Читать книгу "Наполеоныч. Шведский дедушка русского шансона"

Часть четвертая
Две песни как озарение

Москва

Уязвленное самолюбие зачастую перевешивает здоровый прагматизм.

Андрей Константинов «Свой-Чужой»

Все, доселе поведанное, можно считать затянувшейся прелюдией. Из которой у читателя, хочется верить, сложился мозаичный портрет героя даже несмотря на то, что далеко не все фрагменты мне удалось собрать.

В 1902–1908 гг. в жизни Гартевельда происходило немало интересного. Вот только… Можно по-разному относиться к музыкальному творчеству Вильгельма Наполеоновича, но все же главный проект российского периода его жизни – это предпринятая им экспедиция за сбором песенного фольклора сибирских сидельцев. Именно эта история принесла Гартевельду настоящую, на грани славы известность. Равно как именно на этой истории он сумел заработать в разы больше, чем на всех прочих своих музыкальных проектах и музыкальных авантюрах.

Вот за нее-то, за сибирскую историю, далее и примемся.

* * *

«Идея собирания сибирских песен бродяг и каторжников пришла мне на ум в 1905 году в Москве, куда в то время попали две такие песни, поразившие меня. И вот я воспользовался своей поездкой по Сибири, чтобы познакомиться более подробно с этой оригинальной своеобразной песней и получить эти мотивы, так сказать, из первых рук, непосредственно от их создателей».

Такими словами в 1909 году Вильгельм Наполеонович объяснил причины внезапно нахлынувшей на него сибирской страсти. Итак, точка отсчета вроде как имеется. Хотя у Гартевельда могли наличествовать и иные, куда менее возвышенные мотивы, о которых он предпочел умолчать. Но за неимением таковых сведений будем плясать отсюда. От эмоционального потрясения образца 1905-го года.

То был знаковый, переломный год в истории России. Год первой русской революции. Пролог Великого Октября – для одних. Ностальгические стенания о былых либеральных победах (Манифест 17 октября и созыв Государственной Думы) – для других. Печально знаменитое треповское – «Патронов не жалеть!» – и куда менее известное ленинское – «Убивайте городовых!».

Народ охотно распевает революционные песни и дерзкие сатирические куплеты на злобу дня. На слуху крамольные «Марсельеза» и «Варшавянка», «Беснуйтесь, тираны!» и «Литовский замок», шаляпинская «Дубинушка» и ходотовский «Каменщик». Нарасхват разлетелось первое издание революционных песен русского пролетариата – сборник «Песни жизни», массовым тиражом изданный в 1903 году в Женеве… И на этом фоне – очередной и вполне предсказуемый всплеск интереса к жанру песен тюрьмы и каторги. Очередной, поскольку подобные случались и ранее.

Так, в конце века XIX они, всплески, возникли на волне читательского интереса к произведениям Джорджа Кеннана «Сибирь и ссылка», Антона Чехова «Остров Сахалин», а также к сахалинским очеркам Власа Дорошевича, которые в 1902 году выйдут отдельной, впоследствии запрещенной цензурой книгой «Сахалин (Каторга)». Причем каторжным песням у Дорошевича будет посвящена отдельная глава. А еще раньше, до Власа Михайловича, эту печально-песенную тему много глубже копнули Николай Ядринцев в очерке «Острожная поэзия, музыка и тюремное творчество» (1872) и Сергей Максимов в очерке «Тюремные песни» (1871).

Мой ныне добрый приятель, писатель, специалист по истории дореволюционной эстрады Максим Кравчинский считает, что еще раньше интерес читающей публики к извечному русскому выбору «воля-неволя» сформировали отечественные поэты. Уже к середине XIX века появилось огромное количество профессиональных стихотворений, положенных на профессиональную же, авторскую музыку и сделавшихся популярными в народе романсами и песнями. «Не слышно шуму городского» (Ф. Глинка), «Узник» (М. Лермонтов), «Она хохотала» (А. Майков), «Колодники» (А. Толстой) и т. д.

Все верно. Начиная с поколения Пушкина и Глинки наши творческие деятели всерьез стали обращаться к национальной традиции. Причем в первую очередь через интерес к народности, к этнографическому колориту. Пушкин в литературе, а Глинка в музыке одними из первых взялись описывать тьму наших национальных привычек, обычаев и способов видения мира. В чем, как известно, зело преуспели. С тех пор лучшие образчики творчества отечественных поэтов, композиторов, писателей становились теми капиллярами, по которым фольклор, в том числе каторжанский-песенный, проникал во все слои общества. Иное дело, что, несмотря на повсеместное бытование, ни с больших, ни с малых эстрад эти песни не звучали. И хотя Гартевельд, будучи человеком, варившимся в гуще культурной жизни двух российских столиц, несомненно, был знаком с ними, песенные страдания неволи до поры его отчего-то не впечатляли.

* * *

18 декабря 1902 года в МХТ с небывалым успехом состоялась премьера новой пьесы Максима Горького «На дне» в постановке Станиславского и Немировича-Данченко. На сцене блистал поистине звездный состав: Книппер-Чехова в роли Насти, Качалов в роли Барона, Москвин в роли Луки и сам Станиславский в образе Сатина. В начале второго акта и в финале пьесы прозвучала песня «Солнце всходит и заходит». Та самая, которую «испортил» дурак Актер. Помните, из школьной программы?

Сцена из спектакля М. Горького «На дне» (1902)

Бубнов. Наливай ему, Сатин! Зоб, садись! Эх, братцы! Много ли человеку надо? Вот я – выпил и – рад! Зоб!.. Затягивай… любимую! Запою… заплачу!..

Кривой Зоб (запевает). Со-олнце всходит и захо-оди-ит…

Бубнов (подхватывая). А-а в тюрьме моей темно-о!

Дверь быстро отворяется.

Барон (стоя на пороге, кричит). Эй… вы! Иди… идите сюда! На пустыре… там… Актер… удавился!

Молчание. Все смотрят на Барона. Из-за его спины появляется Настя и медленно, широко раскрыв глаза, идет к столу.

Сатин (негромко). Эх… испортил песню… дур-рак!

Занавес

Горький ввел текст песни в пьесу не полностью, но как раз в подобной сокращенной версии она и получила широчайшее распространение1515
  Как писал в своих воспоминаниях видный большевистский деятель В.Д. Бонч-Бруевич, «эта песня звучала в те годы страстным призывом к борьбе. Она вышла из стен театра и покатилась все дальше по тюрьмам и этапам, по рабочим массовкам и студенческим кружкам. Эта песня звучала по всей России».


[Закрыть]. У песни имелась своя, хоть и не оригинальная мелодия1616
  Исходная версия «Солнца» пелась на мотив старинной каторжной песни «Александровский централ» («Далеко в стране Иркутской / между скал и крутых гор / обнесен стеной высокой / чисто выметенный двор…»).


[Закрыть]. Но чаще она исполнялась на более знакомый простому люду мотив «Черного ворона». Того самого, что «добычи не дождется». Вследствие чего… Далее – умные слова от умных специалистов: «произошла контаминация ее (песни «Солнце всходит». – Авт.) с последним (с песней «Черный ворон». – Авт.) в процессе дальнейшего бытования и фольклоризации».

В нотных изданиях того периода авторство текста частенько приписывалось самому Алексею Максимовичу. Подобная версия встречается и в наши дни. На самом же деле Горький узнал о существовании «Солнца» от своего друга – поэта, музыканта и литератора Степана Петрова, более известного в тогдашних творческих кругах под псевдонимом «Скиталец».

М. Горький и С.Г. Скиталец (Петров) с гуслями

Он, в свою очередь, услышал песню про солнце в ходе своих очередных скитаний.

Услышал в исполнении самарской рабочей артели и, что называется, запа́л.

А вышло тогда, со слов самого Скитальца, так:

«Прелестный мотив песни до того поразил меня, что я пошел к ним, познакомился и выучил песню. Долго она меня потом преследовала. В городе я напевал ее всем своим знакомым, и все восхищались «новой» песней. Вскоре мне пришлось быть у Горького, который, услышав от меня «Солнце всходит», тоже долго носился с ней и, наконец, решился включить ее в пьесу, которую он тогда писал. Мне пришлось обучать композитора Гольденвейзера, который должен был положить ее на ноты. Но он так и не мог ее верно записать. Когда актеры Художественного театра, разучивая пьесу «На дне», запели «Солнце восходит», мне пришлось их переучивать. И вот, наконец, вместе с новой пьесой зазвучала по всей России моя песня, случайно подслушанная мной в самарской степи…»

Так и подмывает сделать смелое предположение, что «Солнце всходит» и была одной из тех двух песен, что поразили Гартевельда в Москве 1905-го. Да только премьера горьковской пьесы состоялась двумя годами раньше. А учитывая факт личного знакомства Гартевельда с семейством Гольденвейзеров, можно допустить, что Вильгельм Наполеонович (тот еще московский тусовщик!) лично знавал и самого Скитальца. А значит, мог слышать «Солнце всходит» еще до мхатовской премьеры.

Но если не «Солнце», тогда что? Рискну предположить, что одной из двух песен-«катализаторов» стала широко известная в узких революционных кругах «Пыльная дорога».

 
По пыльной дороге телега несется,
В ней по бокам два жандарма сидят.
Сбейте оковы,
Дайте мне волю —
Я научу вас свободу любить.
Юный изгнанник в телеге той мчится,
Скованы руки, как плети висят.
Сбейте оковы,
Дайте мне волю —
Я научу вас свободу любить…
 

К слову, пыльная дорога есть не эдакое образное поэтическое выражение, а именно что объективная реальность, данная каторжанину-этапнику в ощущениях. Вот что по этому поводу писал в своей книге «По тюрьмам и этапам» Иван Белоконский:

«…все повозки обязательно следуют близко одна за другой, так что в сухую погоду подымается страшное облако пыли, в котором приходится буквально задыхаться, не говоря уже о вреде для глаз. Нам пришлось видеть однажды, как девочка лет 7-ми, очутившись в таком облаке пыли, громко, жалобно плакала, закрыв лицо худенькими ручонками, и кричала своей матери-арестантке: «мама, мама, убери эту гадкую пыль, а то я умру». Ее тоненький, жалобный голосок долго звучал в наших ушах…»

К семидесятилетию первой русской революции в СССР был издан комплект из двух виниловых пластинок под общим заголовком «Песни революции». В прилагающемся к нему буклете даны краткие аннотации к каждой из восемнадцати уместившихся на пластинках песен. В том числе – к «Пыльной дороге».

«Песня «По пыльной дороге», вошедшая в русский песенный обиход также в 70–80-х годах, возникла в сибирской ссылке под впечатлением поэтических образов, завершающих две польские песни о сибирской ссылке: «Сибирский узник» и «Кибитка». Обе они являются, вероятнее всего, вариантами одной и той же песни неустановленного автора. Русский текст песни «По пыльной дороге» и русская ее мелодия были опубликованы впервые в 1905 году отдельным музыкальным изданием в записи и обработке композитора В.Н. Гартевельда».

Пластинка начала ХХ века с записью острожного шлягера

Первородность Гартевельда в части популяризации «Пыльной дороги» вызывает некоторые вопросы. Да, в каталогах знаменитой «Ленинки» имеется гартевельдовское нотное издание от музыкальной фирмы «Детлафъ». Атрибутированное так: «Пыльной дорогой телега несется: Песня 1905 года: Для соло и хора с ф.-п./Запись В. Гартевельдъ. Д 71/71». Однако год выпуска этих нот не указан. А самое главное: когда, где и от кого записал эту песню Гартевельд? И могло ли вообще появиться подобное нотное издание в 1905 году?

Начну с последнего: теоретически – да, могло. Ибо вскоре после выхода знаменитого Октябрьского манифеста в России случилось кратковременное ослабление цензуры по всем идеологическим фронтам. В данном случае речь идет о так называемых «четырнадцати месяцах свободы», после которых наступили годы реакции и цензурная форточка снова захлопнулась. Вот что писал об этом времени Ленин: «Никакой издатель не осмеливался представлять властям обязательный экземпляр, а власти не осмеливались принимать против этого какие-либо меры». Таким образом, в описываемый недолгий период сделалась возможной открытая публикация тюремных песен, которые, наряду с так называемыми «социальными песнями рабочих», ранее были запрещены к изданию.

Мог услышать эту песню Гартевельд в 1905 году? Да. Но вот в остальном – сомневаюсь. Хотя бы потому, что буде таковая Вильгельмом Наполеоновичем в тот год действительно записана и издана под собственным именем, есть большие сомнения в том, что позднее пропагандиста такого рода творчества ничтоже сумняшеся отпустили бы «в Сибирь, по делу». Опять же, слабо верится, что такой в целом лояльный к властям и весьма осторожный человек, как Гартевельд, поддавшись охватившему общество вольнодумному психозу, тут же взялся за издание бунтарских песен.

Показательный пример: в 1905 году в издательстве «Детлафъ» были выпущены как минимум два нотных издания авторства Гартевельда: романс «К чему вражда?» на стихи Владимира Гиляровского с посвящением Федору Шаляпину и песня «Гимн свободы» на стихи Константина Оленина. Вторая представляет собой восторженный музыкальный отклик на событие 17 октября (выход царского Манифеста). В том, что швед Гартевельд стоит на либеральных позициях, удивляться не приходится. Тем не менее, выпуская ноты «Гимна», Вильгельм Наполеонович подстраховывается, пряча свою причастность к изданию под бесхитростным псевдонимом «В.Н. Г-дъ (Шведов)». В общем, представляется мне, что песню про «Пыльную дорогу» Гартевельд и в самом деле мог услышать в 1905 году. Но записал и издал ее позднее, «общим пакетом» с привезенным из Сибири песенно-фольклорным материалом. Тем более что в Нерчинском крае у него случались встречи со ссыльными поляками, с чьих напевов, по одной из версий, и родилась «Пыльная дорога».

В любом случае немного странно, что Гартевельд – в 1905-м ли, позднее ли? – вообще обратился к подобного рода материалу. Как ни крути, «Пыльная дорога» – чистой воды Политика. Та самая, которой наш герой-иностранец благоразумно сторонился. А коли уж доводилось невольно, краешком соприкоснуться – предпочитал особо о том не распространяться.

«…говорить о своих отдельных беседах с арестантами я не буду. Каждая личность интересна по стольку, по скольку она рисует драму своей жизни, а этих драм, самых разнообразных, самых изумительных, общественных и личных, в камерах этих мрачных зданий до 600, и передать их нет возможности. Политических заключенных там около 300, и беседа с ними составила бы страницу из истории русской революции…»

Ну не хочет, не желает Вильгельм Наполеонович писать историю русской революции! Имеет на то полное право. Причем, словно в очередной раз подстраховываясь, в дальнейшем витиевато оговорится, что песни политических каторжан «хотя и богаты по своему общественному содержанию, но, к сожалению, в музыкальном отношении они совершенно ничтожны, ибо отражают в себе западные уличные мотивы». Правда, позднее в своей книге «Каторга и бродяги Сибири» Гартевельд не обойдет молчанием свои встречи с политическими ссыльными и каторжанами, но опишет их политкорректно и отстраненно – именно как этнограф и «человек над схваткой».

За вторую поразившую Гартевельда каторжную песню сказать не берусь – слишком велика по тем временам выборка потенциальных претендентов. А все потому, что бешеный успех «Солнца» немедля породил к жизни моду на новый песенный жанр, окрещенный «рваным» – то ли из-за внешнего вида исполнителей, то ли из-за «рвущих душу» текстов. Представители тогдашней популярной музыки с немалым энтузиазмом взялись примерять на себя маску босяка, исполняя песни улицы, нищеты и горя. Причем на этой, весьма доходной, особенно по первости, эстрадной стезе подвизались как разного рода бездарности и конъюнктурщики, так и признанные мастера сцены. Репертуар «рванины» в основном состоял из неуклюжих подделок и пародий на подлинные, истинно народные песни дна. Хотя попадались среди этого сора и редкие жемчужины. Такие, как, например, ставшая классикой жанра:

 
Отец мой скончался в тюрьме
В цепях и под надзором.
Мать родила меня на свет
В канаве, под забором…
 

Песня «Отец скончался мой в тюрьме…» также входила в репертуар квартета каторжан. Оригинальное исполнение можно услышать на подарочном диске

* * *

Гартевельдовская версия: «две песни как озарение», разумеется, изящная. Только непонятно: зачем было выжидать почти три года?

Изящная, но единственная ли? Положа руку на сердце, Гартевельд был более мастеровитым пианистом и аранжировщиком, нежели композитором. Не Чайковский, не Прокофьев, не Рахманинов… В данном случае снова оговорюсь, что не являюсь специалистом в области теории музыки, а потому высказываю сугубо личное, дилетантское мнение. Хотя…

Три года спустя очередную постановку оперы Наполеоныча иркутские критики разнесут в пух и прах

Помните разгромную рецензию гартевельдовской оперы в московском «Театрале»? А вот передо мной страница еженедельной газеты «Восточное обозрение», издаваемой в Иркутске. Номер за 26 апреля 1905 года. То бишь минуло десять лет. В разделе «Театральная хроника» – рецензия на постановку оперы Гартевельда «Песнь торжествующей любви» в местном театре:

«Слабыми сторонами автора его первой оперы служат недостаточная мелодическая изобретательность, неумение писать широкую мелодию, которая у него всегда состоит из коротких музыкальных фраз или склеенных довольно искусственно между собой без необходимой цельности, как повторяющихся в куплетной форме…;

Неумение разрабатывать указывает на слабую технику автора…;

На наш взгляд вся эта опера в настоящем представляет скорее сырой материал, из которого при дальнейшей более зрелой обработке может получиться действительный вклад в оперную литературу…;

Постановку в этом сезоне «Песни торжествующей любви» следует признать неудачной…»

И как вам обзорчик? Причем это пишут провинциальные щелкопёришки. Что уж тогда говорить о маститых и дорогих столичных критиках?

Нет, оно понятно, что собака лает, а караван идет. И к моменту публикации иркутской рецензии опера Гартевельда десять лет как ставилась в самых разных театрах. После Харькова и Москвы ее ставили в Тифлисе, Саратове, Казани, Нижнем Новгороде, Иркутске, Петербурге1717
  В российской столице опера Гартевельда будет впервые поставлена лишь в 1907 году. Да и то – силами друзей в лице хозяина частной оперной антрепризы г-на Дракули. А вот постановки «Песни» на родине, в Швеции, Наполеоныч так и не добьется.


[Закрыть]… Если верить словам самого Гартевельда, таковых постановок насчитывалось сто восемьдесят. Гигантская цифра, даже если, с учетом завиральности нашего героя, делить ее на два. А то и на три. Достаточно сказать, что у «Бориса Годунова» Модеста Мусоргского за три сезона состоялось всего десять показов, после чего оперу и вовсе изъяли из репертуара театров. У Чайковского и прочих знаменитых русских композиторов той поры дела с постановками продвигались немногим лучше.

У Наполеоныча же все наоборот. Признания в профессиональных музыкальных кругах своею «Песнью» он не добился, критике подвергался нещадной, зато спектакли ставились с завидным постоянством. А значит, на узнаваемость работали и какую-никакую копеечку приносили.

Анонс из газеты «Кавказ» от 3 декабря 1909 года

Разумеется, Гартевельд не столь глуп и наивен, чтобы не понимать, что качество оперы отнюдь не зависит от количества публичных показов. Пробить постановку – это одно искусство, здесь Наполеонычу мало сыщется равных. Но вот оставить своей постановкой след в искусстве – это уже из совершенно другой области. Из заоблачных сфер дара Божьего. И, кажется мне, Гартевельд сей момент прекрасно осознавал. Хотя бы потому, что не спешил возвращаться к работе с большими музыкальными формами. Но и зарабатывать на жизнь сочинительством посредственной музыки – дело хлопотное. Это так, детишкам на молочишко.

Безусловно, здесь не следует принимать распространенную народную прибаутку буквально: во-первых, старшему из детишек Гартевельда (Георгию) о ту пору уже исполнилось двадцать лет. А во-вторых, как мы уже поминали, на такие заурядные вещи, как то же молоко для детей, Наполеоныч не заморачивался. В лучшем случае – платил алименты, или как там они в ту пору назывались?1818
  К вопросу об «алиментах»: уж не знаю, вкладывался ли Наполеоныч в образование своих детей, однако младший сын его Михаил, живший с матерью в Петербурге, шесть лет учился в гимназии Гуревича, которая считалась одним из лучших частных средних учебных заведений столицы. Среди воспитанников гимназии – Николай Гумилев, Игорь Стравинский, Леонид Каннегисер, Феликс Юсупов, Константин Вагинов… Плата за обучение, сравнительно с казенными школами, была очень высока. К примеру, в Царскосельской гимназии за ученика, не имеющего льгот, взималась плата 80–85 рублей. В гимназии же Гуревича цена обучения зависела от класса и с каждым годом возрастала. За обучение в подготовительном классе приходилось платить 90 рублей, в первом – 160, во втором – 190, в третьем – 220, начиная с четвертого – 250.


[Закрыть]

Реклама Гимназии Гуревича

Да, случались в жизни нашего героя и выгодные, вроде кантаты «Киев», заказы. Были и многочисленные концертные выступления, как сольные, так и в сборных концертах. Но то – заработки разовые, распланировать их сложно. То же самое касается статей и рецензий, сочинительством которых Наполеоныч увлекся в свой второй московский период: времени и сил отнимают много, а гонорары – кот наплакал. (Со слов Марины Деминой, бывали в жизни Гартевельда столь тяжелые времена, когда в карманах «трешки» не было; чтобы попасть на знаковый концерт, ему милостиво выписывали проходку с условием, что за это он напишет в газету статью-рецензию.) Потому рискну предположить, что по весьма прозаическим причинам Гартевельду приходилось постоянно держать нос по ветру. И всячески творчески изгаляться, дабы поддерживать интерес публики к собственной персоне.

Как говорится, и не хочет медведь плясать, да за губу теребят.

Вот в какой-то момент Наполеоныч и скреативил себе… КАТОРГУ.

Часть пятая
Охотник за бриллиантами

Необъятная Русь! Сколько есть у тебя «мест» для обуздания страстей твоих сынов! И таких мест, куда не дай Бог попасть человеку!

Иван Белоконский «По тюрьмам и этапам»

К моменту принятия Гартевельдом принципиального решения об одиночной этнографической экспедиции Сибирь, как и всё, с нею связанное, по-прежнему продолжала интриговать российского обывателя. В первую очередь того, что проживал в европейской части империи и азиатскую представлял как своего рода terra incognita. В этом смысле показателен рекламный текст, анонсирующий одно из будущих концертных турне Наполеоныча:

«Гартевельд – последний, которому удалось как частному лицу посетить каторгу, где он записал неизвестные до сего времени песни каторжан и бродяг. Последние записаны в тундрах и тайгах Сибири. По возвращению в Россию Гартевельдом дано в России около 120 концертов «Песни каторги»…»

Вы прочувствовали? По возвращению в Россию! Получается, Сибирь для столичной публики – она вроде как сама по себе существует? Вне, так сказать, имперского контекста? Почти так и было. Причем ровно так же сама Сибирь противопоставляла себя остальной России. К примеру, в книге Сергея Максимова «Сибирь и каторга» встречаются следующие характерные высказывания бредущих по этапу кандальников:

«…До Тюмени идем, несем кандалы на помочах, а помочи надеваем прямо на шею, по-российски. И давят кандалы шею, давят плечи, а им и без того на ходу тяжело, все они ноют. По Сибири несем кандалы на ремешке, на поясу. По-сибирски легче!»;

«…Сибирь тем хороша, что врать не велит. В Рассее смирение напускай, а за углом делай что хочешь; в Сибири живи как хочешь и каков ты есть, не притворяйся, не заставляют»;

«…В России думают, что ты самый худой человек, коли «часы потерял, а цепочкой обзавелся», а в Сибири знают, что мы не хуже других и не лучше других! Живут и на воле люди хуже тебя, а идешь ты на канате затем только, что проще других, глупее, говорить надо. Значит – попался, хоронить концов не умел…»

Джордж Кеннан в одежде русского каторжника. Каждая деталь одежды, по его уверениям, была подарена кем-нибудь из русских ссыльных. В этом костюме он выступал с лекциями о России

Сибирь с ее тюрьмой и каторгой – тема для Гартевельда, безусловно, выигрышная. Вот только к ней требовалось изобрести особый заход, так как субкультура сибирских тюрем и каторги к тому времени была достаточно профессионально изучена и не менее профессионально описана. Родилось даже отдельное научное направление – «тюрьмоведение», заточенное на изучение пенитенциарной проблематики. И войти дилетанту в этот литературно-научный круг – ой как непросто.

Дилетанту, а тем более – иностранцу. После того как американец Джордж Кеннан основательно подсуропил российским властям своей книгой «Сибирь и ссылка», у тех едва ли имелось желание продолжать экспериментировать над созданием позитивного образа ссыльно-каторжной системы России силами независимых иностранных экспертов.

А ведь начиналась история с Кеннаном вполне себе невинно.

* * *

В последней четверти XIX века ссылка как особый вид уголовного наказания массово практиковалась лишь в двух европейских странах – Франции и России1919
  Ссылка в качестве меры уголовного наказания была введена в западных странах ещё в XV–XVI веках, с образованием заморских колоний. Что касается Франции, там ссылка уголовников во Французскую Гвиану и в Новую Каледонию широко практиковалась вплоть до начала Второй мировой войны.


[Закрыть]. Неудивительно, что загадочное слово «Сибирь» и напрямую связанная с ним ссыльно-каторжная субкультура вызывали огромный интерес у зарубежных читателей. И тогда редакция нью-йоркского журнала «The Century Illustrated Monthly Magazine», желая опередить конкурентов и застолбить конъюнктурную тему за собой, решила отправить в Сибирь своего корреспондента. Выбор пал на молодого амбициозного сотрудника Джорджа Кеннана.

К тому времени литератор и журналист Кеннан был достаточно плотно погружен в российский материал. Еще в двадцатилетнем возрасте, в 1865–1868 гг., он участвовал в изысканиях на Камчатке и в Сибири в качестве члена российско-американской экспедиции по устройству телеграфного сообщения между Россией и Америкой через Берингов пролив, о чем позднее рассказал в книге «Кочевая жизнь в Сибири. Приключения среди коряков и других племен Камчатки и Северной Азии».

В 1870-м непоседливый американец съездил на Кавказ и по итогам этой поездки опубликовал ряд статей в американских журналах. Причем впечатления от нового путешествия еще больше усилили его симпатии к царскому правительству. Вплоть до того, что даже в русских завоеваниях на Кавказе Кеннан видел исключительно «распространение цивилизации». Вообще, в первой половине жизни американец относился к России с почтением, а к политике царских властей – с пониманием. «Российское правительство, – публично заявлял журналист, – не менее демократично и либерально, чем американское; преследование же нигилистов – не произвол, а понятное стремление укрепить общественный порядок в условиях, когда разные социалисты и анархисты бросают бомбы в верховных представителей страны».

В мае 1885 года Кеннан и его напарник, художник Джордж Фрост, прибыли в Петербург и испросили аудиенции у товарища министра иностранных дел Влангали, в ходе которой поделились с чиновником своими масштабными замыслами. Кеннан (умница такая!) избрал абсолютно точную аргументацию: так как на Западе существует устойчивое предубеждение против российской тюремной системы, то правдивое ее изображение словами «независимого» наблюдателя принесет России прямую пользу и выгоду.

Иностранцу со столь правильными взглядами отказать не смогли. Более того, Кеннану было всемилостиво дозволено заглянуть даже и в «места столь отдаленные», с экскурсионным посещением некоторых тюрем и мест компактного проживания ссыльных. В итоге американец и его напарник совершили большое путешествие в Восточную Сибирь, где помимо сбора сведений этнографического характера занимались изучением пересыльной системы и жизни уголовных и политических каторжан. Но затем… Здесь, кажется, кто-то желал правдивого изображения? Так нате! Получите!..

Увы и ах! По мере погружения в сибирские реалии былые взгляды и убеждения Кеннана стали меняться на строго противоположные. Из полного трудностей и опасностей путешествия американец возвратился совершенно другим человеком – потрясенным и возмущенным увиденным и услышанным. «Если бы я был русский, – признавался он в письме Ивану Белоконскому, имевшему на тот момент статус ссыльного, – я, быть может, понял бы причину арестов, продолжительных тюремных заключений и ссылки в Восточную Сибирь без суда и следствия, но как американец я этого не понимаю, и, боюсь, американцы недоверчиво отнесутся к моим описаниям».

Собрав богатейший, в том числе изобразительный (фотографии и рисунки Фроста) материал, вернувшийся на родину Кеннан использовал его в своих статьях, впоследствии сложившихся в увесистый том «Сибирь и ссылка». Книга мгновенно получила мировое признание: публиковавшаяся в 1888–1891 гг. на страницах «The Century Illustrated Monthly Magazine», она была переведена на основные европейские языки. В том числе на русский. Вот только в России сей «пашквиль» вплоть до 1906 года распространялся исключительно нелегально. Лишь после царского манифеста, даровавшего некоторые гражданские свободы, «Сибирь и ссылка» вышла открыто и выдержала восемь подряд изданий, не считая журнальных публикаций. Ну, а в нагрянувшие затем годы реакции книги Кеннана вновь оказались под запретом2020
  За свою подрывную деятельность американец был внесен в список иностранных граждан, которым воспрещен въезд в Россию. Так что когда Кеннан негласно, через Финляндию, прибыл в российскую столицу в июне 1891 года, его быстро вычислили и выслали «за пределы» в 24 часа как неблагонадежного. И хотя с тех пор Кеннан не имел доступа в пределы Российской Империи, русская тема по-прежнему преобладала в его творчестве.


[Закрыть]…

Далее приведу лишь несколько отзывов о книге Кеннана «Сибирь и ссылка»:

Будущий «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин назовет эту книгу «настоящей библией ранних революционеров»;

Марк Твен (из письма С.М. Степняку-Кравчинскому): «Вспоминая о разоблачениях Дж. Кеннана и задумываясь над их смыслом, понимаешь, что только в аду можно найти подобие правительству вашего царя»;

Георгий Плеханов: «Г. Кеннан разоблачил некоторую долю гнусностей русского правительства перед читающей публикой образованного мира. Этим он оказал величайшую услугу революционерам»;

А. Миллер, старший помощник делопроизводителя петербургского Департамента полиции (из агентурной справки): «Вред, причиненный Кеннаном интересам русского правительства – громадный. Агитаторская деятельность этого иностранца, сумевшего произвести целый переворот в мыслях и взглядах на «дело русской свободы» всего говорящего по-английски человечества, дала могучий толчок русскому революционному движению за границей»2121
  Все приведенные цитаты: Е.И. Меламед. «Джордж Кеннан против царизма». – М.: «Книга», 1981.


[Закрыть].

Вот таким он был, некогда большой друг, защитник внутренней и внешней политик России Джордж Кеннан. Воистину: еще парочка таких друзей – и врагов не нужно!2222
  Джордж Кеннан ушел из жизни в 1924 году. По иронии судьбы его внучатый племянник – американский дипломат и политолог Джордж Фрост Кеннан (1904–2005) – впоследствии станет известен как идейный отец «политики сдерживания» времен Холодной войны. И, согласно характеристике советской прессы 1950-х, как «заклятый враг СССР».


[Закрыть]

Я намеренно уделил столько места жизнеописанию американца Кеннана. Время покажет, что равно как в 1927 году Владимир Маяковский станет советовать подрастающему поколению «делать жизнь с товарища Дзержинского», за несколько десятилетий до того наш Наполеоныч в своих устремлениях возьмется (вольно, невольно ли?) подражать Джорджу Кеннану. Судите сами:

– Кеннан поколесил по Сибири – и Гартевельд туда же;

– Кеннан отметился путешествием на Кавказ – и Гартевельд, мало того, что побывал там же, позднее предпринял поездку в еще более экзотический Туркестан;

– Кеннан издал книгу «Народные рассказы о Наполеоне» (перевод русских легенд и фольклорных материалов о французском нашествии 1812 года) – и Гартевельд занялся песенным фольклором войны 1812-го;

– Кеннан добился приема в Ясной Поляне, где поделился с графом Толстым своими впечатлениями о Сибири и каторге – и Гартевельд станет домогаться подобной аудиенции;

– Кеннан выпускает в Америке сборник очерков «Русская комедия ошибок» – Гартевельд издаст в Швеции «Трагикомические истории из жизни старой и новой России»… Каково?

* * *

Помимо негативного опыта сотрудничества российских властей с американским журналистом, к 1908 году возникли и другие серьезные препоны для «творческих командировок» иностранцев в Сибирь.

Начать с того, что, помимо исправно поглощаемого уголовного элемента, после поражения первой русской революции сибирская каторга приросла новой, внушительной порцией политзаключенных. Среди них – изрядное количество бунтарей-военнослужащих, осужденных за участие в восстаниях, волнениях, мятежах и беспорядках, а также за нарушения воинской дисциплины (неповиновение начальству, оскорбление начальства, сопротивление, побег со службы и прочее). Понятно, что даже демонстрировать сих товарищей иностранцам во всех смыслах не комильфо. Не говоря уже о допущении более тесных контактов. Это раз.

А во-вторых, успехи японской и британской разведок в недавней русско-японской войне заставили российское военное руководство признать необходимость ведения системной борьбы со шпионажем и в мирное время, а не только в период ведения военных действий. Как результат, Генштаб активно приступил к сбору любых сколь-нибудь значимых сведений об иностранных военных разведках. Равно как начал собирать информацию обо всех иностранных подданных, длительное время пребывающих на территории Российской Империи. Я это к тому, что нашего Вильгельма Наполеоновича с его перевалившим тридцатилетие российским стажем, но со шведским паспортом формально тоже должны были взять на карандаш.