Читать книгу "Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева. Роман-исследование"

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

* * *

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

* * *

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

* * *

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.

Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

* * *

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них пока есть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

* * *

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо пожал внуку руку.

– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.

Внук этого не почувствовал:

– Ты кино обещал!

– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.

* * *

Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.

Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.

– Сначала новости, – сказал Брежнев.

На экране появилась подборка международных новостей, напоминая о секретности угловой пометкой «Для служебного пользования».

С огромного аэродрома стартовала ракета. Невидимый диктор взволнованно произнес:

– Соединенные Штаты Америки произвели испытание новой баллистической ракеты. Как утверждает Пентагон, испытания прошли успешно и данная ракета способна долететь до территории СССР.

Практически перекрикивая толпу людей, шедших по залитой палящим солнцем улице, голос за кадром возвещал:

– В Израиле прошли массовые протесты против визита министра иностранных дел Австрии, бывшего нацистского генерала Курта Вальдхайма.

На плакатах, которые они несли, Андрей с удивлением обнаружил под голубыми звездами надписи с нецензурными ругательствами на русском языке.

– Канцлер Германии Вилли Брандт во время визита в Польскую Народную Республику возложил венки к памятнику жертвам Варшавского гетто, а потом неожиданно встал на колени, тем самым признав вину Германии в злодеяниях фашистов, – почти в религиозном экстазе проговорил диктор. – «Я ощутил, что просто склонить голову будет недостаточно», – в бессильной ярости цитирует признание «канцлера покаяния» The New York Times.

Леонид Ильич не отрываясь смотрел на стоящего на коленях высокого и худого Брандта. Вернее, Герберта Фрама, как его называли, стараясь уязвить, оппоненты, недовольные курсом на «восточную политику», предполагавшую сближение с ГДР и СССР.

В досье на первого канцлера, лидера Социал-демократической партии Германии, которое Андропов предоставил Брежневу, говорилось, что «Вилли Брандт» – псевдоним отчаянного журналиста, воспитывавшегося без отца и скитавшегося благодаря нерадивой мамаше по приемным семьям. Столь суровая закалка помогла ему избежать вступления в гитлерюгенд, писать репортажи о Гражданской войне в Испании, лишиться паспорта Третьего рейха, побывать в плену у соотечественников и ни разу не поднять руку, прославляя нелюдя.

«Вот это настоящий железный канцлер», – прошептал Брежнев.

Генсек очнулся от мыслей о Брандте, чье широкое лицо крупным планом застыло на экране, когда почувствовал, что внук настойчиво дергает его за рукав.

– Дед, давай смотреть кино… Дед! Ты обещал кино! – Голос внука слышался, как сквозь пелену.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брежнев двинулся к телефону и, не дожидаясь чеканного приветствия разучившегося спать помощника, коротко произнес:

– Алло. Найди мне Андропова.

Брежнев снова посмотрел на изображение Брандта.

– Деда!.. – обиженно напомнил о себе Андрей.

Леонид Ильич рассеянно подал знак адъютанту-киномеханику. По экрану заскользили титры, среди которых выделялось имя «Шон Коннери». – Бонд? – подпрыгнул в кресле Андрей. – Джеймс Бонд, деда?!

Голос за кадром горделиво и таинственно возвестил:

– «Шаровая молния»!

Мальчик зачарованно застыл, вмиг позабыв про мандарины. Домработница, пользуясь случаем, ловко убрала лишнюю посуду со стола.

* * *

Брежнев и приехавший пять минут назад Андропов шли по дорожке, петлявшей между кедровыми и горными соснами.

– Брандт – вот кто нам нужен! – Генсек наклонил пушистую ветвь, и та ответила водопадом снега.

Андропов с улыбкой кивнул, отряхивая рукав.

– С ним мне и нужен контакт! Личный контакт! – горячо говорил Брежнев. – Секретный! Настолько секретный, чтобы ни одна душа о нем не знала. Только он и я… Иначе ничего не дадут сделать. Ни американцы, ни наши. – Он брезгливо поморщился, представив Суслова и компанию. – Замурыжат.

– Леонид Ильич! – запротестовал с тревогой и даже со страхом Юрий Владимирович. – Это невозможно. Без официального решения Политбюро невозможно.

– Значит, мы должны устроить без Политбюро, – в раздражении бросил Брежнев.

Андропов изумленно уставился на него:

– Без решения Политбюро даже попытка установления контакта с лидером враждебного государства будет трактоваться как преступление. Леонид Ильич. Понимаете.

– Этот парень, Брандт, – невозмутимо возразил генсек, – он что, не рискует? Очень даже рискует! Такой нам и нужен. Слушай сюда. Найди в КГБ человека, который сможет организовать мне выход на этого Вилли. Лично!

Андропов покачал головой, очевидно смирившись:

– Нельзя. Через КГБ – нельзя. Рано или поздно найдется предатель, и о том, что вы за спиной у Политбюро ищите контакт с лидером вражеского государства, обязательно узнают в ЦРУ, в БНД[3]3
  Федеральная разведывательная служба Германии.


[Закрыть], но самое главное, – он понизил голос, – об этом узнает Суслов. Леонид Ильич, – в голосе Юрия Владимировича звучала тревога, – идея нереализуемая и опасная.

– Юра, – пожал плечами Брежнев, – только такая и сработает.

Он на мгновение задумался и приказал:

– Найди человека не из КГБ…

* * *

Ночь накрыла сквер чернотой, как заботливые матери укутывают детей одеялом, прежде чем погасить желтый свет в окнах многоэтажек, мимо которых брел, пусто глядя перед собой, захмелевший Варданов. Тридцать сребреников, данные Иудой-Никитой, волшебным образом преобразились вслед за гвоздиками в ресторанные дары солнечной Грузии.

У скамейки, мимо которой шел Вячеслав, стояла пьяная компания – четверо парней в шапках-ушанках, темных спортивных костюмах и коротких драповых куртках. Они окружили потасканного вида девушку в каракулевой шубке и повязанном на голову сером пуховом платке. Флиртуя и хихикая, она дула на озябшие ладони. До Варданова долетело сально произнесенное имя – «Нюра».