Читать книгу "Уходя... 3"

Глава 2

Иман со Стасом знали, что Салман возвращается. А значит, дом наконец-то оживет: приедет Ева, приедет маленький Данька. Иман, обычно сдержанная и спокойная, последние дни буквально светилась изнутри. Они со Стасом ежедневно строили планы, перебирали имена для их собственного, еще не родившегося малыша, и Иман не уставала мысленно благодарить Еву. Ведь если бы не её отчаянное, почти безрассудное вмешательство, у Иман не было бы сейчас ни этой уверенности в завтрашнем дне, ни любимого мужчины, ради которого она пошла бы и в огонь, и в воду.

Единственное, что омрачало радость – легкая, свербящая тревога перед встречей с хозяином дома.

– Стас, я волнуюсь, – Иман в который раз поправила легкую ткань платья, который прикрывал еще не округлившийся, плоский живот – Вдруг у нас с Салманом не сложатся отношения? Он ведь нанимал тебя одного, а ты… оказался с сюрпризом.

– А почему это должно тебя заботить, родная? – Стас снисходительно улыбнулся, притянув её к себе за талию. – Не сложатся – и Бог с ним.

– Но у нас могут возникнуть проблемы. Элементарно – он вспылит и уволит тебя. И куда мы? На улицу? С ребенком?

– Любимая, посмотри на меня, – Стас посерьезнел, его голос обрел ту мягкую силу, которая всегда её успокаивала. – Один твой волосок дороже для меня всех Салманов в мире с их миллионами и самолетами. Опытные пилоты нужны везде. Не пропадем. Нас ждут в другом месте, если понадобится.

Он крепко обнял её, запечатлев быстрый, горячий поцелуй в макушку. Иман выдохнула, прижимаясь к его надежной груди.

Шум подъезжающего автомобиля заставил их отстраниться друг от друга.

Тяжелый внедорожник плавно замер у главного входа, обдав жаром раскаленный воздух. Стас и Иман вышли на крыльцо. Иман уже приготовила улыбку, готовая броситься навстречу Еве, но дверца захлопнулась с глухим, резким стуком.

Из машины вышел только Салман.

Он выглядел так, словно прошел через ад и до сих пор нес его пепел на своих плечах. Осунувшееся лицо, мертвенно-бледная кожа, резко очерченные скулы и сдвинутые к переносице брови. Его взгляд – тяжелый, невидящий – скользнул по встречающим, словно они были неодушевленными предметами.

– Здравствуйте, Салман. Как доехали? – Стас первым нарушил гнетущую тишину и протянул руку.

– Хорошо… Спасибо, – Салман ответил коротким, сухим рукопожатием. Голос его звучал глухо, без единой интонации.

– Познакомьтесь, пожалуйста. Это Иман, моя невеста.

Салман медленно перевел взгляд на девушку. Внутри у него все перевернулось от глухой, темной ярости. Эта незнакомая арабка, так спокойно и счастливо стоящая на его крыльце, вызвала у него почти физическое отторжение. Раньше здесь правила Латифа – верная, преданная Латифа, которая оставила этот дом год назад. Из-за Евы. Опять Ева. Это имя отозвалось в груди Салмана такой острой, режущей болью, что у него перехватило дыхание. Ева была единственной, кого он по-настоящему ждал в этих стенах. А теперь её здесь нет. И не будет. А чужая женщина занимает её место.

Салман едва заметно, на грани оскорбления, кивнул головой и, не проронив ни слова, шагнул мимо них в прохладу открытых дверей.

Иман со Стасом растерянно переглянулись. Воздух между ними словно наэлектризовался. Предчувствуя недоброе, они вошли в дом следом за хозяином.

– Скажите… а где Ева с ребенком? – Иман попыталась вернуть голосу непринужденность, хотя сердце уже бешено колотилось в предчувствии беды. – Мы так ждали, что вы приедете вместе. Мы очень соскучились.

– Ее нет, – отрезал Салман, даже не повернувшись к ней. Он швырнул ключи на мраморную консоль, и этот звук прозвучал как выстрел.

– Очень жаль… – Иман растерянно сделала шаг вперед. – Мы так сдружились. А когда она планирует приехать?

– Никогда, – рявкнул Салман.

Это «никогда» ударило по стенам холла, отразившись гулким эхом. Салман резко развернулся, и Иман отшатнулась от вспыхнувшего в его глазах бешеного, страдальческого огня.

– Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь. Ни с кем. Запомните это раз и навсегда.

Он развернулся и стремительным, тяжелым шагом ушел по длинному, темному коридору, скрываясь в глубине дома. Дверь его кабинета захлопнулась с оглушительным грохотом.

В холле повисла звенящая, мертвая тишина. Иман перевела дыхание, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.

– Стас… Они поссорились. Серьезно поссорились, – прошептала она, хватая мужа за руку. – Они расстались. Ты слышал его?

– Похоже на то, – Стас тяжело вздохнул, глядя вглубь пустого коридора.

– Точно тебе говорю! Разве он вернулся бы без нее, если бы все было в порядке?

– Иман, постой. Может, ее мать еще не до конца окрепла после болезни? Ева могла остаться с ней в Москве, пока той не станет лучше.

– Хотелось бы верить, Стас, но я ведь женщина, я чувствую! Этот мужчина не просто злился – он метал молнии от боли. Ева любила его безумно. Она бы никогда, слышишь, никогда не сделала ничего, что могло бы причинить ему вред или обидеть его. Значит… значит, это он. Сволочь. Он просто бросил её!

Иман начала заводиться, её захлестнула волна защитной агрессии за подругу.

– Ты не можешь знать наверняка, – Стас попытался обнять её за плечи, чтобы унять дрожь. – Это всего лишь твои домыслы, родная. Давай подождем. Пусть всё немного уляжется, а там видно будет.

– Да что тут видеть, Стас?! – Иман резко сбросила его руку, в её глазах закипели слезы обиды. – Он оставил свою женщину. Беременную! С ребенком на руках! Что еще тебе нужно увидеть, чтобы понять, какой он подлец?!

– Иман! – Стас нахмурился, в его голосе прорезались строгие командирские нотки. – Чего ты от меня хочешь? Чтобы я пошел и набил ему морду? По-твоему, это решит проблему?

– А хотя бы и так! – упрямо выкрикнула она, пряча лицо у него на груди.

– И что это даст? Меня вышвырнут из страны, а ты останешься здесь одна. Этого ты хочешь?

Иман промолчала, только судорожно всхлипнула. Злость уходила, оставляя после себя глухую тревогу.

– Запомни, – Стас взял её за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Его тон стал жестким, не терпящим возражений. – Нас это не касается. Мы понятия не имеем, что у них произошло. Это чужая семья и чужая чудовищная драма. Мы не будем в это вмешиваться. Ты меня поняла?

Иман отвела взгляд, поджав губы. В комнате снова воцарилось тяжелое молчание. Стас сжал её плечи чуть сильнее:

– Ты слышишь меня, Иман? Это их личные дела.

– Ладно… – тихо, с затаенной обидой буркнула она, высвобождаясь из его объятий. – Пойду поковыряюсь в интернете, может что-то найду. В прессе все равно что-нибудь да всплывет… Такое не скроешь.

Глава 3

В кабинете Алексея Петровича пахло дорогим табаком, старой кожей и тем застоявшимся, тяжелым воздухом, который обычно предвещает бурю.

Ева сидела на самом краешке глубокого кожаного кресла, выпрямив спину так, словно внутри неё была натянута раскаленная струна. Пальцы судорожно сжимали ремешок сумочки – побелели даже костяшки. Напротив, уперев тяжелый взгляд в экран компьютера, сидел Алексей Петрович. Рядом замер Николай, ловя каждое движение отца. Вся информация о тех, кто устроил за Евой охоту, уже час лежала на сукне массивного стола. Картина вырисовывалась удручающая. Каждое слово отчета ложилось на плечи Евы неподъемными могильными плитами.

Алексей Петрович наконец оторвался от монитора. Его взгляд, умудренный годами тяжелых жизненных разборок, сделался жестким.

– Ева, ты знала, что твой муж игрок? Бывший муж… – он выделил это «бывший», словно пытался нащупать хоть какую-то юридическую зацепку.

– Да… – голос Евы сорвался, она сглотнула сухой ком в горле. – Он пропадал ночами в подпольных казино. Насколько я знаю, проигрывал колоссальные суммы.

– Так вот, дорогая моя. Это его кредиторы. Те, кому он задолжал столько, что обычной жизни не хватит расплатиться. И именно они устроили охоту на тебя и на Даньку. Официально ваш брак всё еще действителен, базы данных не обновлены, и для этих волков ты – его законная жена и самый легкий способ вернуть деньги.

Ева зажмурилась. В ушах зашумело, к горлу подступила тошнота. Господи, за что? За какие грехи на неё валится этот бесконечный, грязный лавинообразный кошмар?

– Да что же это такое?.. – вырвалось у неё вместе со сдавленным вздохом. – Теперь еще и это… Час от часу не легче. Нас просто заживо закапывают.

– По моей информации, – Алексей Петрович тяжело вздохнул, перебирая распечатки, – тот араб… Салман, уже покинул территорию России. Чем закончились его разборки с нападавшими в прошлый раз – я не в курсе. Но если вопрос с долгами твоего бывшего не закрыт, эта угроза никуда не делась. Она висит прямо над твоей головой.

В кабинете воцарилась гробовая, звенящая тишина. Слышно было только, как натужно тикают напольные часы, отсчитывая секунды чужого времени. Ева чувствовала себя загнанной лошадью, которую хлыстами гонят по кругу. Внутри всё горело от тревоги. Салман уехал… Уехал, оставив её в этой ледяной неизвестности, сгорая от собственной боли и ненависти к ней. А она осталась здесь – один на один с бандитами, долгами и страхом за сына.

– Ева, послушай, – Николай подался вперед. Его голос прозвучал мягко, но в нем сквозило глубокое беспокойство. Он накрыл её бледную, ледяную ладонь своей и слегка сжал. – Ты можешь оставаться в нашем доме столько, сколько потребуется. Мы защитим тебя. Но… невозможно всю жизнь прятаться в подвалах и надеяться, что эти проблемы рассосутся сами собой. Они не рассосутся.

– Да, сами не уйдут, – мрачно подтвердил Алексей Петрович, откинувшись на спинку кресла. – И решить их деньгами мы не сможем – они не имеют к нам никакого отношения, мы не станем платить по счетам этого ничтожества Земцова. Разве что приставить к тебе и мальчику круглосуточную охрану из пяти бойцов. Но это не жизнь, Ева. Это тюрьма.

– Может, отправить тебя за границу? – озвучил внезапную мысль Николай, всматриваясь в её измученное лицо. – Например, в Швейцарию. В частный закрытый пансионат. Не думаю, что эти коллекторы попрутся за тобой в Европу. Это слишком дорого и опасно для них.

Ева медленно покачала головой. Слезы, которые она так долго сдерживала, едва не брызнули из глаз. Кожа казалась прозрачной от стресса, под глазами залегли темные тени.

– Я всё понимаю… Спасибо вам, правда. Вы делаете для меня больше, чем родные. Но уехать я не могу. Не сейчас. У меня мама в реанимации, после тяжелейшего инфаркта. Она держится на ниточке! Как я брошу её? Одну, в городской больнице?

– Ева, не думай об этом, мы полностью возьмем заботу о твоей маме на себя, – горячо перебил её Николай, умоляюще глядя на нее. – Лучшие врачи, отдельная сиделка, любые лекарства…

– Нет! – вскрикнула Ева, и этот крик был полон такой отчаянной, животной боли, что мужчины невольно замолчал. – Если с моей мамой что-нибудь случится… если её сердце не выдержит, а меня не окажется рядом… я никогда, слышите, никогда в жизни себе этого не прощу! Я сойду с ума!

Она спрятала лицо в ладонях. Плечи её мелко задрожали. Это был предел. Нервный срыв, который подбирался к ней все эти дни, теперь стоял на пороге.

Николай растерянно посмотрел на отца, в его глазах читалась мольба о помощи.

– Отец… Ну должен же быть какой-то другой выход! У тебя ведь наверняка есть идея, ты всегда знаешь, что делать. Скажи хоть что-нибудь!

Алексей Петрович долго молчал. Он достал сигарету, покрутил её в пальцах, но так и не зажег. Его тяжелый, оценивающий взгляд скользил по плачущей Еве.

– Мы не можем набросить намордник на каждого встречного пса, – наконец медленно, взвешивая каждое слово, произнес старший Крылатов. – Мы не знаем, откуда прилетит следующий удар. Но у меня есть одна мысль… Только я не уверен, Ева, что она тебе понравится.

– Говори, отец, – махнул рукой Николай, вытирая со лба испарину. – Говори, у нас все равно нет выбора. Нам нужно решение прямо сейчас.

– Выход один, – Алексей Петрович подался вперед, положив массивные руки на стол. – Надо всему миру объявить, что ты, Ева, отныне член семьи Крылатовых.

Ева резко подняла голову, утирая слезы. Ей показалось, что она ослышалась.

– Нужно показать всем, – продолжил Петрович, чеканя слова, – что ты не имеешь никакого отношения ни к вашему футбольному «гению» Земцову с его криминальными хвостами, ни к этому арабскому Джеймсу Бонду, который бросил тебя здесь разбираться с последствиями. Ты под моей эгидой. Под моей личной защитой. А имя Крылатовых в этом городе значит слишком много, чтобы какие-то казиношные вышибалы рискнули с нами связываться. Если они поймут, чья ты женщина, они сами отзовут свои претензии и отойдут в сторону.

Николай на секунду замер, переваривая слова отца, а затем его лицо просияло. Это был идеальный, сокрушительный шах и мат для всех врагов.

– Точно! – выдохнул он, с восхищением глядя на старшего Крылатова. – Тогда любой, кто надумает решать свои проблемы за счет Евы, трижды подумает и сам отступит. Отец, ты гений! Это гениально!

Николай победно улыбался, а Ева смотрела на них двоих через пелену слез, чувствуя, как внутри неё разрастается новое, глухое беспокойство. Свобода и безопасность имели свою цену. И цена эта, кажется, была слишком высока…

Глава 4

В огромном, погруженном в полумрак кабинете пахло остывающим камнем и мертвой, звенящей пустотой. За закрытой дверью остался весь мир, но внутри Салмана этого мира больше не существовало.

Там была выжженная пустыня.

Он вернулся в собственный дом как в склеп, где каждый угол, каждая тень на мраморном полу напоминала о потерях. Салман стоял посреди комнаты, и ему казалось, что стены медленно сжимаются, лишая его остатков кислорода. Потерять в одночасье Мусу – единственного друга, брата, человека, с которым они дышали в один такт и не расставались более пятнадцати лет – было все равно что потерять часть себя. Большую, лучшую часть. Они вместе прошли через ад, вместе решали невыполнимые задачи, делили на двоих и триумф, и поражения. А теперь Мусы нет. Земля над ним засыпана, и мир продолжает крутиться как ни в чем не бывало, совершая свое самое страшное преступление – равнодушие к чужому горю.

Перед глазами Салмана с пугающей, кинематографической точностью раз за разом прокручивались те секунды. Вспышка. Грохот. Муса видит, что Еву собираются убить. Муса делает шаг вперед и прикрывает её собой. Спасает чужую жизнь ценой собственной.

Ева… Ева… Ева…

Это имя билось в его воспаленном мозгу ядовитым, пульсирующим током. Что она там делала? Какого черта она сунулась в его, в мужские разборки?! Почему не послушалась, почему вернулась, перечеркнув всё, что он пытался защитить?!

Челюсти Салмана сжались с такой силой, что хрустнули зубы. Вены на шее вздулись черными жгутами. Взревев, как смертельно раненный дикий зверь, он со всей дури, вложив в этот замах весь свой нечеловеческий вес, ударил кулаком по каменной стене.

Хрустнуло дерево обшивки. Из разбитых в кровь костяшек брызнуло на обои.

Если бы не она, Муса сейчас был бы жив! Это она нажала на этот невидимый курок! Она виновата в его смерти… Только она!

Салман кричал – дико, хрипло, теряя человеческий облик. Он бил и бил по стене, раз за разом, загоняя собственную плоть в кровавое месиво. Он вкладывал в каждый удар эту разрывающую легкие боль, безумно, наивно пытаясь заглушить её физической судорогой, выбить её из своего тела, избавиться, ослепнуть, не чувствовать. Фрагменты штукатурки и капли крови летели на дорогой персидский ковер.

Он бил, пока легкие не начало жечь огнем, пока перед глазами не поплыли грязные серые пятна, и силы окончательно не покинули его.

Обессилев, Салман сполз спиной по стене, оставляя на ней мажущий красный след. Он сел прямо на пол, подтянув колени к груди и судорожно обхватив голову разодранными руками. В этой звенящей тишине его грубость, которую видели Стас и Иман, его резкие слова и ледяной взгляд предстали тем, чем они являлись на самом деле – это была не просто демонстрация дурного характера. Это была защитная броня человека, у которого заживо содрали кожу.

А под этой броней дымилось пепелище. Он был глубоко несчастен, и эта глухая, яростная боль делала его абсолютно слепым к чужому счастью.

Сидя на полу в пустом, чужом теперь доме, он вспоминал, что еще совсем недавно – каких-то несколько недель назад – он был счастлив. Впервые в жизни по-настоящему, до головокружения счастлив. У него было всё, о чем мужчина может только мечтать: его собственный сын, любимая, до боли желанная женщина, море невероятных, грандиозных планов и долгая, светлая жизнь впереди.

И вот теперь – беспросветная, ледяная ночь.

Салман вдруг отчетливо, с удушающей ясностью осознал то, чего не понимал все эти годы: он с самого детства интуитивно, панически бежал от одиночества. Надежный, молчаливый Муса заменял ему весь мир – родителей, которых он толком не знал, семью, друзей. Муса был его якорем. А теперь у него нет ничего. Вообще ничего.

Он остался один как перст на всем белом свете. Обозленный на судьбу, выжженный дотла и несчастный до самой глубины своей души – души, о существовании которой он до недавнего времени даже не догадывался. Ева научила его чувствовать, она оживила эту душу, а теперь эта самая душа наизнанку выворачивалась от боли, на которую только была способна.

Салман сидел неподвижно, уставившись в одну точку невидящим, стеклянным взглядом. Он был совершенно опустошен. В тишине кабинета слышался только его рваный, свистящий выдох, и крупные капли темной крови с разбитой в лохмотья кожи на костяшках медленно, одна за другой, капали на холодный пол.

***

Прошли три недели. Время не лечило – оно лишь затягивало раны грубыми, уродливыми рубцами. Жизнь в огромном поместье с трудом, со скрипом, но возвращалась в привычную колею. Салман жестоко, подсознательным приказом запретил себе думать о прошлом. Запретил вспоминать Москву, Еву, залитый кровью пол и застывший взгляд Мусы. Чтобы выжить и не сойти с ума, он загрузил себя работой до полного изнеможения, стараясь не оставлять разуму ни одной свободной минуты для удушающих мыслей.

В делах опорой стал Стас. Салману всегда нравились такие мужчины: немногословные, выдержанные, с железным внутренним стержнем. Когда Стас прямо и честно поднял вопрос о том, что самолета больше нет и его нахождение здесь теряет смысл, Салман лишь коротко кивнул: «Ищи новый бизнес-джет. Будем покупать взамен утерянного». Ему нужен был этот пилот. Нужен был этот надежный человек рядом, как слабый отголосок той надежности, которую когда-то даровал Муса.

Но если со Стасом они понимали друг друга с полуслова, то присутствие Иман превратилось для Салмана в изощренную пытку. Она страшно, до скрежета зубовного раздражала его одним своим существованием. Её мягкие шаги, её округлившийся живот, сам её статус женщины, которую любят и оберегают, действовали на его обнаженные нервы как наждак. Салман не считал нужным скрывать свое отторжение, и воздух в доме с каждым днем становился всё более наэлектризованным, тяжелым, почти невыносимым. От его грозового взгляда и вечно хмурого лица прислуга вжималась в стены, стараясь вообще не попадаться хозяину на глаза. Дом замер в зловещем ожидании взрыва.

И этот взрыв – тихий, но сокрушительный – произошел однажды вечером.

Стас вошел в кабинет без стука, но уверенно. Остановился у массивного стола, за которым Салман изучал графики поставок.

– Салман, нам нужно поговорить, – глухо, но твердо произнес пилот.

Салман отложил ручку, медленно откинулся на спинку кресла и смерил его тяжелым взглядом из-под сдвинутых бровей.

– Садись… Я слушаю тебя.

Стас садиться не стал. Он остался стоять, заложив руки за спину, как перед долгим и сложным боем.

– Иман – моя женщина. Женщина, которую я люблю и на которой собираюсь жениться. Она носит под сердцем моего ребенка.

Салман едва заметно дернул уголком губ, в глазах мелькнула холодная ирония:

– Поздравляю…

– Я несу полную ответственность за нее, за нашего малыша и за наше будущее, – Стас проигнорировал его холодность, чеканя каждое слово. – И поэтому я принял решение. Мы съезжаем.

В кабинете мгновенно похолодало. Салман подался вперед, его пальцы до белизны сжали подлокотники кресла. Внутренний зверь внутри него снова глухо зарычал.

– Почему ты так решил? Что тебя не устраивает в моем доме? Тебе мало платят? Плохие условия?

– Дело не в деньгах, Салман, – Стас открыто и бесстрашно встретил его бешеный взгляд. – Так больше продолжаться не может. Я не могу запретить тебе ненавидеть мою невесту, хотя, видит Бог, не понимаю, за что ты её так караешь. Но я могу и обязан обеспечить ей и своему ребенку спокойную, достойную жизнь. Без этого вечного страха и напряжения.

Салман почувствовал, как на его лице проступает разочарование. Он ждал от Стаса мужской солидарности, а наткнулся на глухую стену защиты этой девчонки.

– Это всё бабьи предрассудки, Стас. Глупости. Не думал, что ты воспримешь её капризы всерьез.

– Я не берусь судить тебя или копаться в твоих причинах, – тихо, но с убойной силой ответил Стас, глядя Салману прямо в душу. – Но для меня моя семья – это самое главное. Единственное главное.

Эти слова ударили Салмана наотмашь. Словно Стас со всего размаху полоснул его по незажившей, сочащейся ране. Моя семья – это самое главное… У Салмана перехватило дыхание, в груди болезненно екнуло. Перед глазами на миг вспыхнуло лицо Евы и Даньки. У него ведь тоже могла быть семья. Тоже могло быть это глупое, простое счастье, которое этот русский пилот сейчас защищал с таким тихим ожесточением. А Салман свое счастье сжег. Сам. Своими руками.

Он молчал несколько секунд, пытаясь сглотнуть эту внезапную горчащую слюну. Взгляд его опустился на стол. Злость ушла, оставив после себя глухую, свинцовую усталость. Он вдруг отчетливо понял: если они уедут, этот огромный дом окончательно превратится в могильный курган. Без Мусы, без звонких голосов, без этой зарождающейся новой жизни здесь останутся только призраки. Иман и Стас, сами того не ведая, были единственной тонкой нитью, державшей его над пропастью окончательного безумия.

– Не надо никуда съезжать, – глухо, почти шепотом произнес Салман, не поднимая глаз. – Живите здесь. Все будет нормально. Я обещаю.

Стас внимательно всмотрелся в осунувшееся лицо хозяина дома, заметил эту секундную слабость в его плечах и, молча кивнув, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Салман остался один в полумраке. Он умом понимал, что Стас абсолютно прав. Тот поступил так, как должен поступать сильный мужчина. Просто Салману, привыкшему ломать мир под себя, было невыносимо сложно привыкать к этой новой, чужой правде. К тому, что мир не вращается вокруг его горя.

Он посмотрел на свои руки – костяшки пальцев уже затянулись молодой, розовой кожей, но всё еще ныли к непогоде. Салман сделал глубокий, ровный выдох, прогоняя остатки застрявшей в горле ярости. Хватит. Нельзя бесконечно выть на луну и терзать невинных. Пора возвращать себе контроль. Пора взять себя в железные руки.

***

Салман вошел в гостиную бесшумно, его шаги потонули в мягком ворсе ковра. Стас и Иман сидели на диване. Ноутбук покоился на коленях пилота, они о чем-то увлеченно, вполголоса спорили, но стоило Салману переступить порог, как разговор мгновенно оборвался. В воздухе еще дрожало их общее, семейное тепло, которое тут же испарилось под его тяжелым взглядом.

– Салман, – Стас первым нарушил неловкую паузу, его голос звучал деловито и ровно. – Я тут подобрал несколько отличных вариантов бизнес-джетов. Отсеял лишнее, учел всё: от технических характеристик и полетного ресурса до эргономики салона. Не хочешь взглянуть?

– Давай. Посмотрим, что там у тебя, – Салман выдавил подобие спокойствия.

Он опустился в глубокое кресло напротив и взял протянутый ноутбук. На экране пестрели десятки открытых вкладок. Салман медленно переключал страницы, вглядываясь в обтекаемые фюзеляжи и белоснежные крылья машин. Стас и Иман за его спиной тихо, почти интимно переговаривались. Салман скользнул взглядом по часам на запястье – через час у него была назначена важная встреча по контрактам. Он уже собирался закрыть крышку и отложить просмотр на вечер, как вдруг лениво кликнул на последнюю, случайно свернутую вкладку поисковика.

И мир вокруг него перестал существовать.

Время замедлилось, превращаясь в густой, удушливый кисель. Звуки голосов Стаса и Иман улетели куда-то в бесконечную даль, сменившись оглушительным, нарастающим звоном в ушах. Из глубины экрана на него смотрела Ева. Его Ева. Единственная женщина, чье имя он шептал в бреду. Она стояла под руку с холеным, немолодым мужчиной, а над их головами горел, кричал, исходил ядовитой неоновой краской заголовок статьи:

«Бывшая фигуристка Ева Донская и известный бизнесмен Алексей Крылатов объявили о своей помолвке».

Салман почувствовал, как земля с глухим рокотом уходит у него из-под ног. Внутри всё рухнуло в ледяную, бездонную пропасть. Осязаемость боли была такой сильной, словно ему в грудную клетку живьем вогнали раскаленный лом. Кулаки за занавесом стола сжались с такой силой, что свежая кожа на костяшках затрещала, готовая снова лопнуть. Скулы свело судорогой. В безумном, диком порыве ему хотелось разбить этот пластиковый кусок дьявольской техники об колено, разнести гостиную в щепки, выть, крушить стены.

Но первобытный, звериный инстинкт самосохранения заставил его замереть. Огромным, нечеловеческим усилием воли он удержал маску ледяного безразличия на лице. К счастью, Стас и Иман были увлечены друг другом и ничего не заметили.

Салман аккуратно, стараясь, чтобы не дрогнули пальцы, поставил ноутбук на журнальный столик.

– Я… досмотрю вечером. Срочные дела по поставкам. Нужно уйти к себе, – его голос прозвучал на удивление глухо и ровно, будто говорил мертвец.

Он встал и на неслушающихся, тяжелых ногах пошел прочь из гостиной. Ни о какой встрече в городе не могло быть и речи. Мир рушился, горел синим пламенем. Прямо на ходу, шагая по длинному коридору, он достал телефон и ледяным тоном приказал секретарю перенести все переговоры на другой день. Ему нужно было остаться одному. В своем склепе.

Запершись в кабинете, Салман рухнул в кресло и открыл статью с телефона. До этого дня он три недели запрещал себе искать информацию о ней. Выжигал в себе это желание каленым железом, чтобы не бередить и без того кровоточащие, гноящиеся раны. И вот – финал.

Статья была опубликована в авторитетном, респектабельном бизнес-издании, чья репутация не вызывала сомнений. Это был не дешевый бульварный фейк. Это была официальная, сухая, документальная правда, которую уже успели перепечатать сотни блогеров и новостных агентств. Главная сенсация дня.

«Старая любовь не ржавеет», – изгалялся в преамбуле безымянный автор, и каждая строчка этого текста казалась Салману плевком прямо в лицо. Читая, он видел, как буквы прыгают и двоятся перед глазами, словно издеваясь над его глупостью, над его слепой, дикой верой.

Автор со смаком расписывал их историю: как маленькая Ева Донская много лет назад впервые увидела Алексея Крылатова на катке Ледового дворца, куда тот привел своего сына Николая. Как Крылатов-старший по-отечески тепло опекал девочку, росшую без отца. Все праздники, все семейные ужины – они всегда были вместе. Газета утверждала, что это была первая, чистая любовь девочки, которая с годами, когда угловатый подросток превратился в роскошную женщину, переросла во взрослую, осознанную фазу. Полюбила как мужчину.

Дальше шел краткий экскурс в её брак с футболистом Земцовым, от которого она родила ребенка, но не выдержала и года. И вывод: теперь между влюбленными нет преград. Пара официально объявила о помолвке и готовится к свадьбе.

А внизу… Внизу было прикреплено фото. Большое, четкое, безжалостное. На нем Алексей Крылатов уверенно, по-хозяйски обнимал Еву за талию, прижимая к себе, и целовал. Она не вырывалась. Она была там, с ним.

Салман перечитывал этот абзац снова и снова, пока слова не превратились в сплошное грязное пятно. В груди разливался яд. На смену оцепенению приходила страшная, ледяная, уничтожающая ярость.

Та, которая обвивала его шею руками… та, которая шептала, что он её единственная, настоящая, выстраданная любовь… та, которая уверяла, что ей никто в мире больше не нужен… На деле оказалась хитрой, лживой, расчетливой шлюхой. Продуманной тварью. И судя по состоянию Крылатова – шлюхой очень дорогой. Но суть от этого не менялась. Она спала одновременно с ними обоими. Она вешалась на шею старому богачу и параллельно клялась в верности ему, Салману. Врала обоим. Смотрела в глаза и лгала.

Салман откинул телефон на стол, и тот со стуком отлетел к стене. Мужчина запрокинул голову, глядя в потолок, и на его губах змеилась страшная, безумная улыбка.

– Ты называла меня чудовищем, Ева… – прошептал он в пустую темноту кабинета. Голос сорвался на хрип. – Нет. Чудовище здесь ты. Ты гораздо худшее, гораздо более изощренное зло. Я… я причинял людям только физическую боль. Ломал кости, пускал кровь. Но это заживает. А ты… ты убиваешь в человеке все живое. До самого основания. Ты берешь то, что когда-то называлось душой, и превращаешь его в безжизненное, выжженное, покрытое черным пеплом поле.

Капли пота катились по его вискам. Салман закрыл глаза, чувствуя, как внутри него окончательно умирает последний намек на человечность. Броня, которую он пытался снять, захлопнулась намертво, превращая его в ледяной монолит. Теперь ему действительно некого было жалеть в этом мире.