Текст книги "Хранитель Реки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hranitel-reki-66617.jpg)
Автор книги: Иосиф Гольман
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Их бизнес от этого удачливее и спокойнее велесовского. Но выбирать не приходится: когда сегодняшние промоутеры современных пачкунов заканчивали на папины деньги Кембриджи и Оксфорды, Велесов проходил собственные университеты. Навыки, конечно, получил добротные, но недостаточные для раскрутки авторов, каждую черточку картин которых нужно уметь объяснить доверчивым клиентам. И здесь – Велесов вынужден согласится – без Кембриджа не обойтись, иначе никто не заплатит миллион долларов за случайно разбрызганную по холсту краску.
Впрочем, Жорж не расстраивался. Его бизнес тоже, мягко говоря, неубыточный. И, на его взгляд, даже более честный.
Да, самое главное! Две последние картины – очень крупные. Одна – горизонтальная, одна – вертикальная. Размер – не меньше, чем восемьдесят на сто. Все те же сосны. Все то же солнце. Но добавилась живность. Фауна, иначе говоря.
На горизонтальной – вдалеке от зрителя, с правого бока полотна, мастерски выписанная, без деталей, но с полным ощущением мощи и силы, небольшая фигура лося. А на вертикальной – медведица и медвежонок на упавшем стволе. Тоже не как главные персонажи, чуть в стороне и небольшие.
Велесов, как их увидел, чуть дар речи не потерял. Уж что-что, а конфеты «Мишка косолапый» пробовал каждый нынешний российский миллионер. Как говорится, вкус, знакомый с детства. А вкус детства стоит реальных денег…
Шипилова тем временем внимательно всматривалась в полотна. Несомненно, работы старые: изображение явно темнее, чем задумывал автор. Красочная поверхность покрылась сеточкой мелких трещин – кракелюром.
– А где подпись художника? – спросила она старую фрау.
– Ван Эмден часто не ставил подпись, – спокойно ответила она. – Но сомнений в авторстве нет никаких. Он был наполовину немец, наполовину голландец. Жил и работал в Амстердаме. Не знаю, как их дороги сошлись, но художник был очень дружен с дедушкой моего мужа. Эти работы он создал здесь, будучи в гостях, писал на их семейной ферме. Сохранилась переписка между художником и дедом Ханса, правда, только письма Ван Эмдена. И об отсутствующих подписях на полотнах там говорится: Герхард, дед Ханса, был тоже крайне аккуратным человеком. Ван Эмден в письме обещал поставить автограф в один из будущих приездов. Но не выполнил обещания, хотя и не по своей воле: в 1893 году заболел чахоткой, три года безуспешно лечился в горном санатории в Швейцарии и в 1896-м – скончался. Все письма я тоже могу отдать, мне они без картин ни к чему, – щедро предложила старая дама.
– Это было бы очень кстати, – согласился Велесов, не желавший оставлять никаких следов к картинам. – А фотографии работ у вас есть?
– Нет, к сожалению, – ответила фрау. – Для объявления их снимал сотрудник газеты.
А Шипилова уже исследовала обратную сторону полотен. Холст почернел от времени, запылился. Прибит к дереву подрамника он был небольшими гвоздями с широкими шляпками – степлеров тогда не существовало. Кроме гвоздей, еще было дополнительное крепление проволокой, характерное для западноевропейских мастеров.
Цена на работы была немалой. Дама попросила десять тысяч евро, в среднем по две тысячи за полотно. Велесов для приличия спросил, возможен ли торг, и, услышав отрицательный ответ, отдал требуемую сумму наличными, которые заблаговременно обменял на дорожный чек.
Он очень устал и был так доволен нежданной удачей, что легко отдал бы и вдвое большие деньги.
– Когда вы заберете картины? – спросила Генриетта Карловна.
– Сейчас, – ответил Жорж. Никогда не следует переносить удачу на завтра, если ее можно схавать сегодня.
– Может, завтра утром? – спросила уставшая Шипилова. – Отель здесь есть, переночуем и заберем.
Жорж скривился, но, взглянув на утомленное лицо Евгении Николаевны, был вынужден согласиться – такого «инструмента» ему больше не найти.
За окном стемнело. Когда они, покинув гостеприимный дом, вышли на улицу, в ноздри пахнул чистый свежий воздух. Почти деревенский, не считая легкого выхлопа от проехавшей мимо машины.
«Искусствоведы» мгновенно добрались до крошечного, сложенного из темно-коричневого крупного кирпича отеля, в котором, как оказалось позже, было всего восемь комнат. Но это было позже, так как пока что отель был… закрыт! Пара окон горела – то есть постояльцы в нем существовали, – однако входная дверь была замкнута цифровым замком, и ни на стук, ни на звонок, ни одна живая душа не отозвалась.
Вот так номер!
Ехать куда-то еще, удаляясь от завтрашней цели, не хотелось. Да и усталость давала о себе знать.
На поднятый ими легкий шум завернул случайный прохожий. К счастью, как оказалось, в маленькой деревне случайных прохожих не бывает. Он, конечно, знал хозяйку отеля, позвонил ей с мобильного, и та прибыла буквально через десять минут. На велосипеде.
Пока хозяйка ходила в отдельно расположенную подсобку за бельем для путешественников, Велесов и Шипилова сидели за деревянным столом во дворе. Нежились в удобных креслах, попивая сладкое сливовое вино, любезно предложенное им.
В воздухе пахло цветами и недавно прошедшим дождем. Вечерний полумрак то тут, то там стремительно рассекали летучие мыши.
И вдруг Жорж увидел то, что ему еще не приходилось наблюдать вживую. На конек невысокой крыши, прямо под мощный фонарь, из темноты бесшумно, как в мультфильме, опустилась сова. Глаза круглые, овальное большое тело, крючковатый нос. Села – и замерла.
Велесов, не отрываясь, наблюдал за ней и все же прозевал момент взлета. Стремительного, но такого же бесшумного. Что-то поймала в воздухе и неторопливо удалилась с добычей в сторону леса.
«Прямо как я», – самодовольно подвел итог Велесов.
А тут и хозяйка появилась, держа в руках ворох чистейшего постельного белья и полотенец.
Что ж, сегодня они заработали отдых.
Глава 4
Ефима Аркадьевича посещает гениальная мысль
Место: Москва.
Время: почти три года после точки отсчета.
Ефим Аркадьевич проснулся вовремя, но решил не обращать на это внимания и снова слегка вздремнул.
А вот теперь он опаздывал уже прилично… И ладно бы просто на работу – начальство, как известно, не опаздывает. Но на пол-одиннадцатого была назначена встреча с серьезным потенциальным заказчиком, и это уже нехорошо.
Одним движением, не легким, но экономно-точным, Береславский запихнул нижнюю часть туловища в обширные штаны, вторым и третьим – верхнюю соответственно в рубаху и пиджак. Следующим движением, как он думал, будет закрытие входной двери с обратной стороны. Но не тут-то было.
Наташка прискакала из кухни и заверещала как резаная:
– Ты что, совсем плохой? Ты в этой рубахе третий день ходишь! А штаны? Ты посмотри на штаны!
Она так трещала, что Ефим Аркадьевич и в самом деле посмотрел на штаны. Ничего нового. Штаны как штаны. И всегда останутся штанами.
Последнюю фразу, как выяснилось, он, видно, по причине сверхстремительного пробуждения, пробормотал вслух. И она не осталась незамеченной.
– Штаны-то нормальные! Это ты ненормальный! Как во что-то влезешь, так по полгода. У тебя ж полный шкаф одежды, сам выбирал!
Вот это было уже лишнее. Ефим Аркадьевич терпеть не мог несправедливости в любых ее проявлениях.
– Я? – задохнулся он от гнева. – Сам?
Наташка подняла глаза и увидела, что ситуацию пора топить любовью. Подошла, обняла супруга за лобастую башку, нежно прижала к себе.
– Ну, почти сам, – почти честно сказала она. – Ну переоденься, пожалуйста! Ну что тебе стоит?
– А что тебе стоит с вечера повесить что считаешь нужным? Мне ж без разницы, в чем ходить! – Вулкан еще шипел, но вылетали уже не пламя и куски лавы, а пепел и зола.
– Я кино смотрела, ты же знаешь. Сериал был. – Наташка целенаправленно подставлялась под мужнину иронию, так как это разом превращало ее из семейного вампира в семейную жертву.
Ефим давно раскусил маленькие женские хитрости, но удержаться не смог:
– Ну и как, Катя его дождалась?
– Варя, милый. Ее зовут Варя. А Алексей ее ждет с гастролей.
– А Алексей дождался?
– Нет, она на гастролях сошлась с Петром.
– Какой ужас! – искренне развеселился супруг. – И что Алексей? Повесился? Или вернулся к Маше?
Это Наташке и было нужно. Теперь можно было спокойно обидеться и на фоне вышеозначенной обиды заставить супруга сменить непотребные одежды на более подобающие.
Она отвернулась и молча стала копошиться в шкафу.
Ефим, не любивший оставлять за спиной надутую супругу – хоть и понимал глубинную суть происходящего, – решил мириться.
– Ладно, переоденусь, – сказал он. – Только быстрее, а то у нас заказчик через полчаса подваливает.
– С червяками который? – спросила жена, не переставая перебирать тряпки. Она была в курсе рабочих будней их рекламного агентства – частенько забегала, особенно после того, как стала помогать благоверному в его бессмысленной, как ей до последнего воскресенья казалось, возне с картинами.
– Ну да, – подтвердил Ефим Аркадьевич, с пыхтением снимая брюки. Он выбился из утреннего ритма, и малейшая физическая нагрузка, с детства им нелюбимая, раздражала.
А Наташка уже демонстрировала результаты своих изысканий.
– Брюки – вот!
На диван шлепнулись дорогие штаны. Следом полетела модная рубаха, не требовавшая галстука – на «ошейник» Ефим Аркадьевич мог согласиться, только имея перед супругой уж очень серьезные провинности.
– Носки осталось найти приличные.
В поисках носков жена наклонилась к нижнему отделению. Ее и без того симпатичная фигура стала от этого еще более привлекательной.
– Эти нормальные, но один с дыркой. А эти непарные. Давно надо бы здесь разобраться, – упредила Наташка возможные упреки отчаянно торопившегося мужа.
Теперь она тоже заспешила, чуть не с головой уйдя в носочно-чулочное отделение шкафа.
Хотя слово «тоже» слегка устарело, ибо Ефим Аркадьевич уже пристально вглядывался в обнаженные ноги супруги. И не только ноги – от неудобной позы Наташкин короткий халатик здорово распахнулся.
– Эти пойдут? – обернулась она к мужу, держа в руке носки и еще не разогнувшись. – А как же червяки?
Это была ее следующая фраза. Она же на некоторое время – последняя.
– …Ты – псих, – отдышавшись, наконец сказала жена. – Каким был, таким и остался. Всегда невовремя.
– Отказала бы, – засмеялся Береславский, почему-то вспомнив их первую, теперь такую давнюю, встречу. – Сколько бы нервов сэкономила.
– Это точно, – теперь уже рассмеялась Наташка, не торопясь натягивая на еще вполне стройные ноги колготки. – Иди уже, труженик! Ты только что сильно опаздывал.
– Я уже снова сильно опаздываю, – сказал Ефим Аркадьевич и, как всегда, забыв на прощанье поцеловать супругу, покинул квартиру.
– Вот гад, – сказала Наташка вслед любимому. Ей так всегда хотелось внешних, «сериальных», проявлений любви, над которыми столь злостно измывался ее благоверный!
Впрочем, это был ее гад. Собственный. Один – и на всю жизнь.
А Ефим Аркадьевич уже выезжал из подземного гаража (выросло наконец благосостояние советских трудящихся), направляя нос длинного авто к работе.
Настроение сразу упало.
Не то чтобы работа была противна, вовсе нет. Агентство «Беор» со всеми его обитателями, начиная от друга-совладельца-директора Сашки Орлова, были вполне симпатичны Ефимову сердцу. Но напрягали две вещи.
Первая – не по важности, а по простоте объяснения – материальная. Малый бизнес, каковым, несомненно, являлся «Беор», перестал быть прибыльным.
То есть прибыль даже не упала, но и не выросла, оставшись в прежних пределах. Выросли только обороты, причем в разы, и, соответственно, бизнес-риски: раньше месячное само существование «Беора» стоило в баксах тысяч пять, сегодня – во много раз больше. А стало быть, если прежних резервов Сашки и Ефима хватило бы на полгода кризисной работы их предприятия, то нынешних, даже слегка возросших – на неполных два месяца.
Что говорить, его теперешнюю действительно хорошую квартиру, хоть и в спальном районе, на сегодняшние доходы он бы купить не смог. Цены-то как подскочили! Получается странный фокус: в бизнесе чуть ли не с его российской реинкарнации, а денег на новую квартиру нет так же, как и в Ефимов инженерно-советский период. Чудеса просто…
Конечно, Ефим не валил все на текущую действительность. У многих коммерсантов дела шли хорошо. Но в основном у тех, кто работал для конечных покупателей, то есть для частных лиц, у них-то в последнее время деньги очень даже имелись. Отлично развивались дела и у государственных мужей всех рангов, у которых деньги отродясь не переводились.
Что же касается небольшого, но реального производственного предпринимательства, то здесь все обстояло неважно.
Нефть позволила поднять зарплаты бюджетникам. Чтоб соревноваться с ними, начали расти зарплаты в частном секторе. При этом производительность труда отставала от роста зарплат в разы. Заколдованный круг, который умные люди давно назвали «голландской болезнью», или «проклятьем ресурсов»: если есть источник с нефтью (углем, асбестом, гуано, тюльпанами…) и его достаточно для хорошей жизни страны, то это предвещает колоссальные несчастья в будущем: ведь у правителей нет никаких стимулов к реформам и обновлению – им и так хорошо. Кстати, голландская болезнь, вовсе не тюльпанная, как многие думают. Проклятье Голландии заключалось в полезном ископаемом, содержавшем удобрения, которое было настолько востребовано в средневековой Европе, что народ за пару поколений жирования на халявном ресурсе растерял навыки, нарабатываемые веками. И веками же потом восстанавливаемые.
Но и это не все. Была еще проблемка, в которой Ефиму Аркадьевичу – даже себе самому – признаваться не хотелось. Даже две проблемки. Хотя корень – один.
Ленив стал Ефим Аркадьевич. И, по большому счету, сыт. Есть одна машина – второй не надо. Есть одна квартира – зачем вторая? Есть один миллион в резерве (пусть даже рублей) – неохота корячиться за второй. Короче, не бизнесмен он по сути. А так, случайно примкнувший, по причине тотальной бедности начала девяностых.
Вторая же проблемка заключалась в том, что леность господина Береславского имела свои, крайне специфические, оттенки. Скажем, ухлестнуть за приглянувшейся женщиной не лень никогда. («Или почти никогда», – не вполне радостно, зато честно, додумал Ефим Аркадьевич: в последние лет пять он не всякий раз доводит дело до логического конца, порой ограничивается игривыми мыслями. А раньше было не так: как говорится, в любую погоду, в любую сторону. Как Российские железные дороги. «Хороший слоган, – мысленно одобрил сам себя рекламист Береславский. – Сравнить РЖД с сексуально озабоченным представителем мужского пола».)
Или переть каждый выходной на вернисаж в Измайлово (тоже, кстати, в любую погоду) не лень. Или прогнать на машине от Москвы до Владивостока с такими же, как он, не наигравшимися в детстве придурками – опять вполне приемлемо. А вот ехать сейчас на встречу с клиентом, надувать щеки и придумывать креатив про опарышей неохота.
Это нехорошо, потому как Сашка Орлов пашет по-прежнему. И деньги пополам – пусть и небольшие – тоже делятся по-прежнему.
И вдруг пришла светлая мысль: если кормит то, что не очень нравится, а то, что очень нравится, не кормит, надо сделать что? Правильно! Надо сделать так, чтобы то, что нравится, кормило!
«Какая гениальная мысль!» – польстил себе Ефим Аркадьевич Береславский. Но шутки шутками, а настроение поднялось. Недаром психологи советуют вербализировать проблему. И даже визуализировать, если проблема позволяет. Но здесь и вербализации достаточно.
Надо просто много и дорого продавать картин.
Какая гениальная мысль!
Глава 5
Бакенщик осматривается
Место: Прионежье.
Время: один год до точки отсчета.
Невелика деревня Вяльма. Зато имеет многовековую историю – по крайней мере, шестисотлетнюю. И – самое главное – стоит почти на самом берегу великого Онежского… язык не поворачивается называть эту мощную северную водную гладь озером.
Кстати, иногда эта «гладь» легко переворачивает корабли. А поднятый волнами ветер (Бакенщику всегда казалось, что процесс обстоит именно так, а не наоборот), как солому, сдувает с домов металлические листы и черепицу.
– Ну, как тебе? – интересуется Бакенщик у своей молчаливой Галины.
– Мне нравится, – отвечает коренная сибирячка, с жадностью вдыхая свежий, вкусный, напоенный озерной влагой и лесными ароматами чистый воздух.
– Ну и слава богу, – облегченно выдыхает муж. Потому что, если б не нравилось, все равно пришлось бы здесь жить. Ему места своего земного существования выбирать не приходится, а значит, и его жене. Впрочем, Галина знала, на что шла, двадцать лет назад сказав «да».
Они стояли на самой высокой точке поселка, вершинке небольшого холма, метрах в двухстах от ближайшего дома деревни. И в пятистах – от самого удаленного: деревня никак не могла считаться большой. Но вот в красоте ей мог отказать только слепой.
Со всех сторон окруженная лесом, она отстояла от Онеги всего на какой-нибудь километр – суровое дыхание этого «почти моря» угадывалось ежесекундно. В Онежское озеро впадала и река, протекавшая с краю Вяльмы: небольшая, живописно обрамленная огромными гранитными валунами, обтекая которые вода стремительно ускорялась и обрастала заметными белыми бурунами.
Невелика речка, а переходить вброд опасно. Особенно после сильных ливней, когда она в одночасье вздувается и налившихся сил хватает даже на то, чтобы валуны тонные передвигать.
Поэтому деревенские пересекают речку по мосту. Мост деревянный, возраст его тоже немереный. Чтоб машина не провалилась сквозь вековой настил, сверху положены широкие и толстые доски. Особо осторожные водители переезжают мост с открытой водительской дверцей, изо всех сил стараясь не промахнуться мимо настеленных вдоль колеи досок. Впрочем, трагедий не произошло ни разу. По крайней мере – с трезвыми шоферами. К тому же появившиеся жители начали укреплять мостовое хозяйство. И не только досками: опора, ближайшая к самой деревне, уже и армирована, и залита бетоном.
Перемены начались недавно, но начались.
Семьдесят большевистских лет деревня медленно умирала. Хотели власти, в силу бесперспективности, совсем ее убить – даже имя леспромхозовскому поселку, разбитому неподалеку, тоже на озерном берегу, дали такое же. Однако бесперспективной оказалась сама власть – в отличие от нее, деревня не умерла.
Большинство вяльмичей, так они себя именуют, конечно, давно разъехались по стране. Особенно после того, как заботливое начальство прикрыло школу, работавшую в селе лет двести. Тем не менее в последние десять лет, после возвращения в страну хотя бы какого-то здравого смысла, народ потихоньку начал возвращаться к родным пенатам. Были, конечно, и случайные дачники, но коренных вяльмичей вернулось больше.
Сначала подправили свои непроданные, почти развалившиеся дома те, кто уехал недалеко: в Вытегру, Медвежьегорск, Петрозаводск. Потом подтянулись бывшие вяльмичи из Питера, тоже не сильно удаленного: Онегу только вокруг объехать – и чеши по трассе, за несколько часов вполне можно добраться. И сейчас деревня была жилой не только летом, но и, малой пока частью, зимой.
– Ну что, остаемся тут? – спросил Бакенщик жену.
– Давай, – легко согласилась она.
Лучше бы, конечно, на Реке, но что поделать, если Реки становится все меньше. Даст бог, процесс не будет необратимым, может, их дитя еще вернется в родные места, а пока они осядут здесь. Да и неплохо тут.
Галина еще раз осмотрелась вокруг. Солнце садилось, освещая окрестности мягким, неслепящим светом. Дома вяльмичей (большие, если не сказать огромные: строили северяне в старину добротно) утопали в зелени деревьев. А справа, на самом высоком месте речного берега, стояла церковь.
Точно такие же собраны во всемирно известном музее в Кижах – туда ежегодно устремляются со всего света десятки тысяч туристов. Не зря устремляются: построенные без единого гвоздя, храмы простояли века, радуя глаз всех, кто их видит.
Храм в Вяльмах тоже ведет свою историю с шестнадцатого века. Тоже был сработан только топором. И тоже за прошедшие столетия стал серебряным – сейчас просто пылающим под последними лучами солнца. Единственное отличие вяльминского храма от тех, что украшают заповедник в Кижах, – это не музейный экспонат, а обыкновенная деревенская церковь. Здесь крестят младенцев, венчают молодых, отпевают усопших. В общем, не только памятник архитектуры. К счастью.
– Красиво, – тихо сказала Галина. – А тебя-то все устраивает?
– Похоже на то, – задумчиво сказал Бакенщик. – По крайней мере, вода большая.
– Да уж, воды хватает, – улыбнулась жена. – А они точно тебя берут?
– Хоть с завтрашнего дня, – улыбнулся Бакенщик. – Правда, бакены вручную здесь не зажигают. Так что буду работником гидрографической службы.
– Наконец-то, – улыбнулась Галина. – Мой муж – гидрограф.
Именно такая запись должна была появиться в дипломе одного юного студента, если бы вышеупомянутого молодого человека не выперли за полную академическую неуспеваемость. И ведь не объяснишь никому – ну, может, кроме Галины, старосты группы и его девушки, и то с оговорками и экивоками, – почему полный энергии и явно неглупый студент вдруг так подкачал с оценками на выпускных экзаменах.
Как расскажешь их действительно заботливому декану, что нечто необъяснимое, но всепоглощающее требует от него максимально быстрого возвращения на малую родину?
Самое интересное, что декан что-то понял! Выслушав сбивчивый рассказ, не содержащий никакого, как любят говорить журналисты, фактажа, вошел все-таки в положение: оформил справку и даже каким-то чудом договорился с военкомом об отсрочке призыва (потом эта проблема решилась сама по себе, так как бакенщиков на службу не брали по броне).
Короче, на Реку Бакенщик приехал вовремя. Правда, тогда еще Бакенщиком был его отец. Он и вызвал сына. Вначале предупредил жесткой телеграммой, а уточнил все заказным письмом. Вызвал на замену себе.
Сын недоумевал: отец был как старый кедр. Да, за шестьдесят, но могуч и крепок. К чему такая паника?
Бакенщик помнит, как они сели с ним вдвоем на берегу Реки. Он думал, отец сейчас ему все объяснит. Все-все, на что только намекалось раньше, еще до его отъезда на учебу. Хотя даже от намеков мурашки по коже бежали.
И отец объяснил. Но так, что непонятностей осталось куда больше, чем знаний.
Что их, таких, как отец и теперь вот сын, по всей земле – несколько десятков. Что каждому сыну об этом, в нужное время, рассказывает его отец. Что после рождения первенца уже никого рожать нельзя. И что работать можно только у большой Воды. Река или море – без разницы. Но обязательно, чтобы была большая Вода и вековой лес.
И еще: два-три раза за жизнь будет его ждать великая опасность, связанная с его странными обязательствами. Опасность будет исходить от людей, но как бы в то же время и не людей.
В этом месте рассказа недавний студент в очередной раз споткнулся. Что, уже инопланетяне в дело пошли? Сформулировал он вопрос помягче, но смысл передал точно.
– Нет, сынок, – мягко, будто не заметив иронии, ответил отец. – Это не инопланетяне. Живут они здесь. Рядом с нами.
После чего, как ни в чем не бывало, продолжил свой невероятный и мало что проясняющий рассказ.
Причем самое главное – зачем и кому нужно их Служение – отец так и не рассказал. Видно, потому, что сам не знал. Сказал, нужно работать и ждать.
– А может, все это… – сын хотел сказать «ерунда», но вовремя поправился, – ошибка? Прапрадеду привиделось что-то, и потом дальше пошло?
Отец улыбнулся печально-понимающе:
– Если что сегодня ночью увидишь – не пугайся. Это за сомнения твои. Уйдут сомнения – уйдут и страхи. Надо просто работать и ждать.
Улыбнулся, правда недоверчиво, и недоучившийся студент. Еще оставалась у него надежда, что все рассосется, вернется он на Северо-Запад, без труда добьется диплома, после чего заживет как все. Вот только малопонятное Служение все ставило с ног на голову. К тому же, даже если все правда, зачем ему сменять отца сейчас? Дед до восьмидесяти прожил, возясь с бакенами. С перерывом на войну. «Стоп, – остановил себя парень. – Когда дед ушел на войну, бакенщиком стал отец. И после войны дед к бакенам уже не вернулся. Так, помогал изредка. А сам лодки стал рубить, большим мастером оказался. Получается, обратного хода нет?»
И все равно во все эти чудеса не верилось. Юноша, выросший в лесу и на Реке, разумеется, никогда не был материалистом. Но тут уже такая сугубая мистика, что народной сказкой отдает.
Сомнения развеялись в первую же ночь. Именно тогда он, впервые в жизни, услышал жуткие детские голоса, которые при ближайшем изучении оказались совсем не детскими. И увидел мерцающие шары, издающие эти звуки. Он чуть с ума не сошел, с минуты на минуту ожидая самого страшного. Нестерпимо хотелось, как в детстве, убежать к отцу, ткнуться лицом в его широкую грудь. Раз тот все знает, почему не поможет сыну, не защитит?
Но отец так и не пришел.
А сын – в отца: раз не пришел, значит, это только его испытание. Значит, надо пересилить себя и выдержать все, что предназначено.
Он физически ощущал леденящий холод, когда визгливые звуки и светящиеся разноцветные шары легко проникли сквозь огромные бревна их рубленной еще прадедом избы.
Он физически ощущал близкое присутствие смерти, но не поддался ей.
Потому что, сам того не ведая, уже был Бакенщиком: отец в ту же ночь скоропостижно умер от обширного инфаркта миокарда, так ничего больше и не объяснив сыну.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?