной карты, наш фигурант уже находился в очень примечательном лагере в Восточной Пруссии (позднее Польше). Различные историки именуют его по-разному: и опросным лагерем, и особым лагерем в крепости Бойен, и офицерским лагерем в Лётценской крепости. Эта весьма своеобразная структура даже не имела собственного номера в системе германских лагерей военнопленных и при административном подчинении I военному округу фактически пребывала в подчинении оперативной разведки Главного командования сухопутных войск (ОКХ) – отдела «Иностранные армии Востока» (ФХО, 12-й отдел). Лагерь работал с особыми военнопленными, каковых насчитывалось в нем в пределах 500 человек, практически все из которых были офицерами Красной Армии.

Все известные исследователи данного дела со ссылкой на протоколы допросов Таврина после задержания и доставки в Москву в 1944 году единодушно утверждают, что именно в Лётцене он познакомился с человеком, сыгравшим в его судьбе значительную и роковую роль. 32-летний Георгий Николаевич Жиленков имел за плечами завидную карьеру, хотя начинал ее весьма обыденно, с должности помощника слесаря в Воронеже. Впрочем, для рано осиротевшего крестьянского сына, в дальнейшем беспризорника, и это было вовсе не так плохо. В 19-летнем возрасте он навсегда распрощался с обработкой металла и оказался на комсомольской работе, где, судя по всему, проявил себя с положительной стороны. Во всяком случае, уже через семь месяцев Жиленков возглавил производственный отдел Воронежского обкома ВЛКСМ, затем окончил техникум и далее трудился только на руководящих комсомольских, хозяйственных и партийных должностях. В 1939 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени, в следующем году стал вторым секретарем Ростокинского РК ВКП(б) Москвы и членом Московского горкома партии, а с началом войны в приравненном к генеральскому звании бригадного комиссара стал членом Военного совета 32-й армии. Его блестящая карьера прервалась в октябре 1941 года, когда Жиленков попал в плен под Вязьмой и, скрыв должность, звание и фамилию, очутился в 252-й пехотной дивизии вермахта в качестве «хиви» – шофера «Георгия Максимова». 23 мая 1942 года был предан, арестован, на допросе дал признательные показания и заявил о разочаровании в советской системе и стремлении бороться с ней.

Г. Н. Жиленков (на переднем плане)

Немцы не могли пренебречь таким подарком и отправили Жиленкова в ставку Главного командования сухопутных войск, где прикомандировали его к отделу пропаганды. В дальнейшем перебежчик сделал карьеру в Комитете освобождения народов России (КОНР) и дослужился там до должности помощника начальника штаба, курировавшего, в частности, разведку, а также возглавлял главное управление пропаганды КОНР и являлся официальным главным редактором газеты КОНР «Воля народа». Фактически он являлся главным идеологом и пропагандистом власовского движения, и это было прекрасно известно советским органам государственной безопасности. После войны попал в американский плен, был выдан СССР, 1 августа 1946 года приговорен к смерти и повешен вместе с А. А. Власовым. Однако все это случится позднее, а пока Жиленков ожидал своей участи в относительно комфортных условиях крепости Лётцен, где с ним в июле 1942 года якобы и познакомился отправленный туда же Таврин. Утверждалось, что бывший старший лейтенант пришелся по душе бывшему бригадному комиссару, однако в данный момент последний мог помочь ему только советом, а вскоре был увезен из крепости. Следует отметить, что жизненный путь Таврина после окончания допросов на фронте и до попадания в Лётцен по документам не установлен. Неизвестно также, по какой именно причине он попал в опросный лагерь и чем конкретно заинтересовал оперативную разведку ОКХ. Трудно сказать, всплывут ли когда-нибудь документы, проливающие свет на эти вопросы. Ясно лишь то, что с 15 июля по самый конец октября 1942 года он находился в Лётцене – и все.

Лагерная карта Жиленкова

Как мы помним, Таврин, пользуясь традиционной легендой, назвался сыном дореволюционного армейского полковника (с его собственных слов) и утверждал, что перебежал к противнику из-за преследований со стороны властей, в том числе и по национальному признаку (как указано в трофейных документах). Однако провести немцев было трудно, они прекрасно знали, что действительно преследуемые советские граждане получали от власти не офицерские звания и секретные допуски, а нечто совершенно противоположное. Судя по всему, в провале Таврина, повлекшем его перевербовку СД и все дальнейшие связанные с этим события, существенную роль сыграл шаблон, по которому зачастую составлялись легенды забрасываемых агентов в начальный период войны. Германская контрразведка уже привычно отфильтровывала и раскрывала перебежчиков, которые заявляли о своем дворянском, кулацком или ином сомнительном с точки зрения советской власти происхождении, либо уверяли следователей, что они или их родственники в свое время пострадали от репрессий или принадлежат к угнетаемой этнической группе. Немцы не могли не заметить, что Таврин, скорее всего, лжет – возможно, из корыстных соображений, а возможно – по заданию советской разведки. В любом случае следовало присмотреться к нему поближе, не совершая резких маневров. Трудно сказать, анализировала ли лагерная оперчасть его не подтвердившиеся показания относительно наступательных планов Красной Армии в районе Ржева, но если да, то они не могли не послужить серьезным демаскирующим признаком. Из документов не следует, что у немцев Таврин утверждал о своем пребывании в составе разведгруппы. Скорее всего, он отрекомендовался одиночкой, но это тоже неясно. Если он в немецком плену все же заявлял о том же, что и на допросе в Москве в сентябре 1944 года, это должно было еще более усугубить недоверие к нему. Контрразведчики не могли не обратить внимания также и на нетривиальное направление в зафронтовую разведку командира пулеметной роты (или даже батальона – если ложь Таврина к этому моменту еще не была раскрыта). Точнее, данный факт следует именовать демаскирующим признаком, окончательно разрушившим легенду прикрытия Таврина.

Признанные мастера оперативных игр и наступательной контрразведки, немцы повели себя так, словно поверили перебежчику безоглядно. Мы не знаем, решили ли они перехватить инициативу у своего противника, или же просто избавились от чужого агента, отправив его в лагерь военнопленных. В любом из этих двух вариантов развития событий его направление в лагерь было неизбежным. У нас нет никакого документального подтверждения информации о том, что для начала Таврина завербовали в лагерные осведомители, как это утверждается в ряде работ по данной теме. Зато имеется надежное документальное опровержение этого факта. На множестве карт советских военнопленных можно видеть красный штампик «Abwehrkartei», то есть «Картотека абвера». Это не означает, что все их обладатели являлись агентами лагерных оперчастей, поскольку в картотеке абвера числились не только негласные сотрудники, но и иные военнопленные, представлявшие интерес для военной разведки. Такая система в полном соответствии с канонами обращения с негласной агентурой эффективно маскировала агентов даже перед неоперативными работниками лагерной администрации, поскольку на их картах отметки «Abwehrkartei» проставлялись неукоснительно. На дошедших до нас картах перебежчика соответствующие отметки отсутствуют.