Читать книгу "Уходя, не зарекайся 1"

Она ступала по мягким персидским коврам, в которых бесследно тонули звуки шагов. Вокруг царила избыточная, давящая роскошь. Все было монументально и тяжело: резные арки из темного дерева, инкрустация перламутром, золоченые светильники, отбрасывающие причудливые тени на расписные стены. Это пространство напоминало иллюстрацию к восточной сказке, но сказка была насквозь пропитана ядом. Ева не была здесь принцессой. Она была добычей.

После нескольких поворотов по коридорам они оказались на просторной, стерильно чистой кухне. Служанка жестом указала на стул. Стоило Еве сесть, как перед ней с глухим стуком опустился массивный серебряный поднос, доверху наполненный дымящейся едой: пряным рисом, запеченным мясом и свежими лепешками.

Густой, умопомрачительный аромат специй мгновенно заполнил комнату, вытесняя из головы парализующие мысли. В этот момент первобытные инстинкты безжалостно взяли верх над растоптанной гордостью. Пошли вторые сутки без сна и нормальной еды; Ева держалась на одном изнуряющем адреналине. Сейчас весь её мир сузился до базовых потребностей. Измученный мозг был просто не в состоянии обрабатывать экзистенциальный ужас своего положения – она хотела есть и спать. Она хотела выжить.

Жадно поглощая еду, Ева попыталась заговорить со своей молчаливой спутницей. Пробовала обращаться на английском, подбирая самые простые слова, но женщина оставалась глуха. Она застыла у плиты, упорно отводя глаза. В этом доме царили жесткие законы, и прислуге, скорее всего, под страхом сурового наказания запрещалось вступать в контакт с бесправным «живым товаром».

Когда поднос опустел, а по телу разлилась тяжелая, пьянящая сытость, арабка повела Еву наверх, вглубь коридоров. Женщина распахнула дверь одной из дальних комнат, пропустила девушку внутрь и тут же резко потянула ручку на себя. Раздался сухой, окончательный щелчок замка.

Ева осталась одна. Запертая.

Изучать обстановку не было ни физических, ни ментальных сил – глаза слипались, а затылок ныл тупой болью. Однако, бегло осмотревшись, она невольно замерла. Спальня была огромной, светлой и дорого обставленной. Посреди нее возвышалась королевских размеров кровать под шелковым покрывалом, а за приоткрытой дверью угадывалась отделанная мрамором ванная.

Собрав последние крохи воли, Ева на автопилоте дошла до смесителя и включила горячую воду. Сбрасывая испачканную, порванную одежду, она поймала себя на горькой, почти циничной мысли: «Надо же… Условия в арабском плену роскошнее, чем всё, что мы могли позволить себе с мамой».

Смывая под горячими струями дорожную пыль, пот и липкое ощущение чужих пальцев, Ева зажмурилась. За стенами этого мраморного кокона её ждали Салман, Муса и полная неизвестность. Но сейчас, засыпая прямо под каплями воды, она испытывала тупую, животную благодарность просто за чистую постель. О том, как бороться дальше, она подумает завтра. Если это завтра для неё наступит.

Спустя пятнадцать минут, совершенно опустошенная, она рухнула на гигантскую кровать в мягком махровом халате, найденном в ванной. Сознание уплывало. В голове билась одна-единственная мысль: «Забыться. Вычеркнуть этот день». Ей казалось, что тяжелая дубовая дверь, запертая снаружи на ключ, гарантирует хотя бы несколько часов передышки.

Она жестоко ошибалась.

– Доброй ночи, девочка.

Этот низкий, бархатистый голос раздался не просто в комнате – он прозвучал у самого изголовья, ломая тишину.

Еву подбросило. Сон сорвало, как старую повязку; адреналин обжигающей волной ударил в виски. Салман стоял у постели. Дорогой шелковый халат, ухоженное лицо, а в уголках губ – сытая, спокойная улыбка хищника, загнавшего дичь в тупик.

– Что… Что вы здесь делаете?! – вытолкнула она, судорожно стягивая лацканы на груди.

Эффект неожиданности сработал сокрушительно. Первобытный, леденящий страх парализовал мышцы, лишая воли. В горле мгновенно пересохло, дыхание перехватило.

– Как это – что делаю? – Салман тихо, искренне рассмеялся, но от этого звука на коже проступил мороз. – Это мой дом, милая. Живу я здесь.

Он сделал шаг вперед, уничтожая безопасную дистанцию, и плавным, небрежным жестом сбросил халат на пол. Поджарое, мускулистое тело с бронзовой кожей дышало пугающей, тяжелой силой и жаром.

– Не подходите! Не смейте! – сорвалась на хрип Ева, пытаясь отползти к противоположному краю кровати, спиной к стене. – Что вам нужно от меня?

– Хочу узнать, за что я заплатил, – лениво протянул он. В его потемневших зрачках вспыхнул откровенный, плотоядный голод. – Я тебя купил, Ева. С потрохами. С этой секунды ты – моя вещь. Мой трофей. И я имею право делать с тобой всё, что захочу. Абсолютно всё.

– Как – купил?.. – голова Евы пошла кругом. Абсурдность происходящего не укладывалась в сознании, она отчаянно пыталась нащупать опору в этом безумии. – Вы же требуете выкуп! Я заложница! Вы не имеете права...

– Это бизнес, девочка. Мой личный бизнес, – Салман сделал еще шаг, его глаза сузились до черных щелей. – Со всей страны мне поставляют товар. Лучшее я оставляю себе. Остальное – продаю. А тех, кто слишком много о себе возомнил, я живыми зарываю в песок. Пустыня огромная, Ева. Места хватит на всех. Здесь я – единственный закон.

Он говорил об убийстве с таким густым, тягучим наслаждением, что у Евы внутри всё окончательно вымерзло. Сомнений не осталось: этот монстр раздавит её мимоходом, и его рука не дрогнет.

Осознание того, что её собираются растоптать прямо здесь, на этой чужой шелковой постели, вызвало в ней не паралич, а взрыв. Многолетняя спортивная закалка сработала на уровне рефлексов: если падение неизбежно – группируйся и бей.

Ева рванулась в сторону, пытаясь проскочить к выходу, но Салман был быстрее. Его ладонь со свистом рассекла воздух, пальцы намертво вцепились в лацкан халата, притягивая извивающуюся девушку к своему горячему телу. Вскрикнув, Ева проявила невероятную, змеиную гибкость: она резко вывернулась, буквально вынырнув из халата. Махровая ткань осталась в руках опешившего мужчины, а она в одном белье бросилась к двери.

Пальцы впились в ручку, дернули изо всей силы… Замок не поддался. Холодный металл отозвался глухим отказом.

Она успела лишь раз в бессильной ярости ударить кулаком по массивному дереву, когда сзади налетел Салман. Ослепленный неповиновением, он сгреб её светлые волосы и рванул на себя. Мужчина не рассчитал дикой силы – корни волос обожгло огнем, пальцы соскользнули, и Ева с глухим стуком полетела на пол.

Голова снова встретилась с твердой поверхностью. Перед глазами взорвался сноп искр, мир на мгновение подернулся дымкой, но в ней уже проснулась ярость загнанного зверя.

Когда Салман наклонился, чтобы скрутить её, Ева обеими ногами с силой толкнула его в грудь. Мужчина покачнулся, выплюнув ругательство, а она, вскочив на ноги, бросилась в сторону ванной – единственной незапертой двери. На бегу её взгляд зацепился за тяжелую глиняную вазу на постаменте.

Ева не замедлилась – она наотмашь, всем весом ударила по ней рукой.

Тяжелый сосуд с грохотом рухнул, разлетаясь на сотни острых бритв. Позади раздался яростный рык, полный гортанных арабских проклятий. Ева услышала хруст керамики под его весом. «Порезался», – со злорадным торжеством мелькнуло в голове.

Ева ставила всё на один бросок: успеть захлопнуть дверь ванной и провернуть щеколду. Что делать дальше, она не знала. Мозг отказывался просчитывать шаги – было очевидно, что вечно за дверью не просидеть. Но прямо сейчас ей было плевать на логику. В раскаленной голове билась единственная, отчаянная потребность – отгородиться от насильника, выиграть хотя бы минуту чистой жизни.

Проем ванной комнаты мазнул перед глазами, обещая спасение.

Но стоило босой ноге ступить на мокрый, глянцевый кафель, как ступня предательски поехала. Ева взмахнула руками, теряя опору, и с глухим ударом рухнула спиной на твердый пол, в который раз за день приложившись затылком.

В глазах мгновенно потемнело. Дыхание выбило из легких, спину сковало тугой, горячей судорогой. Попытка подняться на локтях провалилась – тело налилось свинцом и отказалось подчиняться. Хрипя, из последних сил Ева продолжала слепо отползать назад по влажной плитке, ведомая одним лишь животным инстинктом выживания.

Спустя несколько секунд затылок уперся в холодную мраморную стену.

Всё. Пространство закончилось. Укрыться было негде.

Ева замерла, прекратив бесполезную борьбу. Тяжело, со свистом ловя ртом воздух, она широко открытыми, полными ярости и обреченности глазами встретила своего преследователя. Салман медленно, шаг за шагом входил в ванную комнату.

От его вальяжной, сытой улыбки восточного принца не осталось и следа. Лицо Салмана окоченело, превратившись в глухую, каменную маску звериной злости. В этой искаженной мимике не было места жалости. «Именно с таким лицом зарывают в раскаленный песок пустыни», – леденящим эхом пронеслось в сознании Евы.

Но додумать мысль она не успела.

Салман опустился на нее в одно слитное, хищное движение. Его тяжелое, жесткое колено с размаху вдавилось ей в живот, вышибая последние крохи воздуха и намертво пригвоздив хрупкое тело к холодному кафелю. Ева захлебнулась воздухом, не в силах даже закричать. Мужчина смотрел на нее сверху вниз – хладнокровно, с глухим, леденящим спокойствием. И так же молча, наотмашь влепил ей тяжелую пощечину.

Голова Евы дернулась, шея обмякла. Перед глазами снова взорвался сноп багровых искр, в ушах заложило от плотного, звенящего шума. Она почувствовала, как из лопнувшей нижней губы по подбородку поползла горячая, солоноватая струйка.

Последние силы оставили её. Сопротивляться было нечем и незачем. Она затихла на полу, безучастно, огромными, застывшими глазами глядя на чудовище над собой. Мир вокруг сузился до размеров его темного, фиксирующего взгляда.

– Ну что, добегалась? – тихо, с леденящим торжеством произнес Салман, тяжело дыша ей в лицо. – Запомни раз и навсегда: отсюда некуда бежать. Ты в моей власти.

Он с силой надавил ладонью ей на губы, грубо смахивая кровь и размазывая её по бледному лицу. Несколько секунд его взгляд – оценивающий, сканирующий – беспрепятственно скользил по ее беззащитному телу. А затем Салман легко, словно не замечая веса, подхватил её на руки.

Он поднялся, уверенным шагом вышел из ванной обратно в спальню и без малейшей жалости бросил её на шелковое покрывало. Салман навис сверху, окончательно закрывая собой весь оставшийся мир.

***

Обрывок воспоминания, еще вчера казавшийся невинным, сладким бредом влюбленной девушки, сейчас вспыхнул в сознании ядовитым ожогом. Прошлое нахлынуло внезапно, удушливой волной, утягивая её назад – в тот последний, тихий вечер в Москве. Они сидели в полутемном, скромном кафе на окраине. За окном падал тяжелый хлопьевидный снег, а они, прячась от случайных взглядов за дальним столиком, нежно держались за руки и спорили о разлуке.

Тогда всё казалось разрешимым. Весь мир лежал у их ног.

– Целых две недели! – Ева помнила, как капризно вздохнула, глядя на Олега. – Боже мой, Олежик, это слишком долго… Я просто не переживу.

– Ты будешь безумно занята, поверь. Тебе станет не до меня, – Олег мягко улыбался, успокаивая её своим низким, уверенным басом, и крепче сжимал её пальцы.

– Но мой день рождения! – она была расстроена до слез. В одночасье рушились их самые заветные, выстраданные планы. – Мы ведь мечтали отметить его вдвоем. Только ты и я. А потом… наконец-то провести ту самую ночь вместе. Ну почему всё так несправедливо?

Они познакомились всего несколько месяцев назад на огромном открытом катке. Олег пришел туда с друзьями ради шутки, хотя на коньках держался неуклюже, смешно, постоянно балансируя длинными руками. А Ева с подругой просто заскочили выпить кофе в свой редкий свободный вечер.

В какой-то момент этот огромный парень, окончательно потеряв равновесие, стал заваливаться назад и случайно сбил проезжавшую мимо на скорости Еву. Падение вышло жестким: они вдвоем с грохотом рухнули на лед и по инерции врезались в деревянный борт.

– Осторожнее! Вы же меня чуть не пришибли! – возмутилась тогда Ева, безуспешно пытаясь сдвинуть с себя тяжелого великана, буквально впечатавшего её в ограждение.

Здоровяк, путаясь в собственных длинных ногах, неуклюже скатился на лед и замер с такой виноватой, обезоруживающей улыбкой, что Ева не смогла сердиться. Она тоже рассмеялась. Парень попытался по-джентльменски встать, чтобы помочь ей подняться, но тут же снова потерял баланс и с глухим эхом плюхнулся обратно.

– О Боже, это диагноз! – покатилась со смеху Ева. – Ладно, не мучайтесь, я помогу.

Она быстро, профессионально вскочила на ноги, подхватила его под локоть и помогла удержаться на скользкой поверхности. Именно в ту секунду ей показалось, что его лицо смутно знакомо.

– Олег, – представился он, осторожно протягивая ей огромную ладонь.

И тут всё встало на свои места.

– Тот самый Олег Земцов? Футболист? Я вас узнала. А я Ева… Приятно познакомитьcя.

– Ева Донская? – Олег широко распахнул глаза и рассмеялся – чисто, искренне. – Я вас тоже узнал. Краса и гордость нашего фигурного катания… Уж как мне-то приятно.

Он крепко, но удивительно бережно пожал её руку. С того дня их мир перевернулся. Они начали встречаться. Но встречаться тайно, крадучись, словно преступники.

Её строгий, деспотичный тренер и мать выступали единым фронтом против любых намеков на личную жизнь. Они в один голос твердили, что чувства разрушат концентрацию и поставят крест на большом спорте.

– Думай о будущем, о медалях, а не о мальчиках, – как молитву, повторяла мать, бдительно контролируя каждый шаг Евы.

Впрочем, контролировать было почти нечего. Жизнь Евы с четырех лет напоминала замкнутый круг: лед, школа, изнуряющие многочасовые тренировки, сборы, перелеты. Огромный, выжимающий все соки труд.

Именно поэтому Ева сама выстроила между ними с Олегом глухую стену:

– Никто не должен знать, что мы вместе. И… никакой близости. Пока нет, – твердо обрывала она его робкие попытки перевести их встречи на новый уровень.

– Но почему? – искренне возмущался Олег, ероша короткие волосы. – Почему я, взрослый парень, должен прятаться на задворках, встречаться как школьник и просто держать тебя за руку? Что за бред? Я так не хочу.

– Олег, если всё всплывет, пресса нас уничтожит, – грустно вздыхала она, прижимаясь к его плечу. – Представь заголовки: «Известный футболист соблазнил несовершеннолетнюю». Мы оба потеряем карьеру, а ты – еще и свободу. Потерпи совсем немного. Пару месяцев. Мне исполнится восемнадцать, и тогда никто в мире не сможет нам запретить.

Олег вздыхал, но подчинялся. В тот последний вечер в полупустом кафе обоим было невыносимо тяжело: со дня знакомства они не расставались так надолго. На следующий день Ева улетала на важный турнир в Японию, а еще через сутки Олег отправлялся на престижный матч на Ближний Восток.

– Ладно, не грусти, – Олег вдруг оживился, его глаза блеснули шальной идеей. – Две недели пролетят быстро. Вообще-то твой тренер прав, чемпионка: тебе сейчас нужно думать о прыжках и баллах, а не о глупостях.

– Вот как? – притворно надулась Ева. – Вижу, что вы с моим тренером уже спелись за моей спиной!

– Слушай, есть план! – Олег резко подался вперед через стол. – Сразу после чемпионата лети из Японии ко мне. У нас как раз закончатся финальные игры. Мы шумно отметим твое совершеннолетие и на целую неделю останемся там, в роскошном отеле на побережье. Только ты и я. Я забронирую лучший номер с видом на залив.

– Это потрясающе! – Ева пришла в неописуемый восторг, мгновенно позабыв о тоске. – Олежик, ты гений! Наша личная восточная сказка…

– Устроим настоящую костюмированную вечеринку, – мечтательно улыбнулся он. – Я надену костюм арабского принца, а ты будешь моей покорной наложницей…

– Ну уж нет! – гордо вскинула подбородок Ева. – Я буду восточной принцессой. Гордой и независимой. На меньшее не согласна.

– Воительница моя, ладно, опусти саблю, – рассмеялся Олег, целуя её ладонь. – Я люблю тебя любой. И сильной, и слабой.

– И я тебя…

– Если, конечно, ты сможешь обхитрить своего тренера, – добавил он с сомнением. – Он ведь ни за что не отпустит тебя одну на Ближний Восток.

– Я что-нибудь придумаю, поверь! Жди меня, я приеду.

…Жестокая реальность ворвалась в воспоминания Евы, с корнем выдирая её из ментального убежища. Сказка обернулась кошмаром. Костюмированная вечеринка стала явью, но роли распределились совсем не так, как они планировали.

Она лежала на широкой чужой постели, парализованная болью. Ткань белья казалась ледяной, рассеченная губа горела огнем.

Над ней, заслоняя свет люстр, возвышался Салман. Его тяжелое дыхание обжигало кожу шеи, а в темных глазах не было и капли той бережной нежности, которую дарил Олег. Там царил лишь голый, торжествующий инстинкт хищника, который загнал добычу в угол и теперь собирался взять то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву силы.

***

Две недели пролетели как один безумный, непрекращающийся день. Изнуряющий спортивный режим не оставлял зазоров для рефлексии: интенсивный токийский лед дважды в день, питание строго по граммам, восстановительный массаж и мертвящее нервы напряжение самих соревнований. В этом бешеном ритме у Евы просто физически не оставалось сил думать. Всё её существо было подчинено одной цели – чисто откатать программу.

Но когда медали были розданы, а последнее выступление осталось позади, наступил день отлета. С самого утра Ева буквально порхала по гостиничному номеру, едва сдерживая рвущуюся наружу радость. Сердце сладко замирало.

«Сегодня начнется совершенно новая жизнь, – думала она, разглядывая свое сияющее отражение в зеркале. – Моя личная восточная сказка. Олег возьмет меня за руку, посмотрит своими влюбленными глазами и скажет: „Пойдем со мной…“ И будет у нас неделя вдвоем, густая и сладкая, как рахат-лукум».

Российские спортсмены – шумные, уставшие, обвешанные багажом – уже прибыли в аэропорт Нарита и потянулись к стойкам паспортного контроля. Ева поняла: пора. Она решительно шагнула вперед, отвела тренера в сторону, подальше от любопытных ушей команды, и твердо заявила, что не летит в Россию.

– Мне нужно побыть одной, – отчеканила она, глядя мужчине прямо в глаза. – И серьезно подумать о будущем.

– Что тебе мешает сделать это дома? – тренер остановился, нахмурившись.

– Давление, – горько усмехнулась Ева. – Дома вы с мамой контролируете каждый мой шаг. Я чувствую себя в клетке. Поэтому я остаюсь в Токио на неделю. Может, дольше.

– Поехали домой, Ева, – мужчина был непреклонен, его голос зазвучал строже. – Я сдаю тебя в аэропорту лично в руки матери, а там делай что хочешь. Это ваше семейное дело. Но отсюда ты улетаешь со мной.

– Я устала. Правда устала, – Ева едва не взмолилась, но вовремя сдержала лицо. – Я хочу просто отдохнуть от этого вечного льда.

– Хорошо, я даю тебе целый месяц официального отпуска, – пошел на компромисс тренер. – Но в Москве.

– В конце концов, я имею право решать за себя! – вскипела девушка, понимая, что время поджимает, а очередь к стойкам движется слишком быстро. – Послезавтра мне исполнится восемнадцать. Вы не имеете права меня удерживать.

– Тем более веди себя по-взрослому, – парировал он, скрестив руки на груди. – Не принимай глупых решений на горячую голову.

– Если вы будете настаивать, – Ева сделала глубокий вдох, ставя на карту всё, – я сегодня же, прямо сейчас, объявлю журналистам, что ухожу из большого спорта. Навсегда. И никто не заставит меня изменить решение. Но в Москву я сегодня всё равно не полечу.

Она стояла перед ним – тоненькая, хрупкая и пугающе решительная. Тренер опешил. Послушная, исполнительная Ева впервые в жизни так яростно, в лоб, шла на таран.

Сначала он и слышать об этом не хотел, злился и грозился набрать матери. Но после минутного, изнурительного противостояния под ледяным взглядом фигуристки ему пришлось отступить. Терять золото сборной и главную фаворитку сезона из-за девичьего бунта он не мог. Сухо попрощавшись и сквозь зубы пожелав ей хорошего отдыха, тренер развернулся и быстрым шагом пошел догонять ушедшую вперед команду.

***

Спустя три часа Ева, оглушенная собственной смелостью и свободой, сидела в терминале вылета. В сумке лежал билет на совсем другой рейс: Токио – Аль-Бахра. Телефон вибрировал от непрерывных сообщений. Они с Олегом строчили друг другу восторженные смс, до конца не веря, что их дерзкий план сработал и через десять часов они будут вместе.

Уже в кресле самолета, когда борт отчаливал от рукава, она получила последнее сообщение:

«Не волнуйся, маленькая, я встречу тебя в Аль-Бахре. Отель забронирован, тут нереальная красота. И готовься: у меня для тебя огромный сюрприз на послезавтра… Люблю тебя. Жду».

Ева улыбнулась, прижала телефон к груди и прикрыла глаза под нарастающий гул турбин. Самолет оторвался от земли, унося её в чистое, залитое солнцем небо.

…Из этого воспоминания её выдернул сухой, свистящий звук рвущейся ткани.

Она снова была здесь. В душной спальне, пропитанной запахом чужого тела и дорогого парфюма. Салман, навалившись всем весом, железной хваткой вжимал её запястья в матрас, а свободной рукой грубо рвал на ней белье.

Ева дернулась, из груди вырвался отчаянный крик, но звук потонул в тяжелых шелковых подушках. Иллюзии рухнули. Плен обернулся казнью, а человек, забравший её свободу, не собирался щадить свою добычу.

Его свинцовая масса перекрывала кислород. Матрас под спиной глубоко просел, мир сузился до размеров чужого лица над ней. В нос ударил густой, удушливый аромат его одеколона, который отныне навсегда станет для неё синонимом личного ада.

– Прекрати…Пожалуйста…Господи… – хрипела Ева, задыхаясь под его тяжестью.

От натренированной годами спортивной стойкости не осталось ничего. В одну секунду она превратилась в перепуганного ребенка, столкнувшегося с абсолютной, первобытной силой. Из глаз текли горячие слезы, размывая запекшуюся кровь на бледной щеке.

Салман лишь хладнокровно, почти лениво прищурился. В его мире чужая беспомощность была не призывом к милосердию, а лучшим подтверждением его безграничной власти.

– Молишься? Поздно, девочка, – его вкрадчивый шепот обжег ухо. – Здесь нет твоего Бога. Здесь есть только я.

Одной рукой он железным кольцом перехватил оба её запястья, завел их за голову и с силой впечатал в изголовье – так, что в суставах что-то сухо хрустнуло. Ева вскрикнула от резкой вспышки боли. Другой рукой Салман, не глядя, с треском рванул вниз край её белья, обнажая хрупкое, беззащитное тело.

В этот момент внутри Евы что-то окончательно оборвалось. Чистота, которую она так бережно хранила для Олега, её неприкосновенность, бывшая её тихой гордостью, теперь сдиралась с неё вместе с клочьями ткани. Парализующий ужас перед неизбежным накатил сокрушительной волной. Она физически осознала: через несколько секунд жизнь разделится на «до» и «после», и то, что произойдет сейчас, невозможно будет ни исправить, ни забыть.

Отчаяние на миг вернуло ей безумную, судорожную силу. Ева забилась под ним, пытаясь ударить коленом, вывернуться, исчезнуть. Она кричала – громко, сорванным, скрежещущим голосом, вкладывая в этот крик всё свое сопротивление.

– Тварь! Не смей! Помогите!!

– Заткнись! – рявкнул Салман.

Его терпение выгорело. Лицо потемнело, превратившись в жесткую маску. Пользуясь её беспомощностью, он навалился всей массой, разводя её колени в стороны и лишая последней возможности защитить себя.

Ощущения достигли предела, становясь почти невыносимыми. Ева чувствовала каждый нюанс: леденящий холод шелковой простыни под спиной, удушающий, тяжелый жар его кожи сверху, жесткие пальцы, впивающиеся в бедра и оставляющие багровые следы. Время замедлилось, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

– Смотри на меня, – процедил Салман, сжимая её челюсть так, что зубы клацнули друг о друга. – Смотри и запоминай, чья ты теперь.

Ева с трудом разомкнула веки. Сквозь пелену слез она встретила его торжествующий, безжалостный взгляд. И в этот момент, когда надежды не осталось, внутри неё воцарилась жуткая, звенящая пустота. Страх отступил, уступая место мертвому, ледяному оцепенению. Психика, спасая себя от безумия, просто выключила эмоции.

Когда произошло то, неизбежное, Ева не закричала. Из груди вырвался лишь глухой, задушенный хрип, а пальцы судорожно впились в шелк простыни, срывая ногти. Острая, разрывающая физическая боль слилась с ощущением полного, необратимого краха – будто её душу заживо выламывали из тела.

Это было не просто насилие. Салман методично, сознательно уничтожал её личность, её гордость, её право на будущее. Восточная сказка, в которую она так слепо верила, захлопнулась, превратившись в душный, глухой склеп.

Она лежала неподвижно, уставившись пустым, невидящим взглядом в причудливые узоры расписного потолка. Перед глазами почему-то кружились хлопья московского снега и белая, зеркальная гладь катка, где они когда-то смеялись с Олегом. Но этот чистый образ таял, стремительно растворяясь в темноте. Реальность сомкнулась над ней, и из этого капкана бежать действительно было некуда.