Читать книгу "Шиш вам, а не моя корона!"

Глава 6.Звёзды любят хаос

Лекарь явился через четверть часа.

Я успела сменить платье – с малинового на тёмно-синее, почти чёрное, более строгое. Хуана очень любила его.

Строгость, граничащую с монашеством. Лишь при свете свечей в храме она успокаивалась и обретала если не смирение, то желание подстроиться под двор. Среди которого чувствовала себя чужой.

Сколько она здесь? Года три. И всё же этот яркий, просвещённый мир продолжал пугать её.

Волосы я убрала под сетку с жемчугом. Лицо припудрила, чтобы скрыть синяки под глазами.

Петрона Манаскес попыталась остаться в комнате «для приличия». Сказать, что поможет мне, если лекарь будет проявлять вольность.

Я посмотрела на неё так, что она попятилась.

– Оставь нас.

– Но ваше величество, синьор Венскье – мужчинаИ притом у него репутация богоотступника даже по здешним меркам.

Петрона перекрестилась, косясь на тёмный угол, будто лекарь был чёртом и мог появиться оттуда.

– Он – лекарь. И я – замужняя женщина, которая проводит больше времени на коленях в церкви, чем на троне. Что за грязные мысли у тебя, Петрона? Ступай.

Она вышла, поджав губы. Дверь закрылась с тихим, обиженным стуком, почти столкнувшись в дверях с тем, кого так опасалась.

Я осталась одна с Ламбертом Венскье.

Он оказался не тем, кого я ожидала.

Никакой бородавки на носу, никакого грязного халата безумного алхимика.

Карлик лет сорока, худощавый, с умными, чуть насмешливыми глазами. Одет в чёрный бархат, на пальце – перстень с аметистом. Пахло от него лавандой и ещё чем-то горьким, аптечным.

– Ваше величество, очень рад, что вы пожелали меня видеть, – он поклонился низко, но без подобострастия. – Вы выглядите озабоченной, а я могу снять ваше бремя. Хотя бы его часть.

– Я выгляжу уставшей, синьор Венскье. И у меня есть несколько вопросов к вам.

Он поднял бровь.

– Я слушаю, ваше величество. Если вы о гороскопе для вас, то он готов.

Я жестом указала на стул напротив. Сама села в кресло – тяжёлое, с высокой спинкой, обитое малиновым бархатом. Между нами был маленький столик с кувшином воды и двумя кубками.

Хуана, я вовремя вспомнила, боялась алхимии, магии, гороскопов, но беспокойство за себя и мужа оказалось сильнее предрассудков. Втайне она поручила местной знаменитости, а при бургундском дворе жили только такие, составить натальную карту.

Хотела знать, будет ли у неё сын, И привяжет ли наследник короля к Хуане.

– Вы готовы рассказать, что сулят мне ваши звёзды? – начала я. – А ещё вы готовите лекарства. Я ничего не перепутала?

– Всё верно, ваше величество,– он склонил голову. – Я изучаю влияние небесных тел на судьбу человека. И на его недуги. А также готовлю снадобья, чтобы эти недуги исцелить.

– Или чтобы от них избавиться, – уточнила я. – Говорят, ваши снадобья иногда позволяют безболезненно заснуть.

Ламберт посмотрел на меня с прищуром. Не испуганно – заинтересованно.

– Иногда одно и то же снадобье может и исцелить, и избавить от земной боли. Всё зависит от дозировки. Вы удивительно прозорливы, ваше величество.

– Вы опасный человек, синьор.

– Я полезный, ваше величество. Покойная тетка его величества, гранда Катрина, тоже так считала. Я лечил её от подагры.

Я кивнула. Информация всплыла из памяти Хуаны – смутно, как сквозь воду.

Мать Филиппа, Мария Бургундская, умерла от падения с лошади, когда ему было три или четыре года. Мальчика воспитывала тётка.

– Мне нужен ваш совет, – сказала я. – Я хочу, чтобы вы огласили мой гороскоп. Немедленно. И посмотрели, вдруг он изменился.

– Ваше величество, – всё пристальнее вглядывался в меня противный карлик. – Ваше величество, я уже составлял его для вас четыре года назад и сейчас сделал это по вашей просьбе. Ничего не изменилось.

– Изменилось, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Я изменилась. Я чувствую, что благословение Божье коснулось меня и вменило мне особую миссию.

Все знали об экзальтированности Хуаны, о её утешении в молитвах и постах, соблюдении ритуалов

Это усыпит бдительность собеседника.

Он помолчал. Потом кивнул, достал из сумки дощечку, грифель и замер, глядя в потолок.

– Что ж, я исполню монаршую волю с радостью. Дата и время вашего рождения мне известны. Час, когда вы позвали меня тоже, – он что-то быстро чертил, шепча цифры. – Очень интересно очень Боже, что я вижу?

– Что? – спросила я, чувствуя, как внутри холодеет.

– Два света, – сказал он тихо. – В одной душе. Два источника. Один – тёплый, воспалённый, любящий до безумия. Это вы, ваше величество. Я помню этот свет по прошлому гороскопу. Он никуда не делся.

Ага, к сожалению, да.

– А второй?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то вроде восхищения и ужаса одновременно.

– Холодный. Расчётливый. Спокойный как лёд. Он не принадлежит вашему рождению. Он пришёл извне. Как заноза. Или паразит. Он питается вашей жизненной силой, но при этом укрепляет вас? Я не понимаю.

Я молчала. Сердце стучало где-то в горле, будто кто-то невидимый положил руку мне на плечо и наклонившись к уху, прошептал: «Думала, никто не заметит?»

– Это опасно? – спросила я, притворившись непонимающей.

– Всё зависит от того, кто победит, – он отложил грифель. – Если победит ваш родной свет – тепло, любовь, страсть – вы останетесь собой. Но рискуете сойти с ума, как предсказывают звёзды. Вы и так на грани, ваше величество. Я вижу это.

– А если победит холодный?

– Вы станете другой. Разумной. Сильной. Но потеряете способность любить. По-настоящему, до безумия. Звёзды не любят такого, – он усмехнулся. – Звёзды любят хаос. Ваша душа, наконец, любит смятение.

Я сжала подлокотники кресла.

– Вы можете избавить меня от холода?

Ага, лучше знать заранее. Сидела, как на экзамене.

Ламберт надолго замолчал. Встал, подошёл к окну, посмотрел на серое небо. Потом сказал:

– Могу. Есть одно зелье. Оно выжигает чужеродные влияния. Душу – нет. Но наносное, пришлое – да.

– И что будет со мной? С моим чревом? Я должна дать его величеству наследника.

– Вы вернётесь к себе прежней. Будете молиться, плакать, ревновать. Будете пить успокоительные отвары, которые я для вас готовил. Но, – он повернулся, – вы не родите ещё одного ребёнка. Потому что скоро вы понесёте, вы, ваше величество. Я вижу это по вашему пульсу и по звёздам. Вы будете в тягости сыном.

Я не удивилась. Знала. Чувствовала.

– Сколько месяцев у меня есть? Когда это случится?

– Недели. Может, две. Ещё рано говорить. Но он будет крепким. Ваш сын. Если будет. Великим, возможно.

Да, Карл. Император Священной Римской империи. Карл по прозвищу «Проклятый». Кажется, я поняла почему.

Я кивнула. Положила руку на живот.

– Приготовьте это зелье.

Он прищурился.

– Вы уверены? Случится выкидыш. Вы не сможете зачать более.

– Я не буду его пить, – сказала я спокойно. – Я испытаю его на ком-то другом.

Ламберт замер. Потом медленно улыбнулся – нехорошо, понимающе.

У короля Филиппа несколько официальных и прехорошеньких любовниц. Это в их постелях он так перетрудился, что ослаб и заболел.

Это они наперебой старались родить бастардов.

Это их семьи потом признали Хуану безумной и лишили короны.

Не выйдет.

Больше не прокатит, дамочки!

Я вас устраню . В духе этого времени: изящно и так, что все всё знают, но делают вид, будто в неведении.

Глава 7. Работа началась

– Вы и правда изменились, ваше величество. Раньше вы не думали о испытаниях. Или о том, чтобы противиться судьбе. Воле вашего Бога.

Ламберт, признаться, тут распоясался: так разговаривать с королевой!

Беднягу здесь никто не уважал и не боялся. Будем работать!

– Раньше я была благочестивой дура, – ответила я. – А теперь я мать. Тоже благочестивая.

Он достал из сумки пузырёк с мутной жидкостью.

– Вот. Успокоительное, как вы просили, ваше величество. То, что я всегда вам давал. Отвар валерианы, пустырника и ещё некоторых трав. Пейте перед сном, когда сердце колотится. А зелье для изгнания я приготовлю через три дня. Оно требует фаз луны.

Я взяла пузырёк. Понюхала. Вроде травы.

– Хорошо.

Травить Хуану здесь никому не выгодно. Слишком незначительная фигура.

– Ваше величество, – сказал карлик помедлив. – Разрешите задать вам вопрос? Просите мою дерзость.

И всё с поклонами, с улыбочками.

– Задавайте.

– Вы боитесь безумия? Тьмы, что накрывает нас по воле Бога?

– Я боюсь только одного, – я посмотрела на него. – Что моих детей отнимут. Всё остальное – ерунда.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

– Тогда я счастлив успокоить вас, ваше величество. Вв на удивление разумны для слабой женщины. Безумцы о детях не думают. Они думают только о себе.

Я хмуро кивнула и постаралась переменить тему.

– Синьор Венскье, – сказала я как бы невзначай, – как здоровье моего мужа? Вы ведь осматриваете его? Он говорил, что чувствует слабость после охоты, а обычно – прилив сил.

Ламберт напрягся. Это было заметно – по плечам, по тому, как он невольно сжал пузырёк в руке.

– Король он здоров, ваше величество. У него хороший аппетит, он много двигается. В нём много жизни.

Ага, если считать жизнью охоту за юбками!

– Синьор, – я повысила голос. – Я спрашиваю не о его аппетите. Я чувствую неладное. У меня есть предчувствие. Что он может заболеть. Тяжело.

Лекарь помолчал. Потом сказал тихо:

– Его величество недавно пил воду из колодца в одном из поместий. Я велел проверить эту воду. Там нашли нечистоты. – Он кашлянул. – Но пока нет никаких симптомов. Я дал ему профилактическое средство. Чеснок, полынь, вино.

Ну всё, теперь я спокойна! Ах да, это же только чеснок и полынь, а не антибиотик!

– Вы верите, что это поможет?

– Надеюсь, – он уклонился от прямого ответа.

Я поняла: что-то скрывает. Или не уверен. Или уже видел признаки, но боится сказать.

Почему-то внутри меня вызрела уверенность, что если Филипп останется жив, то всё можно изменить.

– Синьор Венскье, – я встала, подошла к нему вплотную. – Я – мать наследниц Кастилии. И если король заболеет – я должна знать. Чтобы защитить себя и детей. Чтобы уберечь сына, возможно, растущего в моём чреве.

Я положила руку на живот и ощутила еле заметное тепло под платьем.

Конечно, пока было рано говорить, но моё тело изменилось. Нет, грудь не налилась, месячным прийти ещё рано, но в области солнечного сплетения поселился солнечный лучик. Его ощущала лишь я одна.

Карлик поднял на меня глаза. В них была странная смесь страха и отвращения.

– Ваше величество, я понимаю вашу заботу. Но давайте дождёмся возвращения его величества с охоты. Если будут признаки – я вас извещу.

– Известите, – кивнула я. – А пока приготовьте то зелье. И принесите его лично.

– Непременно, ваше величество.

Он поклонился и вышел. Я осталась одна.

Пузырёк с успокоительным остался на столике.

Я взяла его, понюхала ещё раз. Травы. Ничего опасного. И ничего целебного.

«Но пить я его не буду, – подумала я. – Ничего, что приходит от этого человека, пить не буду. Испытаю на ком-нибудь. На Петроне. Или на той фрейлине, которая слишком часто смотрит на Филиппа. Как там её зовут? Изабелла? Как мою мать».

Мать Хуаны.

Внутри шевельнулась злость прежней хозяйки этого тела. Я не стала её подавлять – пусть. Сейчас она была союзницей.

Я подошла к окну. Во дворе уже отъезжала карета лекаря. За ней падал снег – первый в этом году.

Здесь, в Бургундии зимы тёплые, но эта обещала быть холоднее прочих.

«Филипп умрёт через несколько месяцев, – прошептал внутренний голос. Но чей – мой или её? – Если ты ничего не сделаешь».

Я положила руку на живот.

– Я сделаю, – сказала я тихо. – Я не дам ему умереть. Хотя бы потому, что если он умрёт – меня убьют не сразу. Сначала запрут в башне и будут кормить похлёбкой, пока я не сойду с ума по-настоящему. Лишат детей.

Дети! Я так и не видела их!

Элеонора, Изабелла. Одной три, второй – годик с небольшим.

Мои девочки!

Я вздохнула и прислушалась к себе. Ничего не чувствую.

«А может, – подумала я, – это не мой ребёнок? И они – не мои дочери. Может, это её дети Хуаны? И я просто гостья? Наседка, которая высиживает чужое яйцо? И которая должна взрастить чужих птенцов?»

Я всегда была против усыновления. Мне хотелось сердцем, телом, утробой почувствовать связь между детьми и собой.

Нет. Не хотелось верить в то, что я просто воспитательница.

Мой сын. Мои дочери. Моя кровь. Моя плоть. Даже если тело чужое.

Я провела ладонью по животу – пока ещё плоскому, ничего не обещающему.

– Тихо, малыш, – прошептала я. – Мамочка всё решит. Я защищу тебя и твоих сестёр.

За окном всё падал снег. Белый. Чистый. Как саван.

Я вздрогнула и отошла от окна.

Надо было действовать. Ждать нельзя.

Я должна увидеть дочерей, поговорить с малышками, даже если они ничего не понимают. Но сначала – дела.

Я подошла к секретеру, достала перо, бумагу и написала три письма.

Первое – отцу. Королю Фердинанду. Вежливое, почтительное. С просьбой прислать лекарства из Арагона.

Аргумент: здоровье королевства.

Не подействует, но хоть что-то. Проверю, как ответит отец. Если верить памяти Хуаны, он не любил дочерей, а сын умер от чахотки. Или от усердия в постели жены.

Возможно, от одного и второго одновременно.

Второе – папе римскому. Тоже почтительное. С просьбой о благословении для будущего наследника.

Чтобы не забыл обо мне и о том, что я – оплот католицизма при местном бургундском дворе – рассаднике вольнодумства.

Третье – самому Филиппу.

Короткое:

«Возвращайся ко мне скорее. Я скучаю и жажду твоей супружеской любви. Помни, что пока я рядом, ты полон сил. Твоя Хуана».

Это было ложью. Но хорошей ложью, правильной. С намёком: не станешь слушаться – пожалеешь.

Он сейчас не поверит, убедится позднее.

Я вспомнила красивое лицо и тело мужа. Да, за такого самца можно побороться даже со смертью.

Я запечатала письма сургучом и позвонила в колокольчик.

– Петрона! Отправь это с нарочным. Немедленно.

Петрона вопросительно вздёрнула бровь.

– Слушаюсь, ваше величество. Но разрешите ли сначала почитать их?

А, да, мать, великая королева Изабелла, приставила Петрону моей наставницей, но я уже вышла из возраста, когда мне нужна нянька.

– Не дозволяю, – произнесла я так жёстко, что она опешила и заморгала глазами, будто собиралась заплакать. Пришлось смягчиться. – Я благодарна тебе за заботу и наставления, но эти письма я пишу как королева. Я не хочу их читали те, кому они не предназначены.

Прочитают, конечно, но моя свита должна запомнить, что я главная.

– Приведите ко мне дочерей. Я хочу увидеть малышек. Узнать, как их успехи.

Моё лицо дрогнуло в полуулыбке.

– Да, ваше величество.

Петрона ушла с письмами, глядя на меня с новым выражением. Уже не как на безумную. Как на непредсказуемую, как на ту, что себе на уме.

С одной стороны, неплохо. Пусть привыкают – я не покорная кукла.

С другой, это было хуже, чем если бы меня считали безмозглой.

Потому что непредсказуемую всегда можно объявить сумасшедшей.

Я подошла к зеркалу.

– Здравствуй, Хуана, – сказала я своему отражению. – Поговорим, когда ты проснёшься. А пока – спи. Мне нужно поработать над нашими делами.

В отражении мне почудилась усмешка. Или это просто игра света?

Я отвернулась.

Снег всё падал.

А в животе затаилась жизнь.

И ни один монастырь в мире не отнимет её у меня. Как и двух других девочек!

Глава 8. Две звёздочки мои

Я ждала их в малой гостиной.

Камин горел ярко, но в комнате всё равно было холодно – огромные окна пропускали сквозняки. Я сидела в кресле с прямой спиной, как учили в другой жизни, и сжимала подлокотники.

Надо будет что-то делать с окнами, пусть их подоткнут тряпками, чтобы сохранить тепло.

«Ты никогда не занималась детьми, – шепнул внутренний голос. Теперь я уже не различала – Хуанин или мой. – Ты только молилась за них. И плакала. А няньки делали всё».

– Сегодня я сделаю всё сама, – ответила я вслух.

Дверь открылась. Петрона вошла первой, за ней – две женщины в тёмных платьях, а между ними

Сердце пропустило удар.

Две девочки.

Старшей, Элеоноре, было три года.

Рыжая, как отец, с огромными серо-голубыми глазами и тонкими, бледными губами. Она держалась за руку няньки и смотрела на меня с опаской – так смотрят на чужую тётю, которую видят раз в месяц.

И которую приучились заочно бояться и кланяться.

Элеонора сделала очень элегантный реверанс.

Младшая, Изабелла, годик с небольшим, сидела на руках у кормилицы.

Темноволосая, как Хуана, пухлая, с кулачками, зажатыми у рта. Она таращилась на огонь в камине и икала. Подкашливала.

Во мне всколыхнулась ярость.

– Ваше величество, – гувернантка, худая француженка по имени мадемуазель Жиллобье, сделала книксен. – Девочки здоровы. Мы занимаемся с ними каждый день по женской программе.

То есть шитьё, реверансы. Умение вести беседу. Полезные навыки. Если ты желаешь, чтобы кто-то другой распоряжался твоей судьбой.

– Моя мать, королева Изабелла, сама правила. И считала, что девочек надо воспитывать как наследниц престола.

Я заметила, как переглянулась свита. Опять считают мои слова чудачеством. Или безумием.

Какой сейчас год на дворе?

«1505», – подсказал разум. Начало просвещённого, если можно так сказать, шестнадцатого века.

– Я хочу посмотреть на них поближе, – сказала я гувернантке и поманила девочек пальцем. – Элеонора, подойди ко мне.

Старшая сделала шаг, другой. Остановилась в трёх метрах. Губы дрожали.

– Не бойся, – я улыбнулась. – Я твоя мама.

– Да, миледи, вы редко с нами, – сказала девочка тонким голосом. Удивительно развита для трёхлетнего ребёнка. Может, система образования не так и плоха. – И всегда плачете. Не плачьте, миледи.

Внутри кольнуло – Хуанина боль, острая, как игла. Я знала: она действительно почти не видела детей.

Сначала беременность, потом роды, потом депрессия, слёзы, молитвы. Муж изменял, она замыкалась. Детей растили чужие.

Всё равно это «никчёмные девочки»!

При дворе считали – есть только дочери, значит, считай, нет детей.

– Сегодня я не буду плакать, – пообещала я. – Иди сюда.

Элеонора приблизилась. Я взяла её за руку – тоненькую, холодную. Потрогала лоб. Не горячий. Посмотрела в глаза – ясные, без гноя. Зрачки нормальные.

Я хоть и не врач, но опыт имею. Пусть и с младенцами.

– Ты хорошо ешь?

– Да, миледи – девочка удивилась. – Манную кашу. И бульон.

– А живот не болит?

Элеонора поморщилась и прижала руку к животу.

– Иногда, миледи. Мадемуазель говорит, это от ветров. И даёт мне мятный чай.

«Ветры», – подумала я. Или глисты. Или дисбактериоз. Или ещё что-то, что при средневековой гигиене – обычное дело.

– Раздень её, – сказала я гувернантке. – Я хочу посмотреть.

– Ваше величество?! – гувернантка побледнела и кинула взгляд на Петрону, чтобы та вразумила безумную. – Но здесь холодно

– Я сказала – раздень. И заткните оконные щели тряпками, немедленно!

Мой голос не терпел возражений. Женщина замешкалась, но Петрона кивнула, и девочку быстро освободили от платья, сорочки, панталон.

Элеонора стояла перед камином, дрожа, с синими губами.

Я опустилась перед ней на колени. Потрогала живот – мягкий, не вздутый. Надавила слегка – девочка не вскрикнула, только дёрнулась.

– Больно?

– Немножко, миледи мама, – прошептала она.

Я пощупала лимфоузлы на шее, под мышками – не увеличены. Посмотрела кожу – нет сыпи. Всё чисто.

– Одевайте скорее, – сказала я. – И давайте ей тёплого питья. Не мятного – ромашкового. И уменьшите порции каши на ночь. И пусть спит с грелкой на животе.

– Ромашкового? – переспросила гувернантка. – Но у нас нет

– Будет, – я посмотрела на Петрону. – Распорядись.

Не знала, росла ли здесь ромашка аптекарская, но должна же была!

Петрона кивнула, но в глазах застыл холод: «Что за блажь, ваше величество?! Так не подобает себя вести королеве!»

Ага. Видимо, подобающее поведение – сидеть куклой и улыбаться на приёмах, да рожать новых детей взамен умерших прежних.

Фиг вам!

Я взяла младшую. Изабелла была тяжёлой, тёплой – и когда я прижала её к груди, вдруг затихла. Перестала икать. Уткнулась носом мне в ключицу и засопела.

– Она кашляет, я заметила – сказала я кормилице.

Кашель был влажным, значит, давно уже начался.

– Немного, ваше величество. Зубки режутся, слюнки текут, вот и покашливает.

Я приложила ухо к её грудной клетке – навык, въевшийся в плоть за двадцать пять лет. Дышит чисто. Хрипов нет. Температуры нет.

Слава Богу!

– Если кашель усилится – сразу мне доложите, – сказала я. – Без всяких там «зубков». Поняли?

Так я смотрела и так гоняла молоденьких акушерок, которые становились со мной в смену и хотели всё время провести её, уткнувшись носом в телефон.

Кормилица испуганно закивала.

Я сидела с Изабеллой на руках, посадила рядом Элеонору, держала в своей руке её маленькую ручку, чувствуя, как в груди разливается незнакомое, тягучее тепло.

Не Хуанино. Моё. То самое, которое я ждала двадцать лет. Которое не могла получить.

«Чужие дети, – сказала я себе. – Тело чужое, дети чужие. Но я чувствую чудо».

Я поцеловала макушку Изабеллы – пахло молоком и чем-то сладким. Элеонора встала, подошла ближе и прижалась к моей ноге.

– Миледи, мама, вы пахнете по-другому, – сказала она.

– Это новые духи, – ответила я. – Тебе нравится?

Девочка ничего не ответила, смутилась и сделала реверанс.

На прощание я обняла их обеих. Одной рукой – младшую, второй – старшую. И почувствовала, как в груди закипают слёзы – но не отчаяния, а какой-то дикой, первобытной решимости.

«Никто. Никто не отнимет их у меня. Даже если они не мои по крови. Они мои теперь».