Текст книги "Спартаковские исповеди. Отцы-основатели; из мастеров – в тренеры. От Старостиных до Аленичева"

Олег Романцев
«На Ваганьково прошу у Старостина прощения. Ведь можно было сделать еще лучше»

К этому разговору я шел много, много лет. Безумно к нему стремился, и уже начал было думать, что не дойду никогда.

Но однажды, в 2012 году, Романцев пришел в редакцию «Спорт-Экспресса», и, когда он курил на лестнице, я отозвал его в сторону.

Оказалось, что первая книга «Спартаковских исповедей», которую я передал через его друзей, дошла по назначению. А главное, вызвала у Олега Ивановича положительную реакцию.

Поэтому он, в отличие от предыдущей моей попытки, и согласился поговорить – невзирая на все легко предсказуемые эмоции после выхода в свет первой книги «Как убивали ”Спартак“». Спрашивать о них я уж точно не рискнул бы – зачем старое бередить? Знаю от близких к нему людей, что он все читал, – а значит, его согласие поговорить не нуждалось в дополнительных разъяснениях.

А потом был очередной турнир ветеранов «Негаснущие звезды» – и мы с только что отыгравшим Романцевым после матча сели в его джип. И капитан «Спартака», великий тренер, одетый в красную футболку с белой полосой, вспоминал о многом. А о чем не хотел – не вспоминал. Уж кто-кто, а девятикратный чемпион страны (однажды – Союза и восемь раз – России) имеет право говорить ровно то, что посчитает нужным. И каждая его фраза так или иначе станет частью футбольной истории.

Эту трехчасовую беседу я позволил себе расширить цитатами Романцева из наших с ним разговоров почти тридцатилетней давности. Сам тренер не раз за время разговора подчеркивал, что многих деталей уже не помнит. Но столько интересного обнаружилось в тех интервью, что не освежить их в памяти читателей со стажем и не познакомить с ними молодых спартаковских болельщиков было бы нечестно. И, на мой взгляд, обеднило бы эту главу. Теперь же вы сможете увидеть сразу двух Романцевых – того, которому было сорок с небольшим, находившегося на пике тренерской карьеры, и того, который ее уже закончил.

Мне страшно жаль, что Олег Иванович больше не тренирует. И не случайно весной 2012-го, после 0:3 от «Анжи», я написал в «Спорт-Экспрессе»: «”Спартаку“ нужен Романцев». Ведь каждый сюжет нуждается в закольцовке.

Но этого, увы, не случится уже никогда.

Той весной на другом матче мне посчастливилось сидеть в ложе прессы «Лужников» рядом с Романцевым и его старым товарищем, тогда – пресс-атташе «Спартака» и автором названия газеты «Спорт-Экспресс», Леонидом Трахтенбергом. И слушать в течение девяноста минут романцевские ремарки к происходившим на поле событиям.

И вот что скажу вам, друзья: это потрясающая школа. Каждая фраза (а Романцев ими направо-налево не разбрасывался) вскрывала суть вещей так, что и представить себе было нельзя. Крохотные детали, мне, журналисту, незаметные, подвергались такому мгновенному «микроскопному» анализу, что хотелось слушать еще и еще. Чувствовалась свежесть восприятия, вернувшаяся к тренеру энергетика – и было непонятно, отчего этого не хотят видеть другие. Те, кто заказывает музыку.

Честно скажу: некоторое время даже не мог вспомнить, что это был за матч, лишь потом напрягся и сообразил – победа над «Кубанью» 2:0. А все потому, что саму игру полностью затмил комментарий самого титулованного тренера в истории клуба. Тренера, который за годы без активной практики ни капли не утратил футбольного чутья. И оттого вдвойне больно, что он не работает. Почему – поймете, прочитав этот монолог.

Тут в тему – некогда популярный анекдот о Романцеве, сам факт которого говорит о степени популярности этого тренера в девяностых.

Олег Иванович попадает в рай. Господь Бог говорит ему:

– Олег, я тебя очень уважаю, мой сын, но меня мучает один вопрос. Ответь, пожалуйста, почему после матча 1999-го Россия – Украина ты не ушел в отставку?

– Прости, Господи, – отвечает Романцев, – но я думал, что после этого матча в отставку уйдешь ты…

Сам Романцев может вслух в этом не признаваться – но для себя, мне кажется, внутренне многое пересмотрел. Когда-то его упрекали в том, что он мало внимания уделяет великим спартаковским ветеранам. Но вот в июле 2013-го отмечался восемьдесят первый день рождения Анатолия Исаева, а одновременно – выход посвященной олимпийскому чемпиону Мельбурна‑56 книги Бориса Духона и Георгия Морозова «Равный среди первых». И мало кто ожидал увидеть среди пришедших Романцева.

А он – пришел. И произнес очень трогательные и искренние слова. Исаев же, отвечая, упомянул, что именно при Романцеве в его бытность президентом «Спартака» хотя бы некоторые ветераны команды стали получать от клуба пенсию. Они обнялись, а вскоре Романцев, по обыкновению, исчез – с виртуозной незаметностью. При всей своей популярности он никогда не любил находиться в центре внимания – а что, собственно, изменилось?

Изменилось то, что на него теперь ничто не давит. И есть полное ощущение, что Олег Иванович по сей день испытывает от этой психологической разрядки колоссальное, нечеловеческое облегчение. Поэтому и не бросается обратно в этот адский омут. Как подумает об этом каждодневном, непрекращающемся стрессе – нет уж, ребята, обойдетесь как-нибудь без меня. А я лучше порыбачу, проведу время наедине с природой. Которая на самом деле намного лучше и чище человеческой породы. И ее донельзя наэлектризованного, бьющего наповал своей нагрузкой существования.

В пятьдесят один год, поняв все это, Романцев ушел в сторону. Почти никто причин такого шага не понял. Но стоит побеседовать с этим ни на кого не похожим человеком – и многое в его решениях становится ясно. Хотя до конца познать Олега Ивановича с его даже не двойными, а тройными глубинами он и сам, подозреваю, не в состоянии…

* * *

– «Спартак» для меня начался с книги Михаила Ромма «Я болею за ”Спартак“». Откуда она у нас дома взялась – не знаю. Отец интересовался футболом, но яростным болельщиком не был, меня в спартаковскую веру не посвящал. Когда взял в руки эту книгу, мне было лет двенадцать, и я даже не знал, что футбол может быть профессией. Понял это, только прочитав ее. А впечатление произвело то, как автором был подан материал, как описана каждая мелочь – будто ты сам был на поле, в той же игре с этими басками в тридцатых… Поэтому даже мне, нефутбольному, не очень образованному с этой точки зрения ребенку, «Я болею за ”Спартак“» запала на всю жизнь.

Скорее всего, именно в то время я отдал свое сердце «Спартаку» навсегда. Но не стану кривить душой – никакой мечты оказаться в такой команде в то время не было, тем более что в футбол играл от случая к случаю. Но после прочтения этой книги начал следить за «Спартаком», болеть за него, желать ему добра. Хотя в Красноярске, где я жил, телевидения почти не было, а по радио очень редко передавали какие-то репортажи, в основном об играх сборной СССР. Да и «Спартак»-то первый раз своими глазами толком увидел, уже когда в Москву переехал. А телевизор… В Красноярске шли только местные программы. В семь вечера – новости, в семь тридцать – фильм. И все.

В детстве меня из-за работы отца здорово побросало по стране – жил на Кольском полуострове, в Горном Алтае, в Киргизии, и лишь затем уже на более или менее долгое время семья перебралась в Красноярск. Мое представление о футболе тогда было очень абстрактным. Когда пошел в первый класс в киргизскую школу, у меня появился первый в жизни футбольный мяч – откуда, ума не приложу. Мы с братом били друг другу по воротам, которые представляли собой по два дерева с той и другой стороны. Тогда я думал, что это и есть футбол. Знал о нем одно – кто больше забьет голов, тот и выиграет. И очень долго мое представление об игре этим и ограничивалось. Какое там рисование таблиц, наблюдение за чемпионатом?! Я и настоящих-то футболистов увидел только тогда, когда сам начал играть в команде мастеров.

Когда мне было лет двенадцать, отец ушел из семьи. Мать вообще категорически возражала против моего футбола. Даже закрывала меня в квартире на втором этаже, где мы жили! Помню, удалось протянуть вниз с балкона волосяную веревку, однажды содрал обе ладони, слезая по ней, на секунду отпустив и опять схватившись… А почему мама возражала? Все очень просто. У нас с братом была одна пара кедов на двоих. И мы брали в школу по одному кеду – чтобы показать, что это якобы сменная обувь. А потом по очереди шли в них играть в футбол. Их нам покупали на три года, а они, бывало, рвались после первой же тренировки. Поэтому мама и была категорически против, запирая нас дома. Это уже в Красноярске я в детской команде играл. Мне тогда было лет десять, вроде третий класс…

К переездам с какого-то времени привык. Мать меня только в первый класс отвела, а потом при всех переездах я сам брал у нее документы и относил в школу. Родители вообще за всю мою школьную жизнь ни разу там не были. Ни разу! Но тут, конечно, надо учитывать, что с отцом после их расставания с мамой мы отношений не поддерживали. Они расстались плохо, и мать была решительно против встреч.

В детстве ребята вешают на стены комнаты футбольные постеры. У меня этой возможности не было. Я бы тоже вешал, но журналов таких в детстве не видел. Они появились уже попозже, когда сам играл. Только однажды, лет в пятнадцать-шестнадцать, оказался в гостях у своего детского тренера Юрия Уриновича. У него был старый журнал с фотографиями лучших футболистов мира – он в Москве его достал. Там были снимки Йохана Кройфа, Бобби Чарльтона. Попросил у него эти фотографии и наклеил себе на стену. Ну, разумеется, фамилии великих игроков – Стрельцова, Воронина, Нетто, Яшина – я слышал. Только ни разу их не видел.

Но когда оказываешься в «Спартаке» и начинаешь общаться с таким человеком, как Николай Петрович Старостин, – узнаешь все. Как воевал Жмельков. Как после войны голодали, а некоторые игроки в Великую Отечественную даже были в блокадном Ленинграде с детьми – и выжили. Как ездили на матчи на электричках. Как праздновали победы. Благодаря ему мы знали имена жен и детей некоторых знаменитых футболистов. Это и есть клубный патриотизм! Старостин говорил: «Всего, что было вчера, не назову, а вот было что пятьдесят лет назад – как перед глазами». Это, если говорить в шутку, – нормальное, старческое. У меня сейчас то же самое…

Между прочим, про годы. Как-то не задавался вопросом, правильно ли вести отсчет истории «Спартака» с 1922-го, притом что Николай Петрович вел этот отсчет с 1935-го. Для меня особой разницы нет. Мне не очень важно, когда «Спартак» появился, главное – что он по-явился. Читал книги, про «Промкооперацию» и так далее. Но у меня такие же сложности были с уроками истории в школе. Не все ли равно, какая дата? Да, конечно, это важно знать, но я с цифрами никогда не дружил. Для меня важнее сам факт события, а еще важнее – его суть. В том же учебнике истории прочитал, вообразил, как это было, – и это потрясло. А в четырнадцатом веке или в пятнадцатом – так ли важно?

* * *

В Красноярске мне жилось нормально, был обычным местечковым пацаном. Друзья-товарищи, плюс в очень раннем возрасте стал капитаном «Автомобилиста». Цель была одна – с родной командой в первую лигу выйти. А о профессиональном спорте, который в то время таковым и не назывался, даже мыслей не возникало. Учился в институте. Думал, отучусь, сразу закончу играть и пойду работать по своей линии. Преподавать физкультуру в институте – а что еще? Для меня образование было очень важным, просто был уверен, что не буду играть!

Только когда мы на турниры спартаковских команд в Москву стали ездить, узнал, что наша команда относится к обществу «Спартак». Тогда и услышал, что «Автомобилист» и «Спартак» – из одной системы профсоюзов. Словом, никакой любви к красно-белым в Красноярске не культивировали. Но однажды, в 1976 году, «Спартак» приехал туда играть товарищеский матч, который проходил на Центральном стадионе. И помню, как после него Иван Алексеевич Варламов, который первым обратил на меня внимание спартаковских тренеров, пригласил – точнее, вызвал – меня в гостиницу на разговор.

И вот там меня немножко удивил Анатолий Федорович Крутиков, тогдашний главный тренер «Спартака». Варламов нас познакомил, добавил: мол, мы хотим, чтобы ты перешел в «Спартак», нам нужны молодые кадры, пиши заявление. Тут Крутиков Варламову и говорит:

– А не слишком много мы берем из второй лиги?

Как это услышал, раз – ручку и бросил.

– Нет-нет, ладно, ты пиши! – спохватился Крутиков.

Я написал. Но не пропустил мимо ушей. Запомнилась мне эта его фраза. Как пропустить, если тебе фактически в лицо говорят: может, на хрен мы его берем? А ведь я уже в двадцать лет капитаном «Автомобилиста» был.

В Красноярске начинал в нападении, а когда в «Спартак» приехал – уже в защите играл. Здоровье не позволяло столько бегать. В атаке нужно девяносто минут не останавливаясь открываться, иначе ребята тебя не поймут. А в обороне можно было иногда паузы брать, когда своя атака идет.

В другие клубы тоже приглашали. И телеграммы остались – например, из «Днепра», когда там работал Валерий Васильевич Лобановский. Было приглашение из «Торпедо», телеграмма от начальника команды Юрия Золотова тоже лежит – самая-самая первая, когда мне всего семнадцать было и я только начинал играть. Главный тренер алма-атинского «Кайрата» Сегизбаев у нас даже несколько дней жил, уговаривал меня – но это не прошло. А предложение Варламова я все-таки принял. Из уважения к нему и к «Спартаку», наверное.

У Лобановского я со своим здоровьем мог бы вообще не заиграть. Там же совсем другая система подготовки была, и с ней моя печень сразу «полетела» бы. А она и так на последнем издыхании все время была. Это врожденное. Точно не помню, но, наверное, я тогда уже думал, что здоровье мне не позволит играть на высоком уровне.

Просто мне катастрофически – в хорошем смысле – повезло с людьми, которые меня окружали. Возьмем Константина Ивановича Бескова. Да, он жесткий. Кровища хлещет, синяк огромный, ногу подвернул? Забинтуют – и на поле! Однажды в Аргентине, как позже оказалось, у меня перелом случился.

– Очень болит…

Бесков едва взглянул:

– Перебинтуй – и на второй тайм!

Но вот как только печень хоть чуть-чуть начинала прихватывать… Он меня с поля гнал, я ему:

– Ничего, Константин Иваныч, сейчас, постою минутку.

– Нет-нет, завтра на тренировку выйдешь, а сейчас – пройдись, подыши.

Думаю, он меня спас. Иначе посадил бы печень – и все. Потому что один раз при этой болезни перебрал с нагрузками – потом месяц надо «откапываться».

Так вот, приезжаю в «Спартак». Крутиков… Думаю, что он и не особо хотел на своем тренерстве настаивать. Команда выходила на поле – так он мог опоздать, сидеть чай пить. Человек он хороший, это очевидно, но сильного стремления быть тренером, на мой взгляд, у него не было. Подчеркиваю, это мое личное мнение. Потом, конечно, не раз встречались, здоровались, спрашивали, как дела. Никаких обид друг на друга у нас с Анатолием Федоровичем не осталось.

В первом же моем матче за «Спартак», против «Зенита», мог сравнять счет. Мы проигрывали 1:2, меня выпустили на замену, и за одиннадцать минут до конца я ударил с угла площади ворот. Вроде нормально, в дальний угол. Но вратарь, что называется, потащил. А если б забил – думаю, моя карьера повернулась бы. И… не в лучшую сторону.

Потому что, во‑первых, «Спартак» остался бы в высшей лиге. А во‑вторых, я не уехал бы назад в Красноярск. После той игры мало того, что чувствовал себя виноватым, так и в команде обстановка была гнетущей. Стояли на вылет, более того – чувствовалось, что команда смирилась с неизбежностью этого вылета. Как Андрей Петрович Старостин говорил, «нечем жарить». Вот и я уловил, что команде нечем жарить, и был уверен, что она вылетит. Каким-то внутренним обостренным ощущением уловил. Притом что был в команде совсем недолго – может, всего неделю.

И самое главное, в том матче впервые в жизни не попал в основной состав, меня даже не посмотрели… Когда пришел в раздевалку, то уже понял, что не останусь в команде, тогда и не сдружился ни с кем. С кем можно за неделю сдружиться? Они же, спартаковцы, для меня все полубоги были. И принял решение сразу. После игры попросил Сашку Кокорева и Витю Папаева, чтобы вернули бутсы, которые мне выдали. Рванул на вокзал – и, зная, что в аэропорту меня могут перехватить, трое суток до Красноярска ехал на поезде. Уверен был, что уже никогда не вернусь. Думал, одного раза хватит.

Говорили, что Ловчев мне что-то высказывал… нехорошими словами и из-за этого я уехал. Это неправильная версия. Может быть, как капитан команды, он где-то мне и крикнул, повысил голос во время игры. Почему нет? Это нормально! Но не было никакого оскорбления. Просто придумали как вариант, и Серафимыч вроде не обижается. Ну не скажешь же, что Романцев уехал из-за того, что не забил, из-за того, что в команде обстановка плохая… Это долго рассказывать. А так все просто и понятно: Ловчев крикнул – Романцев уехал.

Евгений Серафимович из крайности в крайность бросается. Обо мне сказал: «Спартаковский памятник». Конечно, любому лестно, когда такие вещи о нем говорят. Но какой там памятник… Мне до памятника как до Китая. А настоящий, официальный памятник – это, естественно, Дед, Николай Петрович!

Будь в 1976-м в «Спартаке» Старостин, вылета в первую лигу однозначно не случилось бы. Он бы психологически повлиял. Мы не чувствовали бы себя обреченными. Когда команда стоит крепко, а из нее убирается стержень, то она ломается. Обрушивается, как здание, у которого убрали фундамент. От ветра, от старости. Без основы – развалится. Оно и развалилось…

* * *

То, как я возвращался в «Спартак» в 1977-м, – никакая не легенда, а чистая правда. Это произошло с подачи Ивана Варламова, хорошего человека, который в то время работал помощником у Бескова. Они отправили телеграмму, что я должен лететь то ли в Сочи, то ли в Геленджик – точно не помню – на сборы сборной РСФСР. А тогда пропускать эти игры и даже сборы нельзя было, так как сразу же, автоматом, прописывали дисквалификацию на пять игр.

Прилетаю в Москву, встречает меня Варламов. Селит у себя дома, пока эта так называемая «сборная РСФСР» (а на самом деле – «Спартак») играет на выезде. Потом они приезжают, и меня везут на базу. Константин Иванович говорит:

– Ну чего ты боишься, сибиряк, выходи на поле!

– Нет-нет, я, если можно, потренируюсь там, за воротами, на секторе.

Смотрю – а там у легкоатлетического сектора уже ворота маленькие поставили и народ какой-то собрался. Оказывается, это тоже была хитрость Бескова. Он вел тренировку – и незаметно на меня смотрел. А я в «дыр-дыр» тогда играл – супер. После тренировки он подозвал меня:

– Ты уже сейчас можешь в составе играть и будешь лучше многих.

Едва я это услышал, тут же ответил:

– Давайте заявление напишу.

Почему? Да потому что отношение тренера – суперважно. Когда один при всех бросает, что ты, может быть, зря поедешь, – это одно. А когда говорит, что ты лучший – пусть это даже было не так, о чем и я знал, и он, – совсем другое. Неправда, а приятно! И конечно, с таким тренером хочется работать сразу.

Тогда же и с Николаем Петровичем познакомился. Написал заявление, и чуть ли не в тот же день Константин Иванович привел меня в клуб.

– Сибиряка привез! – сообщил он.

– Слышал про тебя, – протянул мне руку Николай Петрович. И, оглядев, добавил: – Здоровый!

Тоже приятно было, и еще как. Такой человек – и слышал про меня, про деревенского… Сидит человек-легенда, полубог для меня – и разговаривает на равных. Неизгладимое впечатление он на меня произвел, как бы банально это ни звучало. На всю жизнь.

Сейчас, когда прихожу к Николаю Петровичу на Ваганьково и мысленно говорю с ним, в основном благодарю и извиняюсь. За то, что все-таки можно было сделать еще лучше… Можно, можно. Я себя не то что не идеализирую, а прекрасно понимаю: ошибок-то тоже много было допущено. Каких именно – это уже мои проблемы, что я считаю ошибкой, а что нет. Но много их было.

Да, как рассказывал Анатолий Константинович Исаев, при мне спартаковским ветеранам стали платить пенсию в двести долларов, и это в девяностых годах было немало. Кто не помнит своего прошлого – у того нет будущего. Но нам тоже пришлось нелегко. Понимаю, что такие деньги – мизер, и эти люди заслуживали в сотни раз большего. Но, к сожалению, возможностей выделять бóльшие суммы тогда не было. Платили ограниченно, наиболее заслуженным людям, всем не могли. Сначала пяти, потом еще пяти… Долго думали с Николаем Петровичем, выбирали. В зависимости от того, какой вклад человек внес в становление «Спартака». Но, повторяю, была бы возможность – платили бы всем. Думаю, есть обиженные люди и, наверное, незаслуженно нами обиженные. Извиняюсь перед ними.

У Старостина не было слабых слов – все сильные! Вспоминаю, например, вот что. Уже когда я в «Спартаке» тренером работать стал, он меня подзывает:

– Олег, ты читал статью в «Гудке»?

– Нет, а что такое?

– Да вот, приличную гадость пишут: «”Спартак“ – позор нашего футбола»…

Причем известный журналист писал, царствие небесное. Говорю:

– О, Николай Петрович, а я думал – как установку давать, когда десять матчей не проигрываем? А сейчас прочитаю футболистам эту статью и уйду.

– Вот для этого я ее тебе и показал, – отвечает.

То есть там мозги такие были!

Легенды ходили, с какой скоростью Старостин считал. Финансовое образование! Когда уже началось время всех этих компьютеров, калькуляторов, счетных машинок, однажды в клуб к Николаю Петровичу приехала японская делегация. Они знали, что это – наш патриарх, наше всё. И, конечно, захотели посмотреть, в какой обстановке он трудится. А у него лежали старые счеты. Японцы, естественно, спрашивают:

– Что это?!

Старостину было девяносто лет, но он сразу же нашелся:

– А это – русский компьютер!

Николай Петрович считал на этих счетах быстрее, чем другие на калькуляторе кнопки нажимают!

Думаю, есть правда в версии, что благодаря коммерческой жилке Деда «Спартак» выжил, когда в последние годы Советского Союза и первые – России клубам стало нужно самим зарабатывать себе на жизнь. Наверное, так и было. Только не думаю, что «Спартак» был самым благополучным клубом. Футболисты у нас, по меркам высшей лиги, получали довольно маленькую зарплату. Просто создать такой коллектив, какой создал Старостин, могут единицы. Там не смотрели, кто сколько получает. Не обращали внимания – в «Торпедо» больше зарплата, чем у нас, или в ЦСКА. Переходя в команду, игроки знали, что идут туда не за деньги, а за майку, за славу «Спартака».

Нет, мне никогда не хотелось, чтобы футболисты, которые все выигрывают, оставались нищими. И, естественно, мы со своей стороны все делали, чтобы ребята больше зарабатывали. Но именно зарабатывали, а не получали! Я и сейчас сторонник такого подхода. Не склонен обвинять игроков, что они испортились по сравнению с прежними временами. Не футболисты стали другими – мир стал другим! И их величества доллар, евро, рубль оказались во главе угла. Может, в чем-то это и неплохо, но не до такой же степени! Повторяю, не получать люди должны – и не только те, кто играет в футбол, – а за-ра-ба-ты-вать! И если зарабатывают – то хоть миллионы, не жалко.

В «Спартаке» у меня была зарплата двести рублей, плюс еще десять за мастера спорта. Побольше, конечно, чем в «Автомобилисте» – сколько было там, точно не помню, – но ненамного. Да я бы в ту команду, которую создали Старостин и Бесков, пешком, с котомкой, бесплатно бы пришел и играл! И так был предан «Спартаку» до последнего дня своей игровой карьеры, и все об этом знали, что меня не приглашали в другие команды. Никогда и никуда.

Крутиков якобы говорил, будто я переходил в «Спартак» потому, что мне там квартиру давали, а поскольку не дали – уехал… Да тогда не было никаких мыслей о квартирах! Хидиятуллин, капитан команды Прохоров жили на базе, и никто даже близко о квартире не думал. Так что это даже смешно.

Квартиру получил позже, и было это так. Когда у нас с Бесковым в 1977-м состоялся первый разговор, я играть согласился, но сказал:

– Константин Иванович, отыграю столько матчей, сколько нужно вам и команде, но потом уеду в Красноярск.

Он кивнул:

– Да-да, как скажешь. Ты играй, тренируйся.

А потом, когда нескольким ведущим игрокам – Дасаеву, Ярцеву и другим – квартир пять одновременно сделали, Бесков опять вызывает и говорит:

– Не спеши. Ты квартиру возьми, а как уедешь в Красноярск, так сдашь ее! Вот будет у тебя отпуск, поедешь к жене, посоветуешься с ней. Может, она и согласится. Во всяком случае, мы на тебя квартиру оформили.

Ну а что, не выбрасывать же ордер! Взял, поехал в Красноярск, мыслей даже не было в Москву насовсем переезжать. Но в «Спартак», играть за который было счастьем и удовольствием, вернуться хотелось. И жена говорит:

– Дурак, поехали в Москву!..

Приехали, рассказал Константину Ивановичу, и он отвечает:

– Ну вот видишь – всё решили, а ты дергался!

Его хитрость – в хорошем смысле слова – мне на пользу пошла. Если же точнее, то большой ум и педагогические знания. Он понимал, что давить на меня нельзя. А так вышло, что жена повлияла на мой окончательный переезд в Москву, хотя, скорее всего, я бы и сам в конце концов на него решился годика через два-три. Очень уж мне нравилось быть в команде.

Бескову удалось за один сезон добиться громадных изменений по сравнению с 1976 годом, главным образом за счет манеры тренировок – они были очень интересные. На них хотелось идти. Да, знали, что будет тяжело, но хотелось! Занятия всегда были построены на каких-то игровых упражнениях. Дима Аленичев говорил, что у Жозе Моуринью не бегал кроссы, – а разве в «Спартаке» бегал? Я вот не знаю, что такое кросс в «Спартаке». Были разве что на сборах небольшие пробежки по лесу в произвольном темпе. И даже их разбавляли гимнастикой, чехардой, еще чем-то интересным – чтобы не было монотонности.

Что же касается «максималки», которой так боялись игроки уже в те годы, когда я был тренером, то это на самом деле обычная проверка, которая выявляет, насколько человек готов к сезону. Она длится чуть более двадцати минут. Если ты ее не можешь пробежать, нужно больше тренироваться, чем остальные. А если прошел – значит, физически готов.

«Максималка» – по-настоящему тяжелая вещь. Зато информативная! Как для тренеров, так и для игроков, причем прежде всего – для игроков. Они сами чувствовали, что если после первых пяти минут поползли, значит, готовы еще очень слабо. И это стимулировало к работе.

Когда я стал тренером, всегда пытался соединить все лучшее, что было в моделях Бескова и Лобановского: изумительную технико-тактическую работу Константина Ивановича с великолепной физической подготовкой Валерия Васильевича. Иногда это получалось лучше, иногда хуже, но стремился к этому всегда.

Хотя понятно, что людям вроде Черенкова и Гаврилова, с их невероятными футбольными мозгами и техникой, но ограниченными скоростно-силовыми возможностями, это не всегда удобно. Их вряд ли заставишь делать работу, которую выполняли Беланов или Блохин с их скоростью. Блохин, кстати, был одним из оптимальных игроков для совмещения двух этих философий – и с мозгами, и со скоростью, и в пас мог сыграть, и назад отработать. А тому же Феде, к сожалению, не хватило здоровья, чтобы играть в сборной у Лобановского. Жалко, конечно…

Я тренировался и при Лобановском, и при Ахалкаци, когда они вместе в сборной работали и по очереди занятия проводили. Конечно, все смотрел, все впитывал. Тогда был игроком и не сразу все схватывал и понимал, но запоминать старался как можно больше – интересно было. Что-то из увиденного пытался использовать уже когда стал работать тренером. Конечно, в первую очередь у тренера должна быть собственная концепция, но ее можно и нужно обогащать. Так, мне очень интересно было наблюдать за тренировками Йохана Кройфа и Отто Рехагеля. Нельзя сказать, что это изменило мою концепцию, но то, что ее разнообразило, – бесспорно.

Не скажу, что московское «Динамо» в наши игровые времена было самым принципиальным соперником. Даже в большей степени – «Торпедо». Ну и киевляне, конечно. ЦСКА стал главным конкурентом уже много лет спустя. «Динамо» же столичное – нет. У нас были теплые отношения со Львом Ивановичем Яшиным, с которым меня познакомил Бесков. Лев Иванович часто ездил с нами руководителем делегации – там мы поближе и пообщались. Поведал он мне и историю о том, как его на один динамовский юбилей не хотели пускать. Но это длинный и отдельный разговор, к «Спартаку» отношения не имеющий…

* * *

Старостин рассказывал истории о том, какой была его жизнь в лагерях, но не могу об этом говорить. Это были приватные беседы, и он называл много причин, почему туда попал. То одну, то вторую, то третью. А для всех в основном одну фразу говорил: «Ни зá что ни прó что десять лет отсидел». Это надо было слышать…

Чувство юмора и у него, и у Андрея Петровича было сумасшедшее. А как он стихи команде в автобусе часами читал! Когда мы колесили то по Германии, то по Испании, то по Бразилии, я обычно садился рядом с Николаем Петровичем. Как ни обидно, внимательно слушали эти стихи немногие. Впрочем, это как раз легко объяснимо. Сначала все внимают с удовольствием. Но когда слушаешь красивые стихи, прочитанные красивым голосом, в автобусе это часто убаюкивает. И не осуждать ребят за это надо, а понимать.

Вот громкую современную музыку он не переносил. Называл ее, переиначивая название группы «Boney M» – «Бэнимэ». Что-то я в этом плане у Старостина перенял. Как-то, уже в девяностых, ехали по Германии, и футболисты завели кассету слезливую – группы «Ласковый май». И крутили долго-долго, по нескольку раз каждую песню. Я в конце концов ее взял и выбросил из автобуса, потому что всему должен быть предел. Крутят одну и ту же вещь двенадцать часов… У Николая Петровича терпение тоже иногда заканчивалось.

Не смог бы однозначно сказать, кто мне ближе по духу – Старостин или Бесков. Каждый в своем роде. Один – великолепный психолог, в общении очень приятный и мудрый. Второй – отличный тренер и довольно жесткий человек. То есть на поле я бы хотел быть с Бесковым, а в жизни – со Старостиным.

Ходили разговоры, что у Константина Ивановича начинался мандраж, когда дело доходило до решающих матчей. Мне рассказывали друзья и знакомые, например, о финале Кубка кубков 1972 года, когда он чуть ли не три раза в течение дня игры менял состав и делал различные установки. Но сам я тому свидетелем не был. Да, говорили о таком, но мы как-то старались этого не замечать. Случалось, что перед серьезными играми Бесков старался побольше находиться с командой и заниматься теорией по два-три часа в день – хотя мы уже были настроены на игру. Не думаю, что это было его большим минусом, – скорее, желанием дать в последние минуты команде как можно больше и что-то в ее подготовке к матчу улучшить…