Читать книгу "Шиш вам, а не моя корона!"

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза – и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», – пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, – сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. – Он всегда так. Кончил – и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало – мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

– Кто здесь? – прошептала я. – Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось – больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, – шептало что-то изнутри. – Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты – демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

– Твоё тело? – я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. – Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты – слабачка.

«Я – королева!»

– Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом – всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, – прошептала Хуана. – Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

– Я попробую, – сказала я тихо. – Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа – волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом – тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

– Мне нужно в церковь, – сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

– Разумеется, ваше величество, – зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит – то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик – серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина – Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест – спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

– Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

– Отлично, – я усмехнулась. – Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

– В церковь? – фрейлина переглянулась с другой. – Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

– Я не спрашиваю разрешения, – сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. – Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье – тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало – на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, – подумала я. – Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза – и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», – пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, – сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. – Он всегда так. Кончил – и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало – мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

– Кто здесь? – прошептала я. – Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось – больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, – шептало что-то изнутри. – Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты – демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

– Твоё тело? – я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. – Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты – слабачка.

«Я – королева!»

– Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом – всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, – прошептала Хуана. – Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

– Я попробую, – сказала я тихо. – Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа – волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом – тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

– Мне нужно в церковь, – сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

– Разумеется, ваше величество, – зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит – то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик – серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина – Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест – спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

– Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

– Отлично, – я усмехнулась. – Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

– В церковь? – фрейлина переглянулась с другой. – Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

– Я не спрашиваю разрешения, – сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. – Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье – тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало – на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, – подумала я. – Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза – и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», – пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, – сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. – Он всегда так. Кончил – и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало – мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

«Ты чужая.

Ты не я.

Уйди»

– Кто здесь? – прошептала я. – Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось – больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, – шептало что-то изнутри. – Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты – демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

– Твоё тело? – я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. – Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты – слабачка.

«Я – королева!»

– Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом – всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, – прошептала Хуана. – Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

– Я попробую, – сказала я тихо. – Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа – волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом – тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

– Мне нужно в церковь, – сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

– Разумеется, ваше величество, – зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит – то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик – серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина – Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест – спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

– Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

– Отлично, – я усмехнулась. – Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

– В церковь? – фрейлина переглянулась с другой. – Но месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать

– Я не спрашиваю разрешения, – сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. – Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье – тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало – на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, – подумала я. – Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Глава 5. И тебя вылечат!

Ладан.

Воск.

Тишина. Иконы – нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна – красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза – в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

– Господи, – прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, – Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг – как удар под дых – видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей – в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом – перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, – говорю я себе профессиональным, холодным голосом. – Инкубационный период грязная вода антибиотиков нет умрёт через неделю».

И он умирает.

Я вижу его лицо в момент смерти – красивое даже в агонии. Глаза открыты. Он смотрит в потолок и шепчет: «Хуана прости»

Но тогда слишком поздно.

А потом – другое.

Я, в этом же малиновом платье, стою над его гробом. Гроб открыт. Филипп лежит в парадном камзоле, с мечом, с орденами. Красивый. Мёртвый.

А я – беременная. Живот уже заметен. Пятый месяц? Шестой?

Тот ребёнок, которого я вымолила вчера ночью, растёт во мне, я это чувствовала. И я не хотела его терять даже из-за видений.

Но я не могу похоронить его отца, иначе моя собственная судьба станет незавидной.

Не могу оставить Филиппа умирать.

Потому что, если я признаю, что он мёртв – трон отойдёт моему отцу. Или сыну. А меня упекут в монастырь.

Я приказываю везти его тело.

Сначала в карете. Потом – на лошади, потому что карета ломается. Потом – пешком, потому что лошади дохнут.

Я везу его девять месяцев.

Девять месяцев трупного запаха, который пропитал мои платья, мои волосы, мою кожу.

Моего сына, которого я родила и оставила на попечении нянек.

Девять месяцев сплетен: «Королева сошла с ума. Она возит с собой мертвеца. Она целует его синие губы. Она разговаривает с ним по ночам».

Я не целую. Я не разговариваю. Я просто не могу его отпустить. Потому что, если отпущу – всё кончится. И моя власть.

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца – мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину – я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа – живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

– Нет! – закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

– Ваше величество – начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

– Выйдите! – заорала я. – Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

– Это не случится, – прошептала я. – Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри – тот, другой, Хуаны – ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь – твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

– Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, – вспомнилось мне. – Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я – акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

– Значит, – сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, – значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

– Я вылечу тебя, – прошептала я. – Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу – если история возьмёт своё – то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде – я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом – справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

– Благослови, Господи, – прошептала я. – И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

– Едем во дворец, – сказала я. – И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

– Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

– Я знаю, – я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. – Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала – она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала – дети. Потом – всё остальное.

Воск.

Тишина. Иконы – нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна – красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза – в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

– Господи, – прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, – Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг – как удар под дых – видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей – в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом – перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, – говорю я себе профессиональным, холодным голосом. – Инкубационный период грязная вода антибиотиков нет умрёт через неделю».

И он умирает.

Я вижу его лицо в момент смерти – красивое даже в агонии. Глаза открыты. Он смотрит в потолок и шепчет: «Хуана прости»

Но тогда слишком поздно.

А потом – другое.

Я, в этом же малиновом платье, стою над его гробом. Гроб открыт. Филипп лежит в парадном камзоле, с мечом, с орденами. Красивый. Мёртвый.

А я – беременная. Живот уже заметен. Пятый месяц? Шестой?

Тот ребёнок, которого я вымолила вчера ночью, растёт во мне, я это чувствовала. И я не хотела его терять даже из-за видений.

Но я не могу похоронить его отца, иначе моя собственная судьба станет незавидной.

Не могу оставить Филиппа умирать.

Потому что, если я признаю, что он мёртв – трон отойдёт моему отцу. Или сыну. А меня упекут в монастырь.

Я приказываю везти его тело.

Сначала в карете. Потом – на лошади, потому что карета ломается. Потом – пешком, потому что лошади дохнут.

Я везу его девять месяцев.

Девять месяцев трупного запаха, который пропитал мои платья, мои волосы, мою кожу.

Моего сына, которого я родила и оставила на попечении нянек.

Девять месяцев сплетен: «Королева сошла с ума. Она возит с собой мертвеца. Она целует его синие губы. Она разговаривает с ним по ночам».

Я не целую. Я не разговариваю. Я просто не могу его отпустить. Потому что, если отпущу – всё кончится. И моя власть.

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца – мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину – я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа – живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

– Нет! – закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

– Ваше величество – начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

– Выйдите! – заорала я. – Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

– Это не случится, – прошептала я. – Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри – тот, другой, Хуаны – ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь – твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

– Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, – вспомнилось мне. – Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я – акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

– Значит, – сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, – значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

– Я вылечу тебя, – прошептала я. – Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу – если история возьмёт своё – то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде – я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом – справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

– Благослови, Господи, – прошептала я. – И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

– Едем во дворец, – сказала я. – И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

– Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

– Я знаю, – я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. – Мы готовимся заранее.