Текст книги "Хранитель Реки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hranitel-reki-66617.jpg)
Автор книги: Иосиф Гольман
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
Вадик Оглоблин борется с бедностью
Место: Москва.
Время: почти два года после точки отсчета.
Зачем родители назвали меня Вадиком, не знает никто. Одну только буквочку добавить – и будет уже логически выверено: Владимир – владеет миром, Владислав – похоже, славой, я не большой знаток в словоковырянии, но Вадик – это какой-то нонсенс, прости господи.
Да-а, не люблю я свое имя.
Ленка говорит, что это очень плохо. Что там, на высшем уровне, все наши нелюбови учитываются и вредят обеим сторонам: и тому, кого не любят, и тому, кто не любит. В моем, тяжелом, случае я, получается, страдаю с обеих сторон. Но что тут поделать, если родители вместе с имечком заложили в меня и любовь к занятиям, сроду в семье потомственных инженеров отсутствовавшим. Я не имею в виду то, чем собираюсь заняться примерно через час. А имею в виду то, ради чего, как выражается Ленка, меня создала природа.
Кстати, когда она так выражается, мне всегда становится весело. Потому что как только она это скажет, мне тут же хочется ее раздеть и сделать то, ради чего меня создала природа. Ленка отбивается, вопит, что я дурак и с такой степенью серьезности вряд ли добьюсь всемирной славы, но, честно говоря, в подобные моменты – к черту всемирную славу! Хотя она бы сегодня как раз не помешала.
Я с треском закрываю дверцу старенького «Саратова» и, приученный Ленкой к постоянному самоанализу, хорошо понимаю, почему с треском. Во-первых, потому, что без треска дверца не закрывается, уж больно древен холодильник, подаренный нам сердобольной соседкой. А во-вторых, потому, что в его чреве нет ни хрена съедобного.
А вдруг я чего-нибудь не заметил?
Снова открываю дверцу и снова с треском захлопываю. Чего можно не заметить в таком небольшом пространстве? Тут и самоанализ не нужен: я просто хочу жрать. А оставшееся, одно-единственное куриное яйцо я оставлю Ленке. Кстати, какая жалость, что яйцо куриное, а не, скажем, страусиное. Интересно, чисто теоретически, какие яйца были у летающих динозавров? Я имею в виду яйца, из которых эти твари вылуплялись. Сколько дней можно было бы одно такое лопать? Наверное, за сто обычных сошло бы или даже за тысячу.
Однако надо спускаться с небес, тем более доисторических, на землю.
Я на ходу дожевываю сильно немолодую, но все равно вкусную, если снять зеленые пятнышки, булку и иду в комнату. Ленка сладко сопит на нашем супружеском ложе, сбитом из ящиков. Ей еще спать полчаса, не меньше, поэтому хоть и вижу ее вылезшую из-под одеяла ногу, хоть и знаю, что еще осталось под одеялом – но сдерживаю себя и не делаю того, ради чего меня создала природа.
Такое двойное за одно утро проявление благородства сильно утомило Вадика Оглоблина (фамилия у меня тоже ничего. Соответствует), потому я быстро натянул джинсы, надел рубашку, постиранную и выглаженную Ленкой, и пошел доставать еду любимой.
Знала бы моя почти супруга, каким способом я собираюсь это сделать, точно бы убила. Вроде и маленькая она у меня, субтильная, можно сказать, но принципами не поступается, а они у нее есть.
Вот и хорошо, что не знает. Как там, в умных книгах – многия знания умножают печали?
Гордый собой, уже почти вышел, как Ленка подала голос:
– Вадь, ты куда?
– В мастерскую. Спи, тебе рано.
Ленка до ночи рисовала чужой проект, денег за который еще ждать и ждать.
– Придумал, что сделать?
– Придумал.
Мы с ней явно имеем в виду разное, но мудрость про многие знания никто не отменял.
– Ни пуха, Ваденька! – напутствует меня Ленка.
– К черту! – отвечаю я ей. Хотя в жизни никогда ее туда по-серьезному не пошлю. Более того, если б даже он сам за ней пришел, ей-богу, я б с ним сразился. Потому что без Ленки мне все равно никак…
Витек был точен. Его колымажка на углу уже стояла, минут на пять раньше условленного.
– Слушай, может, отменим? – спросил он меня.
Вот же чмо! Сам просил, в конце концов, это мы за него мстим, а не за меня.
Может, и отменили бы. Мне тоже что-то не по себе. Но кушать хочется больше, чем отменять.
– Поехали, – скомандовал я голосом Джеймса Бонда. Назвался груздем – полезай в кузов.
– Поехали, – голосом другого киногероя – пойманного волком зайца из «Ну, погоди» – отозвался мой друган или, теперь правильнее, подельник.
Нет, так не пойдет.
– Ты с техникой справишься? – спросил я Витька.
– Конечно, – сразу повеселел он.
– Тогда вылезай.
Я уселся за руль, Витек сел справа и закопался в «дипломате». На репетиции с его «дипломатом» трудился я, а друг был водителем – он же хозяин автомобиля. Впрочем, и так сойдет.
За рулем я всегда успокаиваюсь. Как наколочу бабок, куплю себе такую же. «Ягуар», конечно, лучше, но и «Рено» неплохо.
Ехали мы минут тридцать – за город утром без проблем, это навстречу была пробка.
– Проверил, они на месте?
– Да, – нехотя ответил Витек.
Они и в самом деле были на месте. Белый с синей раскраской автомобиль ДПС умело спрятался среди деревьев, съехав с дороги.
Ситуация была хрестоматийной: по встречным полосам еле шевелилась бессмысленная и беспощадная пробирающаяся в мегаполис пробка. Даже мне было видно, как умельцы на джипах перли по пыльным обочинам, заставляя отплевывать грязь законопослушных. Лови – не хочу.
Собственно, так оно и есть. Не хотят. Западло в пробку лазить, или, не дай бог, реверсивной полосой трафик налаживать. Гораздо лучше стоять на пустой стороне, да еще после знака «40», установленного на ровном и чистом месте – по случаю то ли давно прошедшего ремонта, то ли проживания главы местной администрации.
– Впере-е-ед! – бодро заорал я (а то мой партнер что-то совсем приуныл) и втопил педаль газа.
Мент ошарашенно посмотрел в нашу сторону. Ему даже радар не понадобился, сразу замахал своей волшебной палочкой.
Я тут же тормознул, свернул на проплешину обочины и понуро пошел к блюстителю – до него оставалось еще метров пятнадцать.
А харя нормальная. Красная. Глазки-щелочки. Типичный дорожный тать.
Какое счастье, что никто не может залезть мне в голову, а то бы я получил год условно, как тот блогер, оскорбивший милицию как единую социальную группу! Хотя, с другой стороны, то, что я собираюсь сделать, тоже не совсем хрустально-безоблачно.
– Нарушаем, товарищ водитель, – деловито констатировал тать. – Знак видели?
– Да видел, – удрученно пробормотал я. – Вас вот не увидел. Дорога ж свободная.
– Мало ли что свободная?
Он уже закончил с документами и оценивающе меня осматривал. А что, я – вполне привлекательная особь. Не из «Запорожца» инвалидного вылез и не из «мерса» с блатными номерами, из которого, кроме водителя, могут вылезти и неприятности. То, что надо, короче.
– Лучше б пробку регулировали, – буркнул я. – Вон по обочинам как шпарят.
Это зря. Можно и нарваться. Но нужна была спортивная злость, а то, откровенно говоря, чувствовал я себя неважно.
– Что-что? – сузил он глаза, и без того прищуренные по-ленински. – Что ты сказал?
– Не ты, а вы, – сказал я ему, но в бутылку не лезу, и так мужчина подзавелся. – Называйте сумму… – Градус дискуссии следовало понизить. И добавил: – …штрафа.
На всякий случай, а то сейчас разные новации в моде: 99,9 процента берет взятки, а 0,1 процента сажает тех, кто их дает. Я не хочу попасть в эти 0,1 процента, потому и добавил про штраф.
Мужик пристально меня разглядывал. Неужто засомневался?
– С хамством – дороже, – наконец говорит он.
И в самом деле, кто ж в тебе, Вадик Оглоблин, засомневается? Ни фига ты не похож на офицера службы собственной безопасности. Да и вообще – на любого офицера.
– Садись в машину, – приказал мент.
– Да заплачу я, только быстрее, – уже извиняющимся тоном пробормотал я. – Опаздываем чертовски.
Мне совсем не хотелось лезть внутрь патрульной машины. Как говорится, звук – хорошо, а с картинкой – лучше.
– Триста хватит? – перевел я разговор в чисто конкретную плоскость. Ясно было, что в кутузку этот товарищ меня не потащит.
– Пятьсот, – кратко бросил он. – За хамство.
А сам уже уставился в сторону Москвы в поисках следующей жертвы. Ко мне интерес потерян, я – материал отработанный.
Главный тать из машины не вылезал, только окошко открыл, чтоб лучше слышать. Сдается мне, он не слишком доверял щелочкоглазому.
– Ладно. – Я вытаскиваю из кармана сотки, так и было задумано, – и начинаю их пересчитывать.
На лицах обоих ментов – недовольные гримасы. Они уже пожалели, что я не сел в кабину. А может, мне показалось. Нет, равнодушные лица. Подумаешь, чувак на улице взятку пересчитывает.
Я отдал деньги, щелочкоглазый возвращает права.
– Все, пока, – сказал я, повернулся к машине с Витьком, но не удержался и спросил: – А где же «счастливого пути, товарищ водитель»?
– Вот козел! – забурчал главный тать из раскрытого окошка их рэкетирской тележки.
Ну, козел – так козел.
Уже не оборачиваясь, сел в «Рено», пристегнулся и, сопровождаемый явно неприветливыми взглядами, проехал метров сто, после чего свернул направо и остановился.
Витек справился, без вопросов. Даже успел все перекинуть на переносной проигрыватель – девайс с экраном в пять дюймов. Прямо как в кино: вот я подхожу, вот они меня ошкуривают, вот возвращаюсь. И звук чистенький такой. И смотрится на одном дыхании. Потому что – жизнь. Может, во мне Феллини пропадает? А Витек был бы оператором.
Я тяжело вздохнул и, не снимая микрофона, вернулся к форменным грабителям.
– Чего тебе еще? – недовольно осведомился краснорожая «шестерка»: он уже начал процесс отъе-ма денег у следующего водителя – владельца «Ауди»-«сотки». По-моему, я начал его серьезно злить.
– Отпусти его, – сказал я. – Дело есть. А времени нет.
Да, чувак тертый, не первый год кормится на асфальте. Сразу все понял, отпустил счастливого водителя «аудюхи». А мы сели в их тачку. Я – впереди, младший мент – сзади.
Не тратя времени на разговоры, включил девайс.
Кино не понравилось. Но и в ноги не кинулись, с предложением простить.
– Ты кто? – спросил главный, позевывая. Но вот это ненатурально, встревожился мужчинка, чего там.
– А как ты думаешь? – ухмыльнулся я.
– Не похож ты на того, о ком я думаю, – честно сказал мент.
– А был бы похож, ходил бы нищим.
Ну вроде все объяснил. Типа все ж таки при исполнении, но можно договориться.
– Так есть предложения или нет? – посуровел я, расстроившись из-за их молчания.
– А если нет? – спросил старший. Теперь – ковыряя зубочисткой нездоровые зубы.
– «Палки» тоже нужны, – ничем особо не рискуя, сказал я. Типа заведенные и раскрытые уголовные дела.
Красномордый напряженно сопел сзади.
– Спрошу, сколько, а ты мне взятку запишешь, – невесело усмехнулся главный мент. – Микрофон-то поди не снял.
– Не успел, – честно сознался я. – Но в машину-то я к вам сел.
– Так сколько? – не выдержал сзади младший компаньон.
Это другое дело.
– Верните пятьсот, – сказал я. – Они меченые.
Это была правда: я на каждую поставил крестик.
Старший с заметным облегчением вернул мне мои же пять сотенных. Быстро, однако, он изъял их у напарника!
– И еще тридцать, – небрежно бросил я.
– Ты что, охренел? – изумился мой бизнес-партнер. – Мы ж только вышли!
– Не волнует.
Почему я должен входить в их положение? Они в мое входили?
– Тогда жди, – сказал главный. – Подвезем через пару часов.
Это в мои планы не вписывалось.
Через пару часов могут подъехать такие звездюли – если у них «крыша» в том месте, которое я столь нагло представляю, – что мало не покажется.
– Так не пойдет, – спокойно сказал я. – Либо немедленно, либо по закону.
– Немедленно больше двадцати не наберем, – сказал главный. И приказал напарнику: – Давай свою заначку.
– Это ж на холодильник, – заныл тот.
– Будет тебе холодильник, – недобро пошутил начальник. В первый раз за беседу.
Порывшись в тайных карманах, он вытащил пачку денег: в основном сотки и пятисотенные, хотя попадались и тысячные бумажки.
Главный нехотя достал свои. Сложив в одну пачку, начал пересчитывать. Когда дошел до пятнадцати тысяч, я ловко выхватил все деньги.
– Ладно, верю, – сказал я.
Наткнулся на ненавидящий взгляд – в пачке было явно больше двадцати тысяч, хотя и меньше тридцати, изначально обозначенных.
Но мне плевать на его любовь или ненависть. Я открыл дверцу и вышел, спиной ощущая желание обоих разорвать меня на куски немедленно. А уже потом стрелять по этим кусочкам из всех видов табельного оружия.
Сел в «Рено» и уже по-настоящему дал газу. Возвращаться мимо тех же гаишников не хотелось, а потому дали изрядного крюка. Повторить операцию, как предполагалось вначале, так и не решился: лишь теперь почувствовал всю степень мандража. Буквально ноги затряслись, даже останавливаться пришлось на несколько минут.
Ну ничего, привыкну.
Деньги поделили поровну, вышло по тринадцать тысяч с гаком. Не хило.
– А тебя точно те двое вчера ошкурили? – спросил я Витька напоследок.
– Уже и не знаю, – честно сказал Витек.
Он перетрусил еще больше моего, хотя просто сидел в машине. Тут уж ничего не поделаешь – конституция у моего дружка такая. А те или не те – какая, в конечном счете, разница?
Вышел я недалеко от дома, Витек пересел за руль.
Ленка, царица моего сердца, недолюбливает моего старого другана. Ну и не будем мозолить ей глаза его видом.
Шел домой, мысленно тратя деньги: по-настоящему, в реальности, я это сделаю вместе с моей женщиной.
Первым делом – жрачка. При этой идее даже желудок свело. Но тратить сейчас не буду, очень уж хочется бросить к ее ногам как можно больше.
После жрачки – ей платье. То, на которое она чуть не каждый день ходит смотреть в один и тот же модный магазин. Считается, что молодежный и недорогой. Хотя понятие «недорогой» – очень относительное понятие.
Ленка думает, я не знаю. Но я настоящий следопыт, и мне немаловажно, куда моя женщина ходит столь постоянно и целеустремленно. Вот и выследил, без труда оставшись незамеченным.
Далее – ювелирный. У нас ведь колец так и нет. А хочется.
Далее…
Стоп, сказал я себе. Сдаем назад.
Жрачка – раз. Ленкина тряпка – два. И кино – максимум три. Более удовольствий на эту сумму не предвидится. Ну да ничего. Ментов у нас много. Технология, похоже, действует.
И последнее: откуда бабки? Если объяснить прямо, то с высокой степенью вероятности они полетят мне в рожу. А значит, пусть будет так: Вадик Оглоблин успешно продал то, ради чего его создала природа. Причем я вовсе не имею в виду одну забавную штуку, которая так нужна нам обоим…
Глава 3
Охотники за Ван Эмденом
Место: Германия.
Время: два года после точки отсчета.
Огромный паром компании «Хансе» явно сбрасывал скорость. Теперь она уже не была конкурентным преимуществом (новенький, построенный в Италии, многопалубный сине-белый красавец преодолевал расстояние от Финляндии до Германии всего за сутки – в полтора раза быстрее, чем его старшие, красно-белые собратья). Ведь порт прибытия – гавань Травемюнде – можно было разглядеть невооруженным глазом. Правда, не с того места, где стоял Жорж.
Однако уходить не хотелось – вид с девятой палубы был действительно впечатляющим. Две широко раздвинутых, по самым бортам судна, трубы – все пространство между ними было заставлено грузовиками и отдельно стоящими контейнерами – ничуть не скрывали бескрайнего серого моря, ограниченного лишь линией горизонта.
Красивее, чем здесь, было, пожалуй, лишь на верхней палубе, по сути вертолетной площадке, но там даже в штиль ветрюга ужасный – скорость движения парома была весьма серьезной. Не то что кепку срывало, а просто тяжело на месте стоять, если за какую-нибудь железяку не уцепиться.
Поэтому большую часть пути Жорж провел тут, а не наверху. Хотя и здесь тоже чертовски красиво.
Жорж ухмыльнулся: счастье от созерцания бескрайних просторов может оценить лишь тот, кто значительное время провел в помещении ограниченных размеров.
Но не будем о грустном.
По правому борту судна (стало быть, слева от Жоржа) стал виден входной маяк травемюндского фарватера. Лоцманский красный катерок, до этого момента бесстрашно скакавший по волнам сбоку от судна, прибавил ходу и ушел вперед – канал не море, дальше они пойдут в кильватер.
Жорж неторопливо прошел к большому иллюминатору правого борта. Даже не иллюминатору, а практически сплошной стеклянной стене комнаты-библиотеки. С левого борта особо рассматривать было нечего – лес и заросли. А с правого – должен был показаться городок.
«Интересно жизнь устроена», – подумал Жорж. В эти места советскому человеку попасть было сложно. Не так сложно, как в ФРГ (ГДР все же числилась в коммунистическом лагере), но все равно заграница. К тому же у многих среди все-таки попавших в Восточную Германию – слишком у многих, чего скрывать – появлялось нездоровое желание покинуть этот самый коммунистический лагерь методом улепетывания в Германию Западную. Недаром посередине Берлина в одночасье воздвигли стену – а то, глядишь, пол-Германии бы совсем опустело.
Но как же все переплетено! Дед Жоржа в Травемюнде бывал не раз. Правда, не по морю прибывал, а по воздуху и в багаже вез больше тонны бомб. Потому что дед был штурманом полка тяжелых бомбардировщиков «Ил-4», а в Травемюнде базировался весь цвет подводного флота Третьего рейха.
Мимо поплыли дома маленького, чистенького – промытого и частыми дождями, и напрямую тряпками со специальным уличным шампунем – городка. Только у входного маяка высилось какое-то здоровенное высотное здание, а так – типичный средневековый пейзаж из разноцветных домиков с высокими крышами. Вот промелькнул внизу знакомый ресторанчик, прямо у воды, рядом с яхтенным причалом. Жорж вспомнил, как он тогда вздрогнул: сидел, никого не трогал, ел жареную швабскую картошку с колбасками, опять-таки жареными, запивал пивом. Потом глянул в окно, а за ним, точнее, над ним – с десяток этажей гигантского океанского лайнера! Канальчик-то, хоть и маленький, а глубокий.
Ну вот, еще немного – и можно будет выезжать: лайнер уже проскочил улицу-канал и втягивался в большое расширение гавани. Скоро он, не торопясь, развернется и ошвартуется на свое место, рядом с таким же бело-голубым красавцем, который вот-вот отойдет на Хельсинки.
Жорж с сожалением отвернулся от окна и пошел в каюту за вещами.
– Ну, что, Евгения Николаевна, двинулись на выход? – спросил он у попутчицы.
– Конечно, конечно, – немедленно ответила та, что-то быстро пряча в сумку.
«Опять бабки пересчитывала», – ухмыльнулся Жорж. Он прекрасно знал привычки и мелкие слабости своей младшей компаньонши.
Немелкие слабости у глубокоуважаемой Евгении Николаевны тоже были. Но без нее не обойтись: образование, имевшееся у Жоржа, ни в коей мере не соответствовало требованиям той сферы бизнеса, которой он занялся. А бросать бизнес с доходностью от тысячи процентов годовых Георгий Иванович Велесов совершенно не намеревался.
И дело было не только в процентах. Прежняя работа тоже давала неплохие проценты, даже очень неплохие. Но семь лет вынужденного перерыва сильно подорвали тягу к восстановлению первоначального дела. Семь – это с условно-досрочным освобождением, после двух третей срока, а так, если б от звонка до звонка, было бы все десять.
Нет, в одну и ту же воду, даже сразу после того, как откинулся с зоны, Жорж возвращаться не планировал. Там сейчас другие вкалывают. Более молодые, более резвые, более жестокие. И тогда, конечно, нравы были недетские, но сейчас Жоржу хотелось чего-нибудь поспокойнее. Так что пусть веселый порошок по ночным клубам развозит новое поколение. А он пойдет другим путем. Прививать тягу к прекрасному тем, у кого на это прекрасное имеются соответствующие деньги.
– Все, пошли, – наконец сказал Велесов и направился с сумкой к выходу.
У большого, с человеческий рост, зеркала машинально тормознул, поправил рукой прическу, полюбовался своим ухоженным отображением – никак не дать сорока (и это после мордовских вынужденных каникул), но уловил в том же зеркале понимающую усмешку компаньонши. Вот же старая кошелка! Ее-то какое дело?
Да, не все и не всегда его звали Жоржем. Некоторые – самые милые его сердцу – могли иной раз и Жоржеттой назвать. Весь срок в лагере трясся, чтоб не узнали. Но здесь же не лагерь! Здесь Европа. Здесь что ни мэр, то Жоржетта. Так чего ж ты лыбишься, старая ехидна?
В коридорах уже было людно. По направлению к грузовым палубам стекался народ. Туристы – с чемоданами: администрация не несла ответственности за ценные вещи, оставленные в автомобилях, и хоть бывалые путешественники знали, что на паромах ничего не пропадает, но основная масса тащила важный груз в каюту. А вот драйверы с большегрузов шли пустые, и их было куда меньше: многие из них вылезли к своим «манам», «дафам» да «фрейтлайнерам» заранее, чтобы еще раз осмотреть и ощупать любимых монстров.
Жорж быстро нашел темно-синий «Фольксваген» и сел за руль. Справа угнездилась старуха Шипилова.
Вскоре ворота поднялись, палубный матрос дал отмашку, и машины несколькими колоннами начали вытягиваться из чрева гигантского судна на причал. Впереди маячил желтый автолоцман – за ним и следовали автомобили с парома.
Все, кроме вэна Жоржа, потому что ему недвусмысленно показали – нужно отъехать в сторону.
У Жоржа заныло сердце. Что еще такое? Все же в порядке было.
Он открыл окно и через силу улыбнулся подошедшим мужчинам в форме.
– Вы из России? – вежливо спросил первый.
– Да, – односложно ответил водитель.
– Запрещенные к ввозу товары есть? – спросил второй. – Деньги более трех тысяч евро на человека, оружие, наркотики? – При последнем слове Жорж слегка побледнел, что не укрылось от опытного глаза.
– Ничего нет. Нас уже проверяли на границе с финнами, – недовольно бросил он.
– Теперь еще раз проверим, – улыбнулся первый.
И действительно проверили. Перерыли буквально все. Минут пятнадцать трясли чемодан и сумки. У жадной старухи оказалось-таки больше трех тысяч у.е. наличности, однако на двоих было меньше шести тысяч, и таможенники, не найдя наркоты, не стали придираться. Проверили грин-карту – страховой полис для езды по Европе – и отпустили с миром.
Опасности не было никакой, ничего запрещенного не везли, – но у Жоржа, с его-то анамнезом, еще долго тряслись колени. Старуха на правом кресле мстительно улыбалась, хотя она теоретически должна была бы быть благодарной компаньону – вполне могли лишить ее незадекларированных денежек. Но Евгения Николаевна – не из тех людей, кто долго помнит добро. Евгения Николаевна по большому счету и не любит ничего и никого, кроме трех-четырех странных и многими забытых людей. Вот за ними она бы не только в Европу – она бы и в Антарктиду поехала.
Жоржу глубоко наплевать на предметы ее необъяснимой страсти: и на Пьера Алешински, и на Карела Аппеля (не зря они свое объединение «Коброй» назвали), и на совсем уже безумного Жана Дюбюффе – особенно после того, как, по настоянию Шипиловой, внимательно он разглядел их «творчество» – уж не сравнить с его любимыми Поленовым и Саврасовым. Но говорить об этом Евгении Николаевне не следует. Потому что она или немедленно умрет от разрыва сердца сама, или разорвет сердце Жоржу, причем не фигурально, а напрямую – вырвав из груди крепкими сильными пальцами бывшей живописки. Или живописательницы?
Нет, даже пытаться шутить с Шипиловой он не станет. Если, не дай бог, с ней что-то случится – его миссия станет невыполнимой. И никакого утешения нет в том факте, что и ее миссия без него тоже осуществиться не сможет. Вот так их две миссии неразрывно связаны. Потому и приходится терпеть, как космонавтам в годичном полете. Страсть как хочется грохнуть напарника, а нельзя.
Вначале на их пути был городок с вообще непроизносимым названием – странные немцы частенько придумывали слова, занимающие на странице всю строку. И стоял городок довольно далеко от автобана, пришлось включать навигатор и чесать по узеньким, еле пара машин разъедется, дорожкам. Да еще и практически без обочин – вековые липы и дубы стояли вплотную к асфальтовому полотну.
«Не дай бог нам таких дорог, – подумалось Жоржу. – На каждом втором стволе цветы появятся».
Сам он за рулем «на грудь» не принимал. Да и порошок, на котором неплохо поднялся в девяностые, тоже не пробовал. Как говорится – просто бизнес. Но если дорогой кокаин убивал золотую молодежь, не нанося прямого вреда дилеру, не считая, конечно, украденных из жизни семи лет, то пьянь на дорогах угрожала непосредственно ему, Жоржу. А это уже совсем другое дело.
Первая цель не удовлетворила ни Евгению Николаевну, ни Жоржа.
Картин было семь, разного размера и, похоже, действительно старых (в этом Шипилова толк знала), но какие-то они были легковесные, игривые. Везде разнополые пастушки́ и пасту́шки, явно нерусского вида. И что самое неприятное – на трех из семи виднелись постройки, тоже никак не ассоциировавшиеся с российской действительностью конца девятнадцатого века. И хотя отдавали их по более чем пристойной цене – пять тысяч евро за все, – Жорж был вынужден отказаться.
Галантно раскланявшись с хозяином картин, несостоявшиеся покупатели уселись в свой мультивэн и поехали по адресу номер два, отстоявшему от предыдущего пункта на довольно значительное расстояние – почти семьсот километров, – которое они преодолевали почти весь следующий световой день.
И вот там их ждала такая удача, что от визита по последнему, третьему объявлению они решили просто отказаться. Во-первых, другой конец Германии, Фрейбург, почти самый юг, еще почти тысячу километров переться. А во-вторых, им так сказочно повезло, что не было никакого резона снова пытать счастья.
Но – по порядку.
Городочек был совсем маленьким, тысячи на три жителей. Скорее деревня, чем город, хотя, как и каждая германская деревня, очень цивильная и благоустроенная – со своей маленькой кирхой, маленьким рестораном, маленьким супермаркетом, маленьким отелем (что было очень кстати, потому как близился вечер).
Подательница объявления жила в небольшом каменном доме – впрочем, в городке все дома были каменные – и была, пожалуй, постарше мадам Шипиловой.
Они приехали в восьмом часу вечера, уже зная, что столь поздний визит, по здешним меркам, явно выбивается из рамок приличий.
К счастью, Евгения Николаевна на блестящем литературном немецком сумела убедить хозяйку, что они не тати ночные, а знаменитые русские искусствоведы, всю жизнь изучающие творчество германских художников второй половины позапрошлого века. Жорж хоть и не любил Шипилову, но вынужден был признать ее способности: будь он один, его бы точно не пустили в квартиру к одинокой старушке. Да и пустили бы – как бы он с ней объяснялся? Кроме русского и «фени», Велесов никаким языком не владел.
Старушка церемонно представилась гостям, кокетливо тряхнув седыми, слегка подсиненными прядями. Имени Жорж не уловил, а потому про себя именовал ее Генриеттой Карловной.
За чаем с ежевичным вареньем – из изящных, мейсенского фарфора чашек – она не торопясь рассказала, что картины подарил ей покойный супруг. На свадьбу.
Даже и не супруг, а семья супруга. Потому что полотна переходили в этой семье по наследству никак не менее четырех-пяти поколений. По этой же причине она с ними расстается: наследников у старой фрау не было и, по понятным резонам, уже не предвиделось, а лечение, хоть государство и помогает, не бесплатное. Но самое главное – Генриетта Карловна хочет напоследок посетить место гибели ее бесценного супруга.
– И куда поедете? – непонятно зачем спросил Велесов через Шипилову.
– Есть такой город в России – Ржев, – ответила старая фрау, слегка помучившись с произношением.
– Так ваш муж погиб подо Ржевом? – изумилась Шипилова.
– Да. Пал смертью храбрых в штыковой атаке, – торжественно сказала фрау. – В сорок втором году. А я так и осталась вдовой. Сначала молодой, теперь вот сами видите какой, – опять слегка пококетничала Генриетта Карловна.
– Ну, вы еще очень даже ничего, – попытался сделать комплимент будущему бизнес-партнеру Велесов. Однако Шипилова даже переводить не стала.
– Мой отец тоже там погиб, – вдруг сказала она. – И тоже в сорок втором.
Сказала по-немецки, но даже не знавший языка Велесов понял.
Фрау пересела поближе к Шипиловой, взяла ее за руку.
– Мой Ханс был бухгалтером. Замечательным бухгалтером. В двадцать пять лет – младший компаньон аудиторской конторы, представляете? Ему прочили большое будущее. А кем был ваш папа?
– Художником. Учился в Суриковском, на втором курсе. Ушел добровольцем.
– Сам пошел? – изумилась фрау.
– Да, – ответила Евгения Николаевна. – Добровольцев было очень много. Для нас это была Отечественная война. А Ржев – отдельная в ней строка. Даже стихотворение такое было: «Я убит подо Ржевом».
– Ужасная вещь – война, – после некоторой паузы вздохнула фрау. – Ханса лишила жизни, меня – детей. Тоже, в конечном счете, жизни – даже картины фамильные передать некому. Вы выросли без отца. В общем, все мы – жертвы.
Жорж, услышав по-немецки знакомое слово «картины», встрепенулся. Эта «встреча на Эльбе» начала его утомлять. Какое ему дело до того, что было полвека назад? Его гораздо более интересовала сегодняшняя и завтрашняя жизнь.
Но дошли и до картин. Эта встреча искупила все предыдущие затраты – и денег, и времени.
Ровно то, что надо.
Пять полотен. На всех – сосновый лес. Рука мастера, даже вглядываться излишне. Две картины – просто с изображением сосен, среднего формата – горизонтальные, примерно пятьдесят на семьдесят сантиметров, хотя наверняка цифры будут «некруглые» (в то время модульных подрамников не существовало, каждый сколачивал себе сам, и холст сам натягивал, и, как правило, грунтовал, не доверяя эту работу торговцам художественными товарами, поскольку у каждого профессионального художника были свои секреты грунтовки). Одна, того же размера, но вертикальная – сосновый лес, освещаемый закатным солнцем: деревья прямо-таки бронзовеют своими голыми высокими стволами. Очень благородно все это выглядело.
Две последние картины добили арт-дилерское сердце Велесова вконец, даже на мгновение решил оставить работы себе. Но только на мгновение. Если чувства начинают мешать бизнесу, то следует с чем-то завязывать: либо с чувствами, либо с бизнесом. Жоржу несравнимо проще было завязать с чувствами.
Шипилову же найденное сокровище никак не зацепило. «Конечно, – ухмыльнулся про себя Жорж. – Ван Эмден (автор покупаемых работ) или даже Шишкин – это ж не Алешински с его каракулями. А значит, Шипиловой безразличен».
Жорж, кстати, ничего не имел против Алешински и прочих любителей каракуль – они продаются иногда дороже хороших, на взгляд Велесова, мастеров. Но в глубине души Жорж считал, что их слава и их цены – плод целенаправленных усилий специалистов от искусства. Примерно таких, как он сам, только направивших свои вышеуказанные усилия несколько в ином – чуть более приличном и менее опасном – русле.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?