Читать книгу "Покушение на Сталина. Дело Таврина – Шило"

Думается, никаким осведомителем Шило-Таврин становиться не захотел, что вполне объяснимо, поскольку это изначально лишило бы его в дальнейшем шанса на выход из лагеря для других занятий. Тем не менее, судя по заключению Главной военной прокуратуры, в судебном деле такие утверждения имеются, хотя и ничем не подтверждаются. Сам же Таврин всегда категорически отрицал это:

«Вопрос: – Чем вы заслужили столь большое доверие германской разведки?

Ответ: – Это мне неизвестно.

Вопрос: – Вы говорите неправду. Такое большое доверие германской разведки вы могли заслужить только своей активной предательской работой.

Ответ: – Нет, предательской работой я не занимался. Видимо ГРЕЙФЕ доверил мне это задание потому, что меня соответствующим образом рекомендовал ему Жиленков».

Вероятно, стремившийся, по известному выражению, «заострить материал» следователь просто был убежден в неизбежности сотрудничества Таврина с оперчастью лагеря и не потрудился выяснить все досконально. А сделать это можно было легко и просто, поскольку в пределах досягаемости НКГБ/МГБ после войны имелся как минимум один важный и авторитетный свидетель. 1 марта 1942 года под Ржевом в немецкий плен попал раненый командир попавшей в окружение 246-й дивизии генерал-майор И. И. Мельников. Он был человеком необычной судьбы: бывшим офицером Российской императорской армии, затем красным командиром, арестованным в 1937 году и выпущенным ввиду отсутствия состава преступления, дослужившимся до командира стрелковой дивизии, попавшим в плен и успешно прошедшим спецпроверку «СМЕРШа», восстановленным в звании и мирно скончавшимся в преклонном возрасте в 1972 году. Существует не проверенная автором информация о наличии в материалах дела показания Таврина о том, что он работал с ним по заданию немцев в хаммельбургском офицерском лагере (офлаг ХIII D). Генерал произвел на него прекрасное впечатление, бывший агент сообщил, что он очень уважал Мельникова «за его простоту, доброту и почти отцовские советы. Он не был кичлив, как многие другие советские генералы, к тому же был старше всех по возрасту и пользовался всеобщим уважением»[108]108
  Цит. по: Харитонов Г. Генералы пропали без вести… // Вече Твери, 2005. 1 апреля.


[Закрыть]. Правда, судить обо всем этом мы можем исключительно со слов автора статьи. Нам неизвестен факт допроса следствием по «делу Таврина» бывшего командира 246-й дивизии, хотя тот, совершенно очевидно, мог рассказать немало существенного, тем более что Мельников входил в состав руководства подпольного комитета сопротивления лагерной администрации. Во всяком случае, в перечне ГВП об этом упоминания нет, и, скорее всего, по неизвестной причине следствие действительно не сочло нужным допросить генерала.

Впрочем, все это произошло позднее, пока же вернемся к начальному пребыванию бывшего старшего лейтенанта в немецком плену. На первом этапе все шло достаточно стереотипно. К перебежчику, скорее всего, приглядывались и абвер, и гестапо/СД. В администрации каждого лагеря имелось отделение 3А, оперативно подчиненное подотделу III «КГФ» абвера (контрразведывательная работа в среде военнопленных). Оперчасти в немецком варианте выполняли широкий круг задач, отнюдь не ограничиваясь контрразведывательной направленностью. Безусловно, в первую очередь их офицеры выявляли агентуру противника в лагерях, определяли среди массы пленных скрывавшихся политработников, командиров (в лагерях для рядового состава), евреев, враждебно настроенных и готовящих побег лиц. Они проводили следствие и допрашивали заподозренных, которых затем передавали в СД или ГФП для принятия репрессивных мер, руководили пропагандистами, осуществляли противопобеговые мероприятия, вербовали и учитывали агентуру, выявляли в среде пленных лиц из разыскных списков. Однако оперчасти также собирали обмундирование, награды и документы с последующей передачей в абверштелле по подчиненности, проводили разведывательные допросы, выявляли представляющих разведывательный интерес пленных, содействовали вербовке офицерского, сержантского и рядового состава в разведорганы и антисоветские формирования. Справедливости ради следует отметить, что, за некоторыми исключениями, в обычных лагерях разведывательные допросы проводились достаточно редко, в основном они велись во фронтовых структурах абвера и ФХО.

Оперативную работу в лагерях вели также и органы СД и гестапо, допущенные туда на основании соглашения, заключенного в мае 1941 года между ОКВ и РСХА. У органов безопасности были свои интересы в среде военнопленных, однако их удовлетворяли лишь во вторую очередь. Военные обладали своего рода «правом первой ночи» и потому предоставляли коллегам только вторичный вербовочный контингент.

Проследим дальнейший путь перебежчика по немецким лагерям. По данным трофейной «зеленой карты», 3 ноября 1942 года Таврин прибыл из Лётцена в офлаг ХIII D (Бавария, Нюрнберг – Лангвассер, чаще упоминается как Хаммельбург, по названию полигона, на территории которого он был расположен). Запись в карте совершенно непрофессионально переведена как: «Прибыл из иностранных войск Восток, Лётцен», тогда как в действительности перевод с немецкого должен читаться: «Прибыл из Отдела иностранных армий Востока, Лётцен», то есть по линии оперативной разведки сухопутных войск. Весьма любопытной представляется графа 7, в которой военнопленный № 8105 назван командиром батальона 1196-го пехотного (по немецкой терминологии) полка. Возможно, Таврину показалось, что такое завышение статуса в Красной Армии создаст для него какие-либо дополнительные блага. Впрочем, не исключено, что оно являлось элементом легенды, разработанной для него советской разведкой перед заброской к немцам. Он также указал, что владеет полезной и уважаемой профессией геолога, специалиста по цветным металлам («buntmetall»). На русский последнее было ошибочно переведено как «инженер-строитель». Приводится в карте дата рождения – 12 июня 1909 года, и место рождения, тоже записанное с ошибкой. Вместо никому не известной деревни Бобрик писарь явно машинально указал в соответствующей графе Бобруйск. Но самое интересное в документе – указание имени и адреса матери. Записавшись двойной фамилией Таврин-Шило, пленный сообщает, что его мать Таврина-Шило Василиса Якимовна проживает в Киеве в квартире № 17 дома № 24 по улице Большая Владимирская. Как известно, столица УССР в описываемый период была оккупирована, поэтому перебежчик тем самым как бы доказывал немцам, что не вынашивает в их отношении никаких нелояльных намерений и не страшится полного раскрытия перед ними своих самых уязвимых мест. Внешне это выглядело и в самом деле так, но в действительности все обстояло как раз наоборот. И дело тут даже не в том, что весьма маловероятным представляется совпадение фамилий матери и жены (если считать правильным вариант с Шило Антониной Васильевной), и не в том, что Большой улица Владимирская тогда уже давно не именовалась. А в том, что в период обороны Киева именно в указанном доме размещался штаб обороны города, ряд семей из которого был отселен, и проверить правдивость показаний пленного немцы не могли. По просьбе автора работники Главного управления МВД Украины в Киевской области произвели соответствующую проверку и установили, что в предвоенный период Таврина-Шило В.Я. не проживала не только в данном доме, но и вообще в пределах области. Зато в процессе поиска обнаружилось иное, не менее любопытное обстоятельство: фамилия и инициалы Шило В. Я. (без Тавриной) значились в двух последних предвоенных справочниках телефонных абонентов Киева за 1938 и 1940 годы по адресу: улица Чудновского, дом № 5, квартира № 2. В послевоенном справочнике их уже не было. Проверка по архивам домовых книг не удалась, поскольку по данному адресу в настоящее время находится новый дом, заселенный в 1961 году. Как следствие, записи о предыдущих жильцах ушли в небытие вместе с предвоенным домом.

«Зеленая карта» Таврина в офлаге ХIII D

Конечно, вероятность того, что Василиса Якимовна (или, по-церковному, Васса Иоакимовна) Шило из хутора Бобрик являлась той самой Шило В. Я. из телефонных справочников, довольно высока, но все же отнюдь не стопроцентна, не говоря уже о том, что без расшифровки инициалов непонятно даже, был ли данный телефонный абонент мужчиной или женщиной. Действительно ли мать будущего террориста проживала в Киеве – неизвестно. Более того, неизвестно вообще, являлся ли Петр Иванович Таврин в действительности Петром Ивановичем Шило, и, как следствие, была ли Василиса Якимовна его настоящей матерью. Однако ряд примечательных совпадений не может быть проигнорирован. Если полагать фигуранта обычным перебежчиком и предателем, то невозможно объяснить причину, по которой он сообщил немцам искаженную фамилию своей матери и не соответствующий действительности адрес ее проживания в оккупированном Киеве. Зато это логично вписывается в рамки легенды прикрытия советского агента, которым он предположительно являлся по состоянию на май 1942 года. Такой шаг однозначно укреплял доверие к перебежчику, якобы предоставившему немцам установочные данные на свою мать. Заброшенный агент мог не только сообщить немцам о месте ее проживания на оккупированной территории, но и позволить им убедиться в реальности этой личности, которую еще наверняка помнили обитатели хутора Бобрик. Для проверки данной информации через местную полицию СД требовалось не более нескольких дней. Столь же быстро и неизбежно могла быть произведена и проверка по Киеву. Наверняка легендированная мать П. И. Шило сначала жила на улице Чудновского, а затем переехала на Владимирскую, сомневаться в этом не приходится. А вот о том, что после размещения в указанном здании по улице Владимирской штаба обороны Киева она была отселена военными властями и отбыла в неизвестном направлении, сын теоретически вполне мог и не знать. Так создавалась иллюзия полной откровенности Таврина, его доброй воли, и одновременно аргументированно исключалось попадание его в зависимость от немецкой стороны путем возможного взятия матери в заложники. При этом нет сомнения, что В. Я. Шило к маю 1942 года была уже либо мертва, либо не находилась на оккупированной территории, в противном случае легенда источника, направлявшегося на длительное оседание, была бы провальной. Безусловно, справедливость требует отметить, что эта ситуация могла произойти и без всякого вмешательства спецслужб, т. е. будущий террорист действительно мог не знать о переезде матери с постоянного места жительства. Но необходимо подчеркнуть, что варианту с легендой тут ничего не противоречит.

Как явствует уже не из лагерной карты, а из показаний Таврина на следствии, в период пребывания в офлаге ХIII D, а именно в августе 1942 года, он вступил в Русскую трудовую народную партию (РТНП). Для начала вспомним, что в августе перебежчик еще не прибыл в лагерь, потому вступить в нее никак не мог уже по этой причине. Но имеется и вторая причина не верить данным показаниям. К этому времени РТНП существовала немногим менее года, она была основана в Хаммельбурге под эгидой абвера. Ее декларированными целями значились свержение коммунистического строя в СССР при помощи германской армии, восстановление частной собственности и переход к республиканско-демократической форме правления. Однако партию нельзя было считать политической организацией, пусть даже марионеточной, фактически она представляла собой антисоветскую структуру, призванную содействовать немецким спецслужбам. РТНП издавала агитационную газету «Путь Родины», занималась вербовкой пленных советских офицеров в ряды коллаборационистских частей, проверкой их лояльности рейху и выдачей нелояльных гестапо, предпринимались также попытки формирования из пленных советских офицеров диверсионно-разведывательных групп, и еще до создания РОА разрабатывались проекты организации русских коллаборационистских частей. Два последних направления потерпели полный провал. Однако это общая информация, а настораживающая частность состоит в том, что в августе 1942 года вступить в РТНП было невозможно в принципе. Из-за произошедшей в офлаге ХIII D двумя месяцами ранее сильнейшей вспышки тифа с многочисленными смертными исходами партия была распущена и восстановлена лишь в конце года, так что именно в августе вступление в нее было невозможным. Впрочем, возможно, Таврин просто спутал месяц. Принципиально это ничего не меняет.

Следующая «зеленая» лагерная карта составлена в шталаге ХVII В в Гнайксендорфе, Австрия, где военнопленный № 8105 пребывал с 16 декабря 1942 по 4 января 1943 года. Шталаг (Kriegsgefangenmannschafts-Stammlager) предназначался для содержания военнопленных рядового и сержантского состава, хотя периодически при переполнении офлагов туда на время направлялись и офицеры. Она отличается от первой, помимо прочего, тем, что Таврин фигурирует в ней уже как лейтенант, а не старший лейтенант. Попутно следует пояснить, почему в русской части карты фамилия Шило транслитерируется переводчиком как Жило. Это является следствием фонетической нормы немецкого языка, в котором сочетание букв SH передает звук «Ж», а звук «Ш» должен изображаться сочетанием SCH. По указанной причине написание «Жило» не должно вводить в заблуждение.

Наибольший интерес в карте представляет краткая запись, указывающая, что в лагерь Таврин попал не непосредственно из офлага ХIII D, а из АСТ (абверштелле) – ХVII, отдела разведки расположенного в Вене ХVII военного округа. Факт любопытный. Абвер всегда работал с массой военнопленных непосредственно в войсках, а в особых случаях – и в лагерях, где для этой цели имелись специальные помещения, предназначенные для бесед-допросов ценных специалистов. Если Таврина повезли в такую высокую инстанцию, как венский отдел военной разведки и контрразведки, то он, несомненно, представлял для абвера определенный интерес. Во всяком случае, внутрилагерных осведомителей так далеко не возили. Да и банальные вербовки военнопленных проводились на месте, прямо в лагере.

В венском абверштелле Таврин пробыл немало, свыше месяца, что свидетельствует о проявленном к перебежчику недюжинном интересе. Похоже, военная разведка искала возможности его использования в каких-либо серьезных делах, но не сочла это целесообразным. Наиболее вероятным является употребление его абвером вне агентурных отношений, а именно в качестве обычного, не оперативного источника информации о какой-либо сфере жизни в СССР, отрасли народного хозяйства или географическом регионе. Думается, немцев заинтересовала информация о том, что он является инженером-геологом, специалистом по цветным металлам. Ничего более конкретного на сей счет пока установить не удалось, хотя в судебно-следственном деле имеются обширные показания самого Таврина, детальнее всего изложенные в книге В. Макарова и А. Тюрина «Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире». Увы, верить этим признаниям (от которых, кстати, на более позднем этапе следствия отказался и сам Таврин) не следует.

Подследственный рассказал на допросах о том, что из офлага ХIII D был передан в школу абвера в Брайтенфурте, и это само по себе вызывает сомнения. В разведшколы пленных не передавали, а вербовали, что соответствующим образом оформлялось и в обязательном порядке указывалось в лагерных картах. Не агента в школу не послали бы никогда. Кроме того, и это уже совершенно нереально, Таврин утверждал, что был завербован гестапо, которое никогда не направляло свою агентуру на объекты военной разведки. До самого конца своего существования абвер осуществлял контрразведывательное обеспечение собственных структур самостоятельно. Список нелепостей и лжи этим только открывается. Таврин заявил на следствии, что в Брайтенфурте переводчик разведшколы Борис Сергеевич Кашенец написал на него донос и обвинил в большевизме, за что будущего террориста якобы отправили в лагерь ХVII В в Бруке. Легко убедиться, что это ложь. Мало того, что провинившиеся агенты разведшкол отправлялись не в лагеря военнопленных, а в концентрационные лагеря или тюрьмы, но даже сам лагерь был назван неверно. В Бруке размещался проверочный лагерь (дулаг) I, а документально подтверждено, что Таврин в это время действительно находился в лагере ХVII В, но расположенном в другом населенном пункте и имевшем абсолютно иной статус – в шталаге ХVII В. Итак, первая часть рассказа подследственного о его взаимоотношениях с абвером действительности не соответствует. Трудно поверить в то, что Таврин не знал, в каком лагере в действительности он находился. Лгать на сей счет ему также не было никакой необходимости, и потому остается лишь предположить, что он просто подписал протокол, надиктованный не вполне разобравшимся в ситуации следователем МГБ. Более того, в списке официального состава Брайтенфуртской школы абвера, приведенном в «Сборнике справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» (М.: МГБ СССР, 1952 г), фамилия Кашенца Б. С. отсутствует.

«Зеленая карта» Таврина в шталаге ХVII В

Сборник справочных материалов об органах германской разведки, действовавших против СССР в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов

Шталаг ХVII В был обычным стационарным лагерем для рядового и сержантского состава, однако помещение в него офицеров не являлось чем-то из ряда вон выходящим, хотя встречалось и в самом деле нечасто. О своем дальнейшем жизненном пути после 4 января 1943 года Таврин рассказывал на следствии следующее: из шталага он якобы был отправлен в концентрационный лагерь Маутхаузен (в протоколе везде «Маутхауз»), где требовал беседы с представителем гестапо, несколько раз пытался добиться приема у руководства лагеря и угрожал совершить побег в случае отказа выслушать его. По словам подследственного, в результате 19 января 1943 года он и в самом деле бежал оттуда с 11 другими заключенными, а затем, располагая неизвестно откуда добытой картой местности, 22 февраля добрался до городка Фрайна и там явился в местное отделение гестапо. В этом отрывке ложью является абсолютно все. В Обществе бывших российских узников концлагеря Маутхаузен автору подтвердили, что до знаменитого февральского восстания 1945 года из этого жуткого места не было ни индивидуальных, ни, тем более, групповых побегов. Проверка по хранящимся в архиве нацистских документов в Бад-Арользене спискам узников лагеря, произведенная Международной службой отслеживания (ITS), не подтвердила пребывание там Петра Ивановича Шило, равно как и Петра Ивановича Таврина. Не были обнаружены и вариации этих фамилий, за исключением содержавшегося в филиале лагеря в Гроссраминге немца Петера Шилло из Иллингена. Ныне здравствующие бывшие узники лагеря А. С. Соя и В. А. Кононенко грустно посмеялись над предположением о том, что кто-либо мог пытаться предъявлять администрации какие-либо требования и, тем более, угрожать ей, ибо в Маутхаузене заключенного убивали даже за косой взгляд в сторону охранника. Далее, совершенно непонятно, почему беглецу понадобился такой длительный срок для отыскания отделения гестапо, совершенно открыто размещавшегося в каждом мало-мальски заметном городе. Следовательно, эту часть рассказа Таврина смело можно считать вымышленной от начала до конца и полностью игнорировать ее.

Дальнейшая эпопея в его изложении выглядит еще более захватывающей. В конце февраля или начале марта 1943 года он якобы возвращается в Брайтенфурт с полученным от гестапо заданием выявлять антигосударственные элементы в среде преподавателей и курсантов разведшколы из числа русских эмигрантов. Повторимся: по существовавшим в описываемый период правилам контрразведывательного обеспечения объектов абвера это было исключено. Шило-Таврин якобы привлек к антинемецкой пропаганде восьмерых курсантов, а тот самый Кашенец, который совсем недавно усмотрел в нем «большевистский элемент», отныне почему-то настолько проникся к курсанту полным доверием, что рассказал о своей связи с проживавшим в Белграде бывшим полковником царской армии Н. П. Никоновым, командовавшим неким «подразделением шюцкора». Увы, такого полковника в списках русской военной эмиграции в Югославии никогда не было, равно как и не существовало шюцкора за пределами Финляндии. Отметим тут же, что термин «шюцкор» был очень популярен в советских спецслужбах, на протяжении длительного периода времени использовавших его к месту и не к месту.

Однако вернемся к Кашенцу, якобы утверждавшему, что Никонов и его подпольная группа замыкаются на британскую разведку и имеют разветвленные связи по всей Европе. В протоколе допроса указано, что гестапо направило Таврина в Белград для подхода к Никонову под видом инженера-консультанта министерства промышленности Германии. Помимо того, что такую командировку вряд ли удалось бы легендировать перед Кашенцом, стоит отметить, что министерства промышленности в структуре органов управления Третьего рейха никогда не существовало.

Таврин рассказывал, что он сумел войти в доверие к Никонову, и тот рассказал ему массу сенсационных новостей: о подготовке к аресту Муссолини, о связях англичан с партизанской армией Тито, об указании Бадольо итальянским экспедиционным войскам в СССР открыть фронт под Сталинградом, о своих связях с группами антинемецких заговорщиков из числа русской эмиграции в Германии. Здесь следует подчеркнуть, что все описанные события отнесены рассказчиком к весне 1943 года, тогда как в действительности в это время: (1) арест Муссолини даже не планировался, (2) маршал Бадольо с 1940 по июль 1943 года находился в отставке и никаких указаний войскам давать не мог, (3) итальянские войска под Сталинградом к этому времени были уже полностью разгромлены, при этом никаких случаев организованной массовой сдачи их в плен не было, и (4) никакие исторические источники не подтверждают существование крупных подпольных групп, состоявших исключительно из русских эмигрантов. Однако это не помешало Шило-Таврину рассказать на следствии о том, что он лично сумел раскрыть в Берлине, Вене, Белграде и Праге разветвленную сеть антинемецкого подполья из числа русских эмигрантов, связанную с британской разведкой. Увы, ни документы, ни мемуары не подтверждают и даже не упоминают ни сам факт существования такой сети, ни, естественно, факт ее ликвидации.

Вернемся, однако, к показаниям Таврина на следствии в Москве. Он утверждал, что легковерный Никонов дал ему явку в Берлине к якобы работавшей в аппарате тайной государственной полиции Евгении Петровне Тумановой и что после отъезда из Белграда по материалам Таврина были арестованы Никонов и бывшие полковники Российской императорской армии Загуменков и Трифонов. В этом месте следует сделать отступление и разобраться, откуда вообще в Сербии, а затем Югославии появились русские военнослужащие-эмигранты и что с ними происходило в описываемый период.

История русского воинского контингента в этой стране начинается с размещения там армии Врангеля, офицеры и солдаты которой нашли в Сербии гостеприимный прием и платили за него абсолютной лояльностью к белградскому правительству. Они даже организованно намеревались принять участие в обороне Югославии от вторжения вермахта, но не успели сделать это. Ввиду сильных антикоммунистических настроений русские эмигранты встретили полное расположение Берлина, по разрешению которого в оккупированной стране с 12 сентября 1941 года начал создаваться так называемый Отдельный русский корпус, несколько раз переименовывавшийся. Со 2 октября того же года он начал именоваться Русским охранным корпусом, но вскоре, уже 18 ноября, его переименовали в Русскую охранную группу. Под этим названием часть существовала до 18 ноября 1942 года, после чего ей было возвращено прежнее наименование, а сама она оказалась включенной в состав вермахта. 30 октября 1944 года Русский охранный корпус переименовали в Русский корпус в Сербии, который 31 декабря того же года стал просто Русским корпусом. Весь этот длительный период времени корпус являлся весьма надежной для немцев частью, его военнослужащие не были замешаны ни в заговорах, ни в иных антинемецких действиях. Арест гестапо 14 ноября 1941 года его первого командира, генерал-майора М. Ф. Скородумова, был кратковременным и связанным исключительно с его «неканонической» точкой зрения на статус части. Скородумов после освобождения демонстративно занялся сапожным делом, а в 1944 году вступил в корпус рядовым. Более никаких арестов офицеров корпуса немцы не производили. Другой русской частью в Югославии являлся организованный 17 февраля 1942 года добровольческий Русский вспомогательный батальон при частях СС, позднее развернутый в полк «Варяг». Никто из его 600 военнослужащих под командованием капитана (впоследствии гауптштурмфюрера СС и полковника) М. А. Семенова преследованию со стороны немцев не подвергался. Естественно, среди военной эмиграции в Югославии могли быть и офицеры, не служившие в указанных частях, однако правдивость информации об аресте Никонова, Загуменкова и Трифонова вызывает большие сомнения. Никаких свидетельств раскрытия и ликвидации немцами подпольной организации из русских эмигрантов, тем более связанных с британской разведкой, автору обнаружить не удалось.

Тем временем Таврин, по его словам, вернулся из Белграда в Вену, где сумел разоблачить еще одну подпольную эмигрантскую организацию, в которую, в частности, входили преподаватель Венского университета Н. А. Поляков, корреспондент газет «Новое слово» и «Молодая Россия» Я. Мильский и бывший генерал-майор Бурков. Относительно достоверности данной информации стоит отметить, что в числе генералов Российской императорской армии в период с 1913 по 1917 год человека по фамилии Бурков автору обнаружить не удалось[109]109
  Любопытно, что в художественной литературе такой генерал существовал: эта вымышленная личность владела домом, в котором разворачивалось действие повести Алексея Ремизова «Крестовые сестры» (1910).


[Закрыть]. По утверждению Таврина, для зашифровки операции он был арестован и помещен в тюрьму вместе с перечисленными заговорщиками, где сумел вновь войти к ним в доверие и выявить ряд связей арестованных на воле. Он даже утверждал, что немного позднее получил разрешение лично допрашивать подследственных и вскрыл их ранее неизвестные связи в Италии, Чехии и Германии. Якобы это помогло установить и руководящий центр заговора, и разветвленную инфраструктуру подпольной организации. Честно говоря, автору трудно представить себе Таврина в роли наставника гестаповских следователей, обучающего их правильным методам работы.

Несостоявшийся террорист признал, что выехал в Берлин к Тумановой и познакомился там с активно участвовавшими в подпольной деятельности бывшими генералами российской армии Симоновым, Горбачом и Саньковым. Автор не обнаружил и этих фамилий в списке генералов императорской армии. Правда, в другом месте протокола Таврин сообщает, что Горбач был сыном промышленника, а Саньков – юристом. По добытой от Симонова информации немцы сумели перехватить несколько отправок оружия партизанам Тито, якобы направлявшимся по итальянским каналам. Следует отметить, что в Великобритании подобным снабжением ведала единственная из спецслужб – Исполнительный орган специальных операций (СОЕ) министерства экономической войны. Открытые в настоящее время и прекрасно систематизированные архивы этой организации не содержат никакой похожей информации.

В протоколе допроса Таврина имеется еще ряд совершенно фантастических утверждений, приписываемых берлинским эмигрантам. Они якобы утверждали, что в их фактическом распоряжении имеются 60 дивизий вермахта, расквартированных в тыловых районах, что их стремление уничтожить нацистский режим поддерживают едва ли не все ведущие промышленники и финансисты Германии, что в целях саботажа фирма «Опель» укрыла от учета 16 тысяч произведенных ею автомобилей (1/5 общего производства автомобилей всех типов и марок в Германии в 1943 году), что фирма «БМВ» спрятала от учета 41 тысячу выпущенных двигателей, что аналогичные процессы происходили и в корпорациях Круппа и Сименса. Все это ни в малейшей степени не соответствует действительности. Однако еще фантастичнее звучит утверждение о том, что эмигрантские подпольные группы поддерживали связь с англичанами через бежавшего тремя годами ранее в Великобританию Рудольфа Гесса.

Далее в протоколах появляется фигура 60-летнего генерала Российской императорской армии Соболевского. Простейший расчет показывает, что в 1917 году ему должно было быть 34 года, а дореволюционные правила прохождения воинской службы напрочь исключали возможность дослужиться до генеральских погон в столь молодом возрасте. Добавим, что единственным установленным автором генералом-эмигрантом с такой фамилией был генерал-майор Михаил Яковлевич Соболевский, умерший в Данциге в 1930 году. Согласно показаниям Таврина, мифический генерал рассказал ему об итальянских подпольных группах, о месте содержания под стражей Муссолини (при этом источником информации упорно называлась ставка Бадольо, не имевшего тогда никакой ставки), о своей работе на британскую разведку, а также позволил заснять себя на пленку за ключом во время сеанса радиосвязи.

Все это нагромождение фантазий и несуразиц попало в протоколы допросов Шило-Таврина в июле 1946 года. Трудно понять, почему подследственный внезапно решил раскрыть отнюдь не обеляющие его в глазах советской юстиции факты, тем более, что они, как было показано, весьма далеки от реальности. По ряду лексических, семантических и иных признаков текста со значительной степенью вероятности можно предположить, что автором всего этого являлся отнюдь не сам Таврин, а органы следствия. Причина такого явления неизвестна, однако ключом к разгадке может служить справка Оперсектора НКВД Советской военной администрации Берлина от 22 мая 1945 года, в которой говорилось:

«По показаниям арестованного немецкого агента-террориста Таврина Петра Ивановича, в Берлине проживали: 1. Туманова Евгения Петровна, 37 лет… 2. Грекова Наталья Николаевна, 32 лет… 3. Климов Евгений Павлович, 50 лет, работал главным инженером мостостроительного управления Министерства промышленности (Шпеер) … 4. Саньков Ярослав Михайлович, 40 лет, юрист… 5. Капустин, имя неизвестно, отчество – Владимирович, профессор медицины, 55 лет… 6. Пенпура, 45 лет…»[110]110
  Цит. по: Макаров В, Тюрин А. Лучшие спецоперации СМЕРШа: война в эфире. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 263–264.


[Закрыть]

Информация о результатах розыска отсутствует, а авторы книги, в которой процитированная справка приводится, указали, что работникам Оперсектора не удалось отыскать какие-либо дополнительные документы по этому делу.

Здесь примечательно то, что этот документ появился на свет более чем за год до июльского 1946 года протокола допроса Шило-Таврина. Непосвященным в технологии работы спецслужб объяснить такой феномен невозможно, но в действительности все объясняется довольно просто. Все это очень похоже на мероприятие по легендированию добытой оперативным путем информации о перечисленных лицах, что традиционно чаще всего делалось путем включения в протоколы допроса мало-мальски подходящих для этого подследственных или свидетелей. Такой метод давно и хорошо известен, и лишь это объясняет, почему впоследствии Шило-Таврин отказался от всех вышеперечисленных показаний, а чекисты не стали настаивать на них (очевидно, не усматривали в этом оперативной необходимости) и, если судить по известному нам заключению ГВП РФ, не включили столь сенсационные сведения в обвинительное заключение. Дополнительно отметим весьма интересную особенность документа, косвенно подтверждающую «надиктованность» следователем показаний Таврина. Как мы помним, он якобы представился Никонову инженером-консультантом несуществующего министерства промышленности. Составлявшие процитированную справку работники Оперативного сектора допустили точно такую же ошибку. В рейхе возглавлявшееся Шпеером министерство боеприпасов и военной промышленности всегда именовалось в обиходе министерством боеприпасов. Совпадение двух ошибок (в протоколе и в справке) убедительно свидетельствует об их едином источнике, притом пользующемся лексикой советской разведки или контрразведки.