Текст книги "Даша из морской пехоты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dasha-iz-morskoy-pehoty-125814.jpg)
Автор книги: Игорь Срибный
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 7
Вечером, после жестокого боя, гауптман Хольт вызвал к себе Сауле.
– Сегодня я потерял четыре танка! – без предисловий заговорил офицер, утирая грязным платком черное от гари лицо. – Вместе с экипажами. На мое счастье, бронебойный снаряд или пуля, выпущенная из ПТР, пробила броню в нескольких сантиметрах от моей головы… И я, как видите, жив. Это нужно прекратить, унтер-офицер Раудене, вам понятно?!
– Прекратить что, герр гауптман? – Сауле пожала плечами – она не понимала, чего хочет от нее командир роты.
– Доннер веттер! – выругался Хольт. – Нужно вычислить все гнезда, в которых засели эти русские вороны с ПТР, и уничтожить их! Неужели непонятно?
– Вот теперь понятно, герр гауптман! – спокойно сказала Сауле. – Я уйду на рассвете и убью русских стрелков еще до того, как вы начнете свои атаки.
– Надеюсь! – коротко бросил Хольт и зло отбросил в угол блиндажа грязную тряпку, в которую он превратил свой платок.
– Только одна просьба, герр гауптман! – Сауле вытянулась. – Я выйду на позицию к 5:00 часам. Мне понадобится еще тридцать минут, чтобы обустроить себе и напарнику место для ведения огня, и еще тридцать – на детальное изучение позиций противника. Значит, в 6:00 я буду готова к работе. В это время вы должны будете отдать приказ начать обстреливать позиции моряков и имитировать подготовку к скорой танковой атаке. Это возможно?
Гауптман внимательно посмотрел на Сауле.
– Чувствуется солидная подготовка! – удовлетворенно промолвил Хольт. – Теперь я начинаю верить в ваш успех, унтер-офицер Раудене. Да, это возможно! В 6:00 мы начнем обстрел и запустим танковые двигатели. Этого будет достаточно?
– Более чем, герр гауптман! – щелкнула каблуками Сауле. – Разрешите идти?
Гауптман сухо кивнул…
Небо на востоке только-только начало сереть, когда Сауле, а за нею верный, как собачонка, Сюткис выползли на взгорок, похожий на разрушенный временем скифский курган. Укрыться здесь явно было негде, и Сюткис сразу занервничал.
Сауле проползла верхушку кургана справа-налево, потом обратно, высматривая место, откуда ей откроются позиции советских моряков.
– Копай здесь! – наконец сказала она и отползла, чтобы дать возможность напарнику окопаться.
– Нас на этой голой вершине вычислят после первого твоего выстрела, – угрюмо прохрипел Сюткис, вонзая лопату в каменистую почву.
– Ты дурак, Брюно! – тихо сказала Сауле. – Никто не ожидает, что снайперы выберут такое открытое место для засады. Здесь нас будут высматривать в самую последнюю очередь. Это раз. Ну а два – я закончу свою работу гораздо раньше того мгновения, когда кто-то с той стороны попытается выяснить, откуда бьет снайпер! К тому же в грохоте артобстрела с русских позиций наши выстрелы никто не услышит!
Грязно-серый рассвет выдался хмурым и неприветливым. Около шести часов, когда Брюно уже закончил рытье стрелковых ячеек и снайперы удобно устроились в своих «лежках», накрывшись камуфлированными накидками, с неба посыпался мелкий колючий дождик, а над полем боя поползли рваные клочья серого тумана.
– Нормально, Брюно! – подала голос Сауле. – Погодка как раз для нас! Ты только не мешкай, бей уродов, как только я подам команду.
Сюткис промолчал…
– Ты слышишь меня, Брюно? – не унималась Сауле.
– Слышу, не ори! – коротко бросил Сюткис. Он готов был убить ее прямо здесь и сейчас…
В 6:00 началась артподготовка. Над головами снайперов зашелестели снаряды, и Сюткис инстинктивно втянул голову в плечи, вжимаясь в землю.
Взревели моторы танков, и практически сразу Сауле обнаружила движение в нескольких метрах от основной линии окопов русских. Она настроила оптику бинокля и разглядела ход, выдвинутый вперед, в сторону поля. Ход был накрыт сверху каким-то хламом и присыпан каменной крошкой… Несомненно, это была стрелковая ячейка. Именно там, в ее сумерках, показался и исчез длинный ствол противотанкового ружья.
Сауле взяла винтовку и приготовилась ждать. Вскоре, откинув полог масксети, в ячейке показалась голова моряка с биноклем. На голове была надета офицерская фуражка, и Сауле стала плавно выбирать ход спускового крючка…
– Брюно, ты видишь? – спросила она. Сюткис со своего места должен был видеть то же, что и она. Но напарник молчал…
– Брюно! – Сауле забеспокоилась и повернула голову в его сторону.
– Чего тебе?! – голос Брюно звучал глухо, словно его засыпало землей.
– Что с тобой?!
– Ничего! Все в порядке! – Брюно шевельнулся в своем окопе.
Сауле повернула голову… Моряка в ячейке уже не было…
– Свинья! – выругалась Сауле. – Из-за тебя я потеряла цель!
«Значит, я сейчас спас чью-то жизнь!» – подумал Сюткис, но вслух ничего не сказал.
Сауле вновь взялась за бинокль. В пятидесяти метрах от первой обнаруженной ею ячейки она увидела вторую. Два моряка устанавливали ружье, накрытое мешковиной, пряча ствол между двумя замшелыми валунами. Сверху ей хорошо было видно, как они укладывают на бруствер длинные бронебойные патроны.
– Брюно! – она готова была стрелять.
– Вижу двоих с противотанковым ружьем! – отозвался напарник.
Сауле произвела два выстрела…
За час, прошедший после выхода немецких танков на позиции для атаки, Сауле убила шесть человек – три боевых расчета ПТР, полностью подавив противотанковую оборону врага.
Но, помаячив на виду у русских, танки отошли на исходные позиции. Так и не начав атаку…
Ночью Сауле в кровь разодрала ногтями спину своего любовника, отрываясь за потерянную цель и испорченное на охоте настроение… Почувствовав горячую кровь под ладошками и вдохнув ее запах, она вдруг испытала такой оргазм, о котором даже не мечтала…
Сюткис молча стерпел боль и унижение…
Глава 8
Старый начмед Наум Михайлович знал, о чем говорил… С первых же дней своей службы в госпитале Даша окунулась в тяжкий труд и познала крайнее напряжение своих физических и душевных сил.
Всем медсестрам, не только ей – новенькой – было нелегко… Они в госпитале делали все: и лечили, и дежурили, и ухаживали, и грузили, и носили, и стирали, и варили, и кормили, и охраняли, и несли ответственность за оборудование и имущество госпиталя.
В середине ноября вдруг резко похолодало. С неба посыпалась снежная крупа, а мелкие лужи по утрам сковывало морозцем. Здание госпиталя не отапливалось. Раненых клали на пол, слегка притрушенный прелой соломой, прямо в одежде. Не хватало не только кроватей и матрасов, но и посуды. Только солдатские котелки да ложки…
Наум Михайлович, издерганный заботами, днями и ночами – весь на оголенных нервах, держался из последних сил, на одной воле, сжатой в кулак. Поскольку командование ничем помочь не могло – у него просто не было ресурсов для этого, Наум Михайлович однажды бросил все и поехал в Севастополь, по предприятиям и заводам. За шефской помощью… С кем он говорил и как, так и осталось тайной, но через пару дней в госпиталь привезли доски и брусья, и матросы из команды выздоравливающих стали делать из привезенного леса подобие коек, натягивая на деревянные рамы брезент. С какой-то севастопольской фабрики привезли уже готовые чехлы для матрасов, наволочки и техническую вату, и весь медперсонал с утра до ночи и с ночи до утра трудился, набивая этой ватой чехлы и наволочки. Готовые – тут же бросали на свежесбитые койки и укладывали на них тяжелораненых. Беспокойные раненые не лежали спокойно – в горячке они метались, бредили. Койки под ними рассыпались, раненые падали на пол – кто вниз головой, кто ногами, кто боком. Все это сопровождалось стонами, криками и, конечно, трехэтажным русским матом…
Особо донимали вражеские бомбардировщики. Немцы, как известно, не щадили никого и бомбили даже здания и палатки с медицинскими крестами. Однажды, когда хирургическая команда готовилась к сложной операции, начался авиационный налет. Рядом стали рваться бомбы, палатки медперсонала вспороли пулеметные очереди. Но никто даже не подумал прервать операцию, ибо промедление однозначно грозило смертью раненому. Никто не ушел со своего поста… Напряжение возросло до предела… И вдруг совсем рядом с операционной грохнул мощный взрыв. Колыхнулись металлические жалюзи, посыпались стекла… От удара взрывной волны разлетелись в разные стороны операционные сестры, и лишь хирург капитан Волошин стоял у операционного стола глыбой… Через несколько секунд медсестры и анестезиолог с ассистентом оправились от потрясения и вернулись к столу. Но… капитан Волошин стоял, низко склонив голову, повесив руки… Оперировать было уже некого – единственный осколок, влетевший в операционную, пролетел в сантиметрах между оперирующими и попал в раненого, который уже находился под наркозом, и убил его… Это было ужасно!
А вскоре произошел тот самый кошмарный случай, который Даше не забыть никогда… Госпиталь курировал особист – старший лейтенант НКВД Сущенко. Он вел себя высокомерно со всеми, начиная от врачей и заканчивая санитарками и шофером дядей Славой. Сущенко ото всех требовал к своей особе повышенного внимания, к обслуживающему персоналу относился как к людям низшего сорта. Как-то, заглянув в столовую, он увидел молоденькую очень красивую медсестру Оксану Бабий, которая работала в тот день на кухне. Ей было семнадцать лет. Оксана понравилась особисту, и он стал преследовать ее, не давая проходу и не считаясь ни с ее желаниями, ни с мнением окружающих. Оксана избегала его как могла. С ним дважды пытался поговорить Наум Михайлович и вроде бы добился, чтобы офицер оставил Оксану в покое. Сущенко, казалось, успокоился, и весь госпиталь вздохнул с облегчением. Но через два дня, вечером, когда медсестры понесли белье в прачечную, они увидели Сущенко, который шел за ними следом. Его вид не предвещал ничего хорошего – он явно был пьян…
Дарья, Настя Воронова и Оксанка забежали в прачечную, закрыли дверь и втроем изо всех сил держали ее… Особист, как зверь, ломился в помещение, но, поняв, что его не впустят, грязно выругался, достал пистолет и выстрелил прямо в дверь. Сорвав таким образом свою злость, Сущенко развернулся и ушел не оглядываясь…
Перепуганные медсестры не сразу отпустили злополучную дверь… А когда Дарья разжала, наконец, руки, побелевшие в суставах от напряжения, и оглянулась на Оксанку, та, взявшись двумя руками за голову, медленно-медленно оседала. Ноги ее вдруг подломились, и девушка упала на пол.
Пуля сквозь дверь попала ей в голову и убила…
А тем временем разъяренный Сущенко, выходя с территории госпиталя, попутно застрелил выздоравливающего матроса Бугрова, который дежурил на входе…
Оксану Бабий, всеми любимую медицинскую сестричку, хоронили всем госпиталем. Она лежала в гробу, как живая, – молодая, красивая и… спокойная. Многие раненые, повидавшие десятки смертей, терявшие друзей в боях, глядя на покойную Оксанку, не смущаясь, смахивали слезы с обветренных скул. Всех потрясла эта нелепая смерть – не в бою и не от пули врага…
А старший лейтенант Сущенко… Все сошло ему с рук. Не помогли и рапорты начальника госпиталя, которому самому потом пришлось столкнуться по этому поводу с серьезными неприятностями.
Жизнь в госпитале между тем продолжалась. Начались перебои со средствами для наркоза, и теперь часто приходилось делать операции при полном сознании раненых. Основным наркотиком одно время был медицинский спирт… Потом стало недоставать и его. Оперируемых и держали, и привязывали, и давали раненому в зубы ветку, чтобы стиснул и терпел, терпел. Некоторые страшно кричали и впадали в болевой шок, из которого их нелегко было потом вывести. Дарье порой бывало страшно, но наградой за такие мучения было чудесное выздоровление многих бойцов, считавшихся безнадежными.
Категорически не хватало питания… Все чаще и чаще Наум Михайлович в ущерб врачебным процедурам срывал медсестер и санитарок и посылал их по близлежащим поселкам за провиантом или отправлял собирать на неубранных полях мерзлую картошку. Девушки мыли окоченевшими руками клубни, очищали от примерзшей грязи, размораживали, варили. И такой картошкой приходилось кормить раненых. Но мало кто роптал – война есть война…
И все чаще и чаще Даша думала об Андрее… С того дня, как он проводил ее до госпиталя, девушка ничего не знала о нем, и сердце болезненно сжималось при мысли о том, что его штурмовой взвод может быть сейчас на самых опасных участках фронта…
Глава 9
Подходы к окраине города гитлеровцы постоянно подсвечивали осветительными ракетами… Мертвенно-бледный свет «осветиловок» зависал над песчаными барханами, тянущимися вдоль русла реки, над раскинувшейся невдалеке кипарисовой рощей, серебрил рельсы на полотне железной дороги.
Со стороны немецко-румынских позиций слабый ветерок доносил возбуждающий запах вареных сосисок и приторно-сладкий – свиной тушенки.
Где-то вдалеке дружно залаяли одичавшие псы…
Романов беспокойно заерзал у рельса, и Паршаков толкнул его локтем.
– Ну не могу я спокойно запах мяса переносить! – зло пробурчал матрос. – Меня он бесит после нашей мороженой картошки!
– Скоро пойдем, не дергайся! – осадил разведчика Андрей.
Сливаясь в белых маскхалатах со снежной крупой, припорошившей окрестности Севастополя, разведчики уже почти час лежали, укрываясь за рельсами, на железнодорожной насыпи. Наконец на левом берегу речушки трижды сонно проухал оголодавший филин. Это был условный сигнал о том, что группа прикрытия вышла на позиции.
Дождавшись, когда погаснет очередная «осветиловка», Андрей локтем толкнул Романова и тихо сказал: «Пошли!»
Разведчики редкой цепью скользнули через железнодорожную насыпь. До батареи гитлеровцев было метров сто, но разведчикам пришлось потратить на их преодоление более получаса, замирая в снегу во время вспышек осветительных ракет, запас которых у фашистов, похоже, был неиссякаемым.
Гаубицы, как и положено, были укрыты в капонирах, около них суетились румыны – Андрей опознал их по остроконечным пилоткам, натянутым на уши. Эта батарея уже трое суток сводила на нет все попытки моряков и пехотинцев прорваться к окруженному на окраине города полку морской пехоты. Артиллерийский огонь по пристрелянным ориентирам заставлял бойцов падать в снег и откатываться на исходные позиции, неся бессмысленные потери. А по ночам гаубицы лупили по жилым кварталам, снося дом за домом. Пока, наконец, командование не приняло решение остановить этот расстрел, отправив группу разведчиков морской пехоты под командованием младшего лейтенанта Паршакова разобраться с батареей и ее обслугой.
Наконец, разведчики подобрались к позиции артиллеристов на расстояние броска…
– Как только они произведут следующий залп, атакуем! – сказал Андрей Романову. – Передай по цепи!
Румыны закинули в казенники очередную порцию снарядов, и залп разведчиков слился с гаубичным залпом…
Разведчики ворвались на позицию.
– Саперы, работайте! – приказал Андрей.
Трое саперов быстро заложили фугасы под гаубицы, заминировали ящики со снарядами, укрытые в капонире в ста метрах от позиции.
– Все, командир! – выдохнул, тяжело дыша, командир саперов Балуев, подбежав к группе из темноты.
– Отходим! – крикнул Паршаков, и разведчики ушли за насыпь. Внизу, в редком голом кустарнике улеглись на стылую землю, и Балуев, накинув электропровода на клеммы КПМ, вставил в гнездо сбоку прибора приводную ручку и резко закрутил ее. Как только на панели зажглась сигнальная лампочка, сапер утопил в гнезде кнопку подрыва…
За насыпью рвануло так, что под разведчиками вздрогнула и тяжело вздохнула земля. На головы и плечи с сухим шорохом посыпались с неба мелкие камни и комья смерзшейся земли. От наступившей после взрыва тишины зазвенело в ушах…
Но тишина не затянулась надолго. Со стороны частного сектора зазвучали громкие голоса, раздались одиночные выстрелы. Там, видимо, был грамотный командир, и очень скоро автоматный огонь накрыл железнодорожную насыпь.
– За мной! – приказал Андрей, и разведчики, низко пригибаясь, побежали к реке.
У реки встретились с группой прикрытия.
– Как у вас?! – спросил Паршаков, сплевывая вязкую, горькую слюну.
– Со стороны улицы заходят автоматчики! Много! – ответил Димка Кораблев, который был в группе прикрытия старшим. – Путь один – через реку! А дальше по обстановке!
– Вперед! – сказал Андрей и первым шагнул в звенящий струями по корочке прибрежного льда поток.
За рекой побежали, обходя частный сектор по широкой дуге. Слева замаячили огоньки выстрелов. Разведчики приблизились к пригородному шоссе, и тут со стороны немецких позиций послышался рев автомобильных двигателей.
– Назад, к насыпи! – крикнул Андрей.
Разведчики рванули к насыпи и упали в тень домика обходчика у железнодорожного переезда. И вовремя… Мимо них по шоссе пролетели три армейских грузовика, набитых солдатами. Заскрежетав тормозами, машины встали в ста метрах от переезда. Из кузовов повалили на землю автоматчики. Построившись в цепь, немцы или румыны – в темноте не разберешь – пошли по направлению к реке.
– Опоздали! – злорадно прошипел Кораблев. – Надо было на пару минут раньше.
– Не радуйся! – оборвал его Андрей. – Скоро они наткнутся на наши следы у реки и сообразят, что мы пошли в обход частного сектора. Вот тогда нам будет хреново! Очень хреново!
– И что делать? – спросил лежащий слева от командира Романов.
– Будем прорываться! – ответил Андрей. – Идем только по проплешинам, по пригоркам, где ветер сдул снег с земли. Нужно уйти как можно дальше, пока нас не обнаружили.
Паршаков прекрасно понимал ситуацию – как бы далеко они ни оторвались, это даст совсем небольшую фору: обнаружение группы теперь лишь вопрос времени.
Он не ошибся, – преследователи шли буквально по пятам разведчиков, и очень скоро группа прикрытия вступила в перестрелку с противником.
– Вперед! – крикнул Андрей. – Уходим через рощу! Не останавливаться!
Низко пригнувшись, моряки ринулись в кипарисовую рощу. По стволам деревьев тут же злобно застучали пули, расшвыривая вокруг куски коры. Сухие ветки хлестали по плечам и разгоряченным бегом лицам, и уже не было сил уворачиваться от них. Люди дышали загнанно, с надсадным сипом.
– Бежать, морские волки, бежать! – выдыхал Паршаков. – Кто встанет, убью!
Настало время стать жестоким, холодной яростью, как плетью, подстегивать бегущих на последнем дыхании людей. По себе знал: сейчас единственным желанием моряков было упасть, уткнуться горячим лицом в мокрую траву, шершавым языком слизать холодные капли и больше не вставать. Но это верная смерть. Еще более мучительная, чем этот изнуряющий бег. Поэтому – бежать, прикусить губы до крови и бежать.
Очень скоро на дорогах появятся машины, заслоны перекроют пути вероятного движения группы, а наутро округа наполнится лаем собак – отряды немцев и румын станут прочесывать квадрат за квадратом. Единственный шанс вырваться из кольца – бежать, перекрывая все нормативы, выжимая из тела все и еще в два раза больше, чтобы оказаться за чертой, проведенной штабным офицером вермахта на карте. Чтобы уйти от верной смерти, нужно совершить нечеловеческое усилие на грани самой смерти. И Паршаков гнал своих людей, хотя у самого сердце уже было готово взорваться в груди.
Но фашистские офицеры быстро сообразили, что у разведчиков только один путь, и не успели они добраться до речушки, как наперерез им с улицы вырвались два бронетранспортера и грузовик, перекрывая этот единственный путь…
– Вперед! Вперед! – заорал Андрей и, присев на одно колено, прочертил пунктиром пуль ветровое стекло грузовой машины. Автомобиль вильнул колесами и ткнулся бампером в дерево, перекрыв дорогу броневикам.
Разведчики успели войти в реку…
Один из бронетранспортеров, ломая кусты, обошел грузовик, и его пулемет взбил фонтаны воды в реке, рассеивая разведчиков. Вслед за ним выбежали автоматчики…
В три прыжка Андрей пересек речушку и упал за тощую акацию. Он быстро расстрелял магазин своего автомата, но заставил гитлеровцев залечь у реки и вести неприцельный огонь. Андрей улыбнулся, растянув в усмешке сухие губы, глядя, как моряки выходят, отстреливаясь, на берег.
Когда последним пробежал мимо него матрос Романов, Андрей уже знал, что будет делать. Он сменил магазин автомата, встал в полный рост и, стреляя прицельно, пошел вдоль берега, уводя погоню за собой.
Непрерывно стреляя, гитлеровцы потянулись за ним.
Андрей подпустил их метров на пятьдесят и стал бить одиночными, выцеливая и снимая их одного за другим. Фашисты снова залегли, видя, как валятся на снег их камрады.
Андрей менял опустевший магазин, когда, вскинув голову, увидел летящую прямо в него гранату…
– Только не это! – заорал Андрей и рванул что было сил прочь от своего укрытия.
Его ноги словно летели, не касаясь земли. Он не чувствовал, как ерзал и больно бил по спине вещмешок с гранатами и патронами, плечевые ремни которого расслабились, ему не мешал автомат, о затвор которого он отбил на бегу локоть…
Андрея остановил столб черного дыма и выплеснувшейся из-под его ног земли. Он будто налетел на стену… Взрывная волна толкнула его тело назад. Оседая на враз ослабевших ногах, он всем своим существом ожидал страшного удара в живот, почему-то только в живот. Он непроизвольно прикрыл живот руками и раскрыл рот для крика. Его било, пока он падал, но не осколками, а жесткими, смерзшимися комьями земли: в грудь, по ногам… Тошнотворно пахнул в лицо тротиловый смрад.
Оглушенный, Андрей несколько мгновений прислушивался к своему организму, все еще не веря, что жив… И, только увидев фонтанчики земли, взбиваемые пулями прямо у его глаз, очнулся. Он вскочил на негнущиеся ноги и в два прыжка достиг черной, дымящейся воронки, свалившись в нее. Подобрался, скорчился, вжимаясь в теплое черное чрево вывороченной взрывом земли.
Темные фигурки немцев неумолимо приближались, увеличиваясь в размерах. Андрей стрелял и отбегал. Стрелял и отбегал…
А потом над его головой полетели в сторону гитлеровцев огненные смерчи. Андрей понял, что наши все-таки засекли по вспышкам цели и начали огневой налет…
Он не знал, сколько раз и куда был ранен. Боль терзала все его большое, сильное тело, и он не хотел видеть свои раны. Он настолько устал и отупел от всего ужаса этой бесконечной ночи, что ему было сейчас плевать, убьют его или все же удастся выйти к своим…
Светало… Андрей забился в бетонную трубу ливневки, проложенную под шоссе, и оттуда отстреливался, пока гитлеровцы куда-то не исчезли. Он оглядел пустынное теперь поле, простиравшееся до самой железнодорожной насыпи, и, опустив голову, вдруг увидел перед своим лицом ртутно блестевшую лужицу, вытаявшую от множества падающих на лед стреляных гильз. Лужица была круглой, словно блюдце, и в ее блестящей поверхности отражалось утреннее небо. Андрей смотрел в лужицу и видел круг небесной синевы, куда ему нестерпимо захотелось погрузиться. Провалиться в эту спокойную, тихую глубину как в другой мир, раствориться в ней легким облачком. Там, в этой глубине, в которую он вглядывался, было удивительно много света, воздуха, неба. Внезапно из глубины небес выплыло его изможденное лицо, искаженное невыносимой болью, и он понял, что видит в луже свое отражение… И сразу же боль стала столь пронзительной, что казалось, она разорвет его на куски…
Чтобы отвлечься, Андрей подтянул автомат и вскрыл диск магазина. Там оставалось три патрона. Два врагу, один себе… Как же хочется спать… Глаза просто слипаются… Шары на спинке огромной кровати… Блестящие, и в них отражается веселое солнышко за окном… Это же… Это же бабушкин дом! Тепло… Пахнет свежеиспеченным хлебом, полынью, пучки которой бабушка с весны развешивала по углам… Он выходит из спальни и видит на столе, укрытом расшитой скатеркой, круглый дымящийся каравай, а около него – глечик с парным молоком и берестяная солонка с крупной сероватой солью… Как же тепло в бабушкином доме…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?