Читать книгу "Госпожа поневоле. В объятиях эльфов."

Глава 3

Иллирион

Я пытался вспомнить, как это было – до. До цепей, до ошейника, до того, как мое тело перестало принадлежать мне и стало просто инструментом, вещью, товаром. До того, как я узнал на вкус каждую унизительную позу, каждое прикосновение, от которого хотелось выть, но приходилось молчать, потому что крик доставляет им удовольствие, а я поклялся никогда не давать им этого удовольствия.

Сто лет рабства. Сто лет я – игрушка для женщин этого мира. Сто лет мое тело используют, трахают, высасывают из него силу, а я лежу и смотрю в потолок, представляю, как их руки – чужие, влажные, требовательные – превращаются в пепел. Каждую ночь я представляю это в деталях. Как горит их кожа. Как плавится плоть. Как они кричат – по-настоящему кричат, не от удовольствия, а от боли, от ужаса, от понимания, что сейчас умрут.

Это единственное, что меня держит. Мечты о смерти. Их смерти. Моей смерти. Мне уже все равно, в каком порядке.

Меня зовут Иллирион. Когда-то это имя значило «рожденный в сиянии». Теперь это номер лота. Сорок девять. Товар с пометкой «опасен». Убил трех хозяек. Не рекомендуется для начинающих. Только для опытных, сильных, тех, кто уверен, что сможет удержать зверя на цепи.

Третью я убивал особенно долго. Она была любимой фрейлиной самой императрицы Изабель Вайра. Я знал, что Вайра этого не простит. Знал, что меня ждут пытки, после которых те, что были, покажутся детскими играми. Но когда я сжимал горло этой твари, глядя в ее выпученные глаза, я улыбался. Потому что знал – это больно ударит по самой Вайре. Пусть знает, что даже ее приближенные не в безопасности. Пусть знает, что я достану каждую, кто носит ошейник на эльфе. Пусть знает, что ее очередь тоже придет.

Императрица пришла в тюрьму лично. Смотрела, как меня пытают. Сидела в кресле, пила вино и улыбалась той же улыбкой, какой я улыбался, убивая ее фрейлину. Красивая. Холодная. Безумная. «Ты мой, Иллирион, – шептала она, когда я терял сознание от боли. – Рано или поздно ты будешь моим. Я заставлю тебя ползать передо мной на коленях и умолять, чтобы я позволила тебе служить мне». Я плевал в нее кровью. Она смеялась.

Не смогла. Но и убить не дала – слишком дорогая игрушка. Отправила на аукцион, чтобы другие попробовали. Чтобы я знал: она все равно снова купит меня, когда я окончательно созрею для ее рук.

Дура. Все вы дуры. Никто не может удержать зверя, если зверь решил, что пора умирать.

Сейчас я стоял на сцене. Свет бил в лицо, слепил, но я привык не щуриться – не доставлять им удовольствия видеть мою слабость. Стоял прямо, смотрел в зал, на женщин, которые пришли меня покупать. Десятки глаз. Голодных, оценивающих, похотливых. Они смотрят на мое тело, на то, что между ног, и я знаю, о чем они думают. О том, как я буду внутри них. О том, какую силу они смогут из меня выкачать. О том, как будут хвастаться подругам: «У меня дикий эльф, настоящий, из последнего рода, убил трех хозяек, а я его укротила».

Ни одна не укротит. Я уже все решил. Четвертую убью. Может быть, не сразу. Может быть, придется подождать, притвориться, сделать вид, что ломаюсь. Я умею ждать. Сто лет ждал, подожду еще.

И тут я увидел ее. Первый ряд. Молодая. Рыжие волосы, собранные в высокую прическу, открывают шею – тонкую, бледную, без украшений. Платье темно-синее, дорогое, но сидит на ней не так, как на этих холеных стервах, которые носят шелка с пеленок. Чуть неловко, чуть непривычно, будто она не срослась с этой одеждой, будто надела ее специально для сегодняшнего дня.

И глаза. Зеленые. Смотрели на меня не как на мясо. Не как на игрушку. Не как на инструмент. А как... Я не знаю, как. Я забыл, как смотрят по-другому. Сто лет забывал. Но что-то в этом взгляде заставляет меня замереть, вглядеться, попытаться понять.

Кто ты, рыжая? Почему ты не облизываешься, глядя на меня? Почему в твоих глазах нет этого голода, который я вижу у всех?

Распорядитель объявил цену. Пятьсот. Четыреста пятьдесят. Торг вялый – кто захочет покупать бешеного, если можно взять молоденького, послушного, который будет делать все, что прикажут, и улыбаться при этом?

– Пятьсот, – сказала женщина в лиловом справа от рыжей.

Я посмотрел на нее. На эту женщину в лиловом. И внутри все заледенела.

Вайра. Здесь. Собственной персоной. Пришла подстегнуть мою продажу. Пришла убедиться, что я никуда не денусь. Что меня вряд ли кто-то купит. В ее глазах – предвкушение. Она знала, что рано или поздно я вернусь к ней. Что никто не сможет меня удержать, и она получит меня обратно, еще более сломленного, еще более покорного.

– Пятьсот пятьдесят, – ответила рыжая.

В ее взгляде – страх. Не за себя. За меня. Она боялась за меня. Это невозможно. Этого не может быть. Люди не боятся за эльфов. Люди не видят в нас ничего, кроме функции. Функция трахать. Функция давать силу. Функция украшать дом. Если эльф умирает – покупают нового.

Почему ты боишься за меня, рыжая? И главное – знаешь ли ты, кому собираешься перейти дорогу?

– Шестьсот, – Вайра усмехнулась. – Играть вздумала? Это тебе не ярмарочные безделушки покупать. Это зверь. Ты с ним не справишься.

– Тысяча, – сказала рыжая.

Зал ахнул. Императрица подавилась воздухом. Распорядитель открыл рот и забыл его закрыть. Тысяча монет за бешеного эльфа, которого никто не хотел брать за пятьсот. Тысяча – это состояние. Это половина хорошего дома. Это год жизни безбедного существования. Зачем, рыжая? Зачем тебе это? И знаешь ли ты, что только что нажила врага в лице самой могущественной женщины империи?

– Продано леди Лидии из дома Валлье! – молоток ударил по дереву, и этот звук отдался у меня в позвоночнике, в черепе, в самой глубине, где еще теплилось что-то живое.

Леди Лидия. Рыжая. Моя новая хозяйка.

Стражники потащили меня со сцены. Проходя мимо нее, я остановился. Не знаю, зачем. Тело сделало это само. Я наклонился к ее уху, чувствуя, как стражники напряглись. Мне плевать. Я должен сказать ей что-то. Что-то, что вернет все на свои места. Что-то, что напомнит ей, кто я и кто она.

– Ты совершила ошибку, человек. Ты купила свою смерть.

Она должна была испугаться. Должна была отшатнуться. Вместо этого она подняла руку. Глядя мне прямо в глаза – коснулась моего ошейника. И через металл, через магию, через все блоки я почувствовал ее. Моя магия – та, что спала во мне сто лет, заблокированная, задавленная, почти мертвая – шевельнулась. Потянулась к ней.

– Я покупаю не смерть, – произнесла она так тихо, что услышал только я. – Я покупаю то, что мне нужно. И поверь, Иллирион, у меня хватит сил, чтобы это удержать.

Что ей нужно? Зачем она это делает? И почему мое тело – мое гребаное тело, которое должно ненавидеть ее – реагирует на ее прикосновение так, как не реагировало ни на одну за сто лет?

Краем глаза я увидел Вайру. В ее взгляде – такая ненависть, такая жажда убийства, что даже мне стало не по себе. Она не простит этой рыжей. Ни сегодняшнего унижения, ни того, что я ушел из-под носа. Она будет мстить. Вопрос только – когда.

Стражники увели меня. Рыжие волосы. Зеленые глаза. Тонкие пальцы, которые касались моего ошейника. И где-то на периферии – лиловый силуэт императрицы, уже плетущей свою паутину.

Впервые за сто лет я не знал, чего ждать. И впервые за сто лет мне не было все равно, что будет дальше.

Глава 4

Кай

Меня звали Кай, и я был профессиональным лжецом. Это не всегда было так. Когда-то, очень давно, в другой жизни, которую я почти забыл, меня звали Кайландир, и я был младшим сыном в семье ремесленников. Мы делали арфы. Самые лучшие арфы в Эйрионе. Наши инструменты стояли во дворцах, в храмах, в домах знати. Отец говорил, что арфа – это душа, облеченная в дерево и струны, и тот, кто умеет делать арфы, умеет слышать душу мира.

Я слышал. До сих пор слышал, хотя от той жизни остались только привычка улыбаться, когда хотелось выть.

Потом пришли люди. Сначала мы не поняли, что это конец. Думали, очередная война, очередные разборки, очередные потери, которые можно пережить. Мы не знали, что они отравили источники. Не знали, что у них есть ошейники, блокирующие магию. Не знали, что наши женщины – матери, сестры, дочери – будут убиты все до одной, чтобы мы не могли продолжить род.

Я помнил тот день. Помнил, как горел наш дом. Как отец пытался защитить мать и захлебнулся кровью, даже не успев добежать до порога. Как сестру, маленькую, тоненькую, с косичками до пояса, выволокли за волосы на улицу и...

Я не вспоминал это. Никогда. Потому что, если бы я начал вспоминать, улыбка сползла бы с моего лица, и я бы закричал, бросился на стену, пока не разбил голову вдребезги. А умирать было рано. Я еще не все долги раздал.

После той ночи меня продали. Я был молод, красив, золотоволос – идеальный товар. Первая хозяйка купила меня для «воспитания». Ей нравилось ломать строптивых. Я был строптивым ровно две недели. Потом понял: если я буду рычать и кусаться, меня убьют, и никто даже не вспомнит, что я жил. А если я буду улыбаться и делать все, что она скажет, я останусь жив. И когда-нибудь, может быть, смогу отомстить. Я выбрал улыбку.

С тех пор прошло много лет. Я сменил десятки хозяек. Молодых и старых, красивых и уродливых, добрых и жестоких. Я трахал их всех. Иногда поодиночке, иногда группами. Иногда так, что они кричали от удовольствия, иногда так, что кричали от боли. Я делал все, что они хотели. Я стал лучшим. Самым желанным. Тем, о ком хозяйки шептались в гостиных: «У нее тот самый Кай, понимаешь, тот самый, он умеет такие вещи...»

Я умел. Я научился всему, чему можно было научиться за сто лет рабства. Я знал, как коснуться женщины, чтобы она растаяла. Как войти в нее, чтобы она забыла свое имя. Как смотреть на нее, чтобы она думала, будто я люблю ее, только ее, всегда ее.

Я лгал. Всегда. Каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым стоном, который я выдавливал из себя, когда они кончали на мне. Я лгал так хорошо, что иногда сам начинал верить. А потом наступало утро, и я смотрел в потолок, и ждал, когда все это кончится.

Трижды меня возвращали. Не потому, что я плохо трахался, – я трахался лучше всех. А потому, что хозяйки чувствовали фальшь. Чувствовали, что за моей улыбкой ничего нет. Что я не люблю их, не хочу их, не получаю удовольствия. Что я просто делаю свою работу, и делаю ее хорошо, но внутри меня – пустота.

Женщины боялись пустоты. Они хотели, чтобы рабы их хотели. Чтобы эльфы таяли в их руках. Чтобы между нами была «связь», которая давала им силу. А с пустотой связи не бывало.

Поэтому меня возвращали. Три раза. И в конце концов отправили на аукцион для «трудных» экземпляров. Туда, где продавали таких, как я – сломанных, но красивых. Опасных, но желанных.

Императрица. Сама Изабель Вайра. Она, та, что сейчас сидела в первом ряду на аукционе. Меня привели к ней перед тем как отдать той, что захочет меня выкупить. Она изучала меня долго, очень долго. Потом встала, подошла, обошла вокруг, касаясь пальцами моих плеч, спины, волос.

– Ты будешь моим подарком той рыжей выскочке, – сказала она наконец. – Леди Лидии из дома Валлье. Она купила то, что должно было принадлежать мне. Иллириона. Дикого зверя, которого я хочу сломать десять лет.

В ее голосе была такая ненависть, что мне стало не по себе. Но я продолжал улыбаться.

– Что я должен делать, ваше величество?

– Ты будешь смотреть, слушать и докладывать. Мне. Лично. Каждую неделю приносишь донесение. Особенно следи за диким. Что он делает, что говорит, как смотрит на хозяйку. Все, что покажется важным.

Она наклонилась ко мне, взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза.

– Сделаешь хорошо – получишь свободу. Настоящую. Я дам тебе документы, золото, отправлю куда захочешь. Сделаешь плохо – умрешь медленно. Очень медленно. Я умею делать больно, Кай. Спроси у Иллириона, если не веришь.

Я улыбнулся и поклонился. Я всегда улыбаюсь.

– Я сделаю все, что прикажете, ваше величество.

– Знаю. Потому и выбрал тебя. Ты умеешь угождать. Умеешь втираться в доверие. Умеешь делать так, чтобы хозяйка была тобой довольна. Вот и будь довольным. А я посмотрю, как долго продлится твое счастье.

Свобода. Настоящая свобода. О которой я мечтал сто лет. Она была так близко – всего лишь предать ту, которую я даже не знал.

Я не думал тогда, что это будет трудно. Я предавал и раньше – доносил на других эльфов, чтобы выслужиться перед хозяйками, чтобы получить лишний кусок хлеба, чтобы избежать наказания. Это была игра, в которой выживали все. Я не считал это предательством – я считал это выживанием.

Но когда я увидел ее – рыжую, зеленоглазую, смотрящую на меня не как на мясо, а как на... я не знаю, как на кого, – внутри что-то дрогнуло.

И вот я оказался у нее, у новой хозяйки. В доме, где меня вели не в подвал, а в комнату. Настоящую комнату, с кроватью, с окном, с ванной. Я не поверил. Решил, что это ловушка. Какая-то новая пытка. Сначала дать надежду, а потом уничтожить окончательно. Я проходил это. Много раз.

Я мылся в горячей воде, смывал с себя грязь аукциона, грязь предыдущих хозяек, грязь ста лет. Смотрел на свои руки – руки, которые касались стольких тел, что я сбился со счета, – и думал о Лидии.

Рыжая. Двадцать пять, не больше. С зелеными глазами и веснушками на носу. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни похоти, ни презрения. Только любопытство. И еще что-то... что-то, чему я не мог дать названия.

И Иллирион. Который принял мое соседство с насмешкой. Иллирион, который стоял за ее спиной как страж. Иллирион, который смотрел на меня так, будто я мог ей навредить. Это было интересно. И это усложняло мою миссию.

Я оделся в чистую одежду, которую мне оставили, и вышел в коридор. Дом был большой, старый, запущенный. Я пошел по коридору, прислушиваясь, впитывая, запоминая. Западное крыло, где меня поселили. Восточное крыло, где жила она и где, судя по всему, поселили Иллириона.

Я подошел к лестнице, ведущей наверх, и остановился. Мне не запрещали ходить по дому. Но я знал правила: новые рабы должны сидеть в своих комнатах и ждать, пока хозяйка позовет. Особенно такие, как я, с репутацией проблемных.

Но мне было плевать. Я хотел увидеть ее снова. Хотел понять, что это за женщина, которая платит тысячу монет за убийцу. И заодно начать выполнять задание императрицы.

Я поднялся на второй этаж. Прошел по коридору восточного крыла. Комнаты напротив – одна закрыта, другая приоткрыта. Из приоткрытой лился свет. Я подошел ближе. Заглянул.

Она сидела за столом, спиной к двери, и что-то писала при свете магического светильника. Рыжие волосы распущены, падали на плечи, закрывали лицо. На ней была простая ночная рубашка, тонкая, сквозь которую угадывались очертания тела.

У меня пересохло во рту. Она была красивой. Не той красотой, которой славились аристократки, а настоящей, теплой. И в ней было что-то, что заставило меня забыть, кто я и где я. Что-то, от чего моя фальшивая улыбка стала чуть менее фальшивой. Она повернулась. Посмотрела на меня. В ее зеленых глазах было удивление, но не страх.

– Кай? – спросила она. – Ты не спишь?

– А вы? – ответил я, входя без приглашения. – Сидите тут одна, в такой поздний час. Не боитесь?

– Чего? – она откинулась на спинку стула, разглядывая меня. – Тебя?

– Например.

Она усмехнулась. Усмешка у нее вышла кривой, ироничной, совсем не похожей на те улыбки, которыми женщины обычно встречали эльфов.

– Если бы ты хотел меня убить, ты бы не заглядывал в дверь. Ты бы просто вошел и сделал это. А ты заглядываешь. Значит, тебе нужно что-то другое.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Она не боялась. Она вообще ничего не боялась, эта рыжая. Или боялась, но не показывала. И это притягивало сильнее любой красоты.

– Что вы пишете? – спросил я, кивая на бумаги.

– Письмо. Домой.

– Домой? – я поднял бровь. – А где ваш дом?

Она посмотрела на бумаги, и в ее глазах появилось что-то похожее на тоску.

– Мой дом далеко. Очень далеко. Я знаю, что письмо не дойдет. Но писать легче.

Я подошел ближе. Остановился у стола. Посмотрел на бумаги – странные знаки, не похожие ни на один язык, который я знал.

– Вы…Ты не отсюда, – сказал я. Это не было вопросом.

– Нет. – Она подняла на меня глаза. – Я из другого мира. Попала сюда случайно, три года назад. И до вчерашнего дня жила одна, работала, копила деньги, чтобы попытаться как-то вернуться. А теперь... – она усмехнулась. – А теперь у меня есть вы двое.

– Ты потратила все на эльфа?

– Почти все.

Я смотрел на нее и не понимал. Совсем. Зачем? Зачем тратить последние деньги на раба, который мог убить ее в любой момент? Зачем селить его в комнате рядом со спальней? Зачем смотреть на нас так, будто мы люди, а не вещи?

– Ты странная, – сказал я.

– Я знаю.

Мы замолчали.

– Ты пришел не просто посмотреть, – наконец, сказала она наконец. – Что тебе нужно, Кай?

Я мог бы соврать. Я всегда врал. Это было мое оружие, моя защита, моя жизнь. Но глядя в ее зеленые глаза, я почему-то не смог.

– Я хочу понять, – сказал я честно. – Кто ты. Зачем ты это делаешь. Чего ты хочешь от нас.

Она встала. Подошла ко мне. Очень близко.

– Я не знаю, чего я хочу, – сказала она тихо. – Я никогда не планировала иметь рабов. Я никогда не думала, что буду кем-то владеть. Это не мой мир, не мои правила. Но вы здесь. И вы мои. И я должна решить, что с этим делать.

Она подняла руку и коснулась моего лица. Провела пальцем по щеке, по скуле, остановилась на губах.

– Ты устал улыбаться, – сказала она. – Я вижу. Но ты продолжаешь, потому что не знаешь, как иначе.

У меня перехватило дыхание. Никто никогда не говорил мне такого. Никто никогда не видел.

– Откуда ты знаешь? – прошептал я.

– Потому что я тоже устала, – ответила она. – Притворяться, что я сильная. Что я знаю, что делаю. Что я справлюсь. Мы все устали, Кай. Просто не все это показывают.

Она убрала руку. Отступила на шаг.

– Иди спать. Завтра будет трудный день. Нам всем нужно привыкнуть друг к другу.

Я стоял, не в силах двинуться с места. Смотрел на нее и чувствовал, как что-то ломается внутри. Та стена, которую я строил сто лет, – трещала по швам.

– Лидия, – сказал я, впервые называя ее по имени. – Ты опасна.

– Почему?

– Потому что ты заставляешь меня хотеть верить.

Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, от которой у меня сердце пропустило удар.

– Это не опасно, Кай. Это и есть жизнь.

Я ушел. Вернулся в свою комнату в западном крыле. Лег на кровать. Я думал о ней. Рыжая. Зеленые глаза. Веснушки на носу. Женщина, которая видела сквозь мою улыбку.

А еще я думал об императрице. О задании. О свободе, которая ждет меня в конце. И впервые за сто лет я не знал, что выберу, когда придет время.

Глава 5

Лидия

Я проснулась и вспомнила. Иллирион. Кай. Два эльфа в моем доме. Две судьбы, которые я приобрела вчера. Две пары фиолетовых глаз, смотревших на меня с таким разным выражением – один с ненавистью, другой с фальшивой улыбкой.

Я села в постели, откинула волосы с лица и посмотрела на дверь, ведущую в комнату Иллириона. Там было тихо. Слишком тихо для эльфа, который сто лет только и делал, что ждал момента для убийства.

– Не думай об этом, – сказала я вслух. – Думай о деньгах.

Деньги были проблемой. Большой проблемой. Я накинула халат – тот самый, тонкий, в котором вчера ходила перед Каем, и который сегодня казался мне почти неприличным, – и спустилась в кабинет. Шкатулка стояла на месте, в тайнике за картиной. Я открыла ее и почувствовала, как внутри все сжалось.

Тысяча золотых. Потрачено. Половина всего, что я заработала за три года каторжного труда, отказывая себе во всем, работая ночами, восстанавливая чужие сокровища. Осталось чуть больше тысячи. На жизнь, на еду, на магические расходы, на этот старый дом, который и так трещал по швам. И на двух эльфов, которых теперь надо кормить. Я закрыла шкатулку и прислонилась лбом к холодной стене. Что я наделала?

– Госпожа считает убытки?

Голос раздался от двери, и я вздрогнула. Обернулась.

Иллирион стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем была распахнутая чистая рубаха, что я дала надеть ему после ванны вчера, волосы он стянул в низкий хвост, открывая лицо. Лицо, на котором не было ни следа утренней расслабленности. Только настороженность и изучающий взгляд.

– Ты всегда входишь без стука? – спросила я, пытаясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я не входил, госпожа. Я стою в дверях. Вы сами не закрыли кабинет.

Я промолчала. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что ему нужно. Он не производил впечатления того, кто пришел болтать о погоде.

– Зачем ты здесь? – спросила я прямо.

Он чуть приподнял бровь.

– Вы меня купили, госпожа. Я ваш раб. Рабы должны быть рядом с хозяйкой, разве не так? Или вы предпочитаете, чтобы я сидел в своей комнате и ждал, когда меня позовут?

– Не начинай, – отрезала я. – Я не верю в эту чушь. Говори, что на самом деле.

Иллирион помолчал. Потом шагнул в комнату, приблизился к столу и сел на стул напротив меня. Без спроса. Просто сел, как равный.

– Мне нужно знать, – сказал он тихо. – Зачем вы меня купили. Правду.

– Ты мне нужен.

– Для чего?

Я смотрела в его фиолетовые глаза и понимала, что он не отстанет. Этот эльф не из тех, кто принимает ответы на веру. Сто лет рабства научили его искать подвох в каждом слове, в каждом жесте.

– Я не знаю, – ответила я честно. – Правда. Я увидела тебя на сцене и поняла, что не могу уйти. Что если я уйду, а тебя купит та стерва в лиловом, я буду жалеть об этом всю жизнь. Это все.

Он смотрел на меня. Очень долго. И в его глазах мелькнуло что-то, чему я не могла дать названия. Удивление? Недоверие? Что-то еще?

– Вы не знаете, кто она? – спросил он вдруг.

– Кто?

– Та стерва в лиловом.

– Понятия не имею. Какая-то богатая аристократка, судя по платью. А что?

Он усмехнулся – горько, криво, и от этой усмешки у меня по спине пробежал холодок.

– Это императрица, госпожа. Изабель Вайра. Правительница Эйриона.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Вы перешли дорогу самой могущественной женщине империи. – Он смотрел на меня с каким-то странным выражением – будто проверял мою реакцию. – Она охотится за моей душой десять лет. С тех пор, как я убил ее любимую фрейлину. И вы взяли и купили меня прямо у нее из-под носа.

Я сидела, пытаясь переварить услышанное. Императрица. Та женщина в лиловом, которая смотрела на меня с такой ненавистью, – императрица. Я перешла дорогу правительнице.

– Боги, – выдохнула я. – Я идиотка.

– Возможно, – согласился Иллирион. – Но теперь это не важно. Важно то, что она не простит. Будет мстить. Вопрос только – когда и как.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на котором не было ни страха, ни паники. Только принятие.

– Ты не боишься?

– Я ничего не боюсь, госпожа, – ответил он. – Я сто лет только и делаю, что жду смерти. Мне терять нечего.

– А мне есть что терять, – сказала я тихо.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на... сочувствие? Но тут же исчезло.

– Тогда вам нужно думать, как выжить, госпожа. И для этого вам нужны деньги.

– Ты подслушивал?

– Вы не закрываете дверь, – повторил он. – Я слышал, как вы считали монеты. У вас проблемы.

– Это не твое дело.

– Это мое дело, – возразил он спокойно. – Если вы разоритесь, нас выгонят из дома. А меня продадут. Скорее всего – той же императрице. Я не хочу к ней, госпожа.

В его голосе не было тепла. Это был чистый расчет. Он просчитывал риски и понял, что его выживание напрямую зависит от моего финансового благополучия.

– Ты предлагаешь помочь мне с деньгами? – уточнила я.

– Я сильнее многих эльфов. Могу таскать тяжести, носить доски, чинить крышу. Не знаю, что там нужно. Но я могу быть полезен.

Он говорил это так, будто обсуждал деловое предложение. Ни капли эмоций. Только расчетливый ум, который за сто лет научился использовать любую возможность.

– Хорошо, – сказала я медленно. – В мастерской есть ящики с красками, которые надо переставить. И старые рамы, которые нужно спустить в подвал.

– Покажете?

– После завтрака.

– Я не ем по утрам.

– Будешь.

Он посмотрел на меня с легким раздражением, но спорить не стал. Просто кивнул и вышел.

Я осталась сидеть, пытаясь переварить сразу все. Императрица. Месть. Долги. И Иллирион, который предложил помощь не потому, что проникся ко мне теплыми чувствами, а потому что я – его лучший шанс выжить.

Рационально. Логично. И от этого почему-то немного обидно.

– Доброе утро, госпожа!

Голос Кая ворвался в комнату вместе с ним самим. Он вплыл в кабинет, неся поднос с дымящимся чайником, чашками и тарелкой свежих булочек. Улыбался во весь рот, глаза сияли, и выглядел он так, будто только что выиграл в лотерею.

– Я подумал, что вы захотите завтракать, – объявил он, водружая поднос на стол. – Каша, булочки, чай. Если хотите, могу принести что-то еще. Я умею готовить. Немного. В питомнике учили – на случай, если хозяйка захочет, чтобы раб сам подавал завтрак в постель. Знаете, есть такая игра – утреннее обслуживание. Очень популярно среди аристократок...

– Кай, – перебила я. – Спасибо. Это очень мило.

Он замер, потом улыбнулся еще шире.

– Пожалуйста, госпожа. Я вообще полезный. Могу чай, могу завтрак, могу развлечь, могу... ну, вы понимаете. Все, что прикажете.

Я посмотрела на него. На его улыбку. На глаза, которые смотрели на меня с такой надеждой. Он хотел угодить. Он хотел быть полезным. Он не знал другого способа существовать – только через служение, через удовольствие, которое может доставить.

– Садись, – сказала я, указывая на стул. – Пей чай. И рассказывай, что ты умеешь делать на самом деле.

– Кроме завтрака и развлечений? – он сел, наливая себе чашку.

– Кроме этого.

– Я делал арфы. – Он сказал это просто, будто речь шла о чем-то обыденном. – До войны. Моя семья делала арфы. Самые лучшие в Эйрионе.

Я посмотрела на него с новым интересом.

– Арфы?

– Да. Дерево, струны, резьба. Я умел слышать душу дерева. – Он усмехнулся. – Теперь я умею слышать только душу хозяйки. Что ей нужно, чего она хочет, как ей угодить. Тоже полезный навык.

– Кай...

– Все в порядке, госпожа. – Он отхлебнул чай. – Я привык.

В дверях снова появился Иллирион. Посмотрел на нас, на чай, на поднос. На то, как близко Кай сидит ко мне. В его глазах мелькнуло что-то – раздражение? – но он тут же спрятал это за маской равнодушия.

– Вы сказали – после завтрака, – напомнил он. – Я подожду в своей комнате.

– Иллирион, – окликнула я его. – Подожди. Садись, выпей чаю.

Он замер. Посмотрел на меня, потом на стол, потом на Кая.

– Я не пью чай с... – он запнулся.

– С кем? – Кай улыбнулся своей фальшивой улыбкой. – Со мной? Братом по несчастью? Или ты думаешь, что ты лучше меня, потому что дикий и убивал?

– Заткнись, Кай.

– Прекратите! – вмешалась я твердо. – За столом не выясняют отношения. Иллирион, садись. Кай, налей ему чаю.

Иллирион помедлил, но сел. Кай налил чай, пододвинул булочки. Они сидели напротив друг друга, и напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом.

– Вы оба будете жить в этом доме, – сказала я. – И вам придется как-то сосуществовать. Поэтому давайте сразу договоримся: никаких драк, никаких выяснений отношений. Если есть проблемы – говорите мне. Ясно?

– Да, госпожа, – ответил Кай с готовностью.

Иллирион просто кивнул.

– Хорошо. – Я отпила чай. – Теперь о деле. У меня есть заказ – портрет эльфийки с древней магической защитой. За него хорошо платят. Но работать с ним сложно. Мне нужна помощь.

– Я чувствую магию, – сказал Иллирион. – Даже через ошейник.

– А я могу помочь с инструментами, – добавил Кай. – И с деревом, если нужно. Я помню, как это делается.

Я посмотрела на них. Два эльфа, два таких разных, оба пытающихся найти свое место. Иллирион – через расчет, Кай – через желание угодить.

– Хорошо, – сказала я. – Сегодня идем к заказчице. Иллирион, ты со мной. Кай, ты остаешься здесь и начинаешь разбирать мастерскую. Там полный бардак, а инструменты нужны в порядке.

– Я справлюсь, госпожа, – Кай просиял. – Обещаю, вы будете довольны.

Иллирион ничего не сказал. Только кивнул и допил чай.

Леди Элинор жила в старом особняке недалеко от императорского дворца. Мы шли пешком – Иллирион на шаг позади. На нас оглядывались. Эльф-раб с рыжей хозяйкой в простом платье – зрелище непривычное. Но мне было плевать.

Леди Элинор, сухая старуха с живыми глазами, встретила нас в гостиной, уставленной древними безделушками.

– Лидия, дорогая! – пропела она, целуя меня в щеку. – Как я рада тебя видеть. А это кто? – она уставилась на Иллириона с нескрываемым любопытством.

– Мой помощник, – ответила я коротко. – Показывайте портрет, леди Элинор.

Портрет висел в дальней комнате, закрытый тканью. Когда леди Элинор сдернула покрывало, у меня перехватило дыхание. Это была женщина. Эльфийка. Настоящая эльфийка, каких я видела только на древних фресках в храме Перехода. Тонкое лицо, длинные золотые волосы, фиолетовые глаза, которые смотрели с холста с такой тоской, такой болью, что у меня защемило сердце.

– Моя прапрабабка, – вздохнула леди Элинор. – Последняя эльфийка в нашем роду. После войны ее убили, конечно, а портрет остался. Но краска портится, а я ничего не могу сделать – магия не пускает.

Я подошла ближе. Протянула руку, не касаясь. И почувствовала. Защита была живой. Тонкая, злая, выстроенная с таким мастерством, что я восхитилась. Кто бы ни писал этот портрет, он знал эльфийскую магию лучше, чем любой человек.

– Что скажешь? – спросила я тихо, обращаясь к Иллириону.

Он стоял рядом, и я видела, как напряглось его лицо.

– Она была сильной, – сказал он шепотом, чтобы не слышала леди Элинор. – Очень сильной. И очень несчастной. Защита поставлена на боли. Кто-то хотел, чтобы этот портрет никто никогда не тронул.

– Сможешь помочь?

– Попробую.

Я кивнула. Решение пришло само.

– Я возьму работу, леди Элинор. Пятьсот золотых. Половина вперед.

Старуха всплеснула руками, но спорить не стала. Через час мы вышли из особняка с задатком в двести пятьдесят монет и тяжелым свертком под мышкой – портрет завернули в ткань, чтобы не повредить при переноске.

Иллирион нес его, даже не напрягаясь. Я шла рядом и думала о том, как странно все устроено. Вчера я боялась, что этот эльф убьет меня во сне. Сегодня мы работаем вместе, и он тащит ношу.

– Ты хорошо справляешься, – сказала я, когда мы свернули в наш переулок. – С магией. Ты правда чувствуешь?

– Да. – Он покосился на меня. – Раньше я не мог. Ошейник глушил все. Но после того, как вы коснулись меня на аукционе... что-то изменилось.

Я вспомнила этот момент. Ток, пробежавший по пальцам. Его глаза, в которых мелькнуло что-то живое.

– Я не знаю, что это было, – призналась я.