Читать книгу "Госпожа поневоле. В объятиях эльфов."

– Просто вы другая, – перебил он. – Я не знаю почему. Но вы другая. И императрица это тоже заметила.

Мы остановились у калитки. Я посмотрела на него.

– Ты думаешь, она уже что-то планирует?

– Она всегда планирует, госпожа. – В его голосе была такая уверенность, что мне стало не по себе. – Вопрос только – что именно.

– Надеюсь, мы справимся, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Он посмотрел на меня долго, очень долго. Потом кивнул.

– Посмотрим.

Дома нас встретил Кай. Он стоял в мастерской, окруженный разобранными инструментами, и вид у него был такой довольный, будто он построил заново весь дом.

– Госпожа! – воскликнул он, увидев меня. – Я все разобрал! Смотрите, здесь были старые кисти, их можно выбросить, здесь инструменты для резьбы, их надо заточить, а вот это – это же настоящий эльфийский резец! Я думал, такие уже не сохранились...

Он говорил и говорил, показывая мне инструменты, объясняя, что для чего нужно, и я смотрела на него и видела, как горят его глаза. Впервые за все время – настоящим огнем, не фальшивым.

– Кай, – остановила я его. – Ты молодец. Правда.

Он замер. Посмотрел на меня, и в его взгляде была благодарность.

– Спасибо, госпожа, – сказал он тихо. – Я очень старался.

– Я вижу.

Иллирион стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. Я поймала его взгляд – в нем было что-то, чему я не могла дать названия. Не ревность.

– Иллирион, поставь портрет вон там, у окна, – сказала я. – И можете быть свободны оба. Завтра начнем работать.

Кай поклонился, улыбаясь. Иллирион просто кивнул и вышел.

А я осталась в мастерской, глядя на портрет эльфийки с печальными глазами, и думала о том, что моя жизнь только что стала намного сложнее.

Императрица, которая хочет меня убить. Два эльфа, каждый со своими тайнами. И странное чувство, что все это – только начало.

Глава 6

Иллирион

Я знал, что это случится. Не конкретно сегодня, не в этом переулке, но я знал, что мир не оставит нас в покое. Сто лет рабства научили меня одному: если у тебя появляется что-то хорошее, мир придет и отнимет это. Всегда. Вопрос только – когда.

Мы шли к леди Элинор, чтобы уточнить некоторые детали. Я находился на шаг позади хозяйки, как положено сопровождающему. Солнце садилось, переулки пустели. Я почувствовал их за минуту до того, как они выскочили.

Четверо. Люди, нанятые для грязной работы. Я видел таких сотни раз – им плевать, кого бить и зачем, лишь бы платили. Но сегодня они были здесь не просто так. Сегодня они были здесь из-за нее. Из-за рыжей, которая шла рядом со мной и даже не подозревала, что через секунду ее жизнь может оборваться.

– Лидия, – сказал я тихо. – Встань за меня.

Она обернулась, хотела что-то спросить, но в этот момент они выскочили из подворотни. Первый был здоровенный, с дубиной. Он явно целился в Лидию – может, хотел ударить, может, схватить. Я не стал ждать. Мое тело сработало быстрее, чем я успел подумать. Сто лет тренировок, сто лет ненависти, которую я копил и не мог выплеснуть, потому что ошейник душил магию – все это вырвалось наружу в одно мгновение.

Я перехватил его руку с дубиной, вывернул, услышал хруст костей и его крик. Удар ногой в колено – он рухнул. Второй бежал с ножом. Я уклонился, схватил его за запястье, рванул на себя и головой в лицо. Хруст переносицы, кровь брызнула мне на рубашку. Третий и четвертый напали вместе. Один с цепью, другой с кастетом. Цепь обвила мою руку, рванула, но я не упал. Рванул в ответ, притянул его к себе и ударил коленом в пах. Пока он сгибался, второй попытался ударить кастетом в голову. Я увернулся, схватил его за горло и сжал.

Я смотрел в его глаза и видел в них страх. Такой же страх, какой видел в глазах своих хозяек, когда душил их. Только те заслужили. А этот просто был нанят.

– Кто вас послал? – прошипел я, сжимая горло сильнее.

Он хрипел, царапал мою руку, пытался вырваться. Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы он мог говорить.

– Она... Императрица…она приказала... – прохрипел он. – Сказала проверить... проверить, будете ли вы защищать...

Я разжал пальцы. Он упал на колени, кашляя и хватая ртом воздух.

– Уходите, – сказал я. – Все. И передайте той, кто вас послал: если вы еще раз подойдете к моей хозяйке, я убью вас медленно. Я не шучу.

Они уползли. Оставив на камнях кровь, зубы и подтверждение моих худших подозрений.

Я повернулся к Лидии. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меня. Глаза огромные, побелевшие. Я подошел. Остановился в шаге. На мне не было живого места – чужая кровь, моя кровь, грязь, пот. Я чувствовал, как горит царапина на щеке – задел кто-то из них ножом или цепью, не заметил.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Я... да. А ты?

– Пустяки.

Она смотрела на мои руки. На них была кровь. Чужая.

– Ты убил их?

– Нет. Только покалечил.

– Но мог.

– Мог.

Она подняла глаза. В них не было страха. Не было отвращения.

– Пойдем домой, – сказала она.

Домой. Она сказала домой. Я кивнул.

Дома было тихо. Кай, кажется, возился в мастерской – доносился стук инструментов. Хорошо. Лидия провела меня в ванную. Заставила сесть на край, а сама принесла воду, чистые тряпки, какую-то мазь.

– Снимай рубашку, – сказала она.

– Госпожа...

– Снимай рубашку, Иллирион. Я должна обработать раны.

Я стянул рубашку через голову. Она порвалась в нескольких местах, пропиталась кровью и потом. Лидия смотрела на мое тело, на шрамы, покрывающие грудь и руки, и в ее глазах не было брезгливости.

Она смочила тряпку в теплой воде и начала осторожно промывать царапину на моем плече, ту, что тянулась от ключицы до середины бицепса. Я смотрел, как вода смешивается с кровью и стекает по коже, оставляя розовые разводы, а ее пальцы касались меня так бережно, будто я был сделан из стекла, будто за моей спиной не было ста лет ненависти и трех задушенных женщин, будто я имел право на эту нежность.

– Больно? – спросила она, прижигая рану какой-то вонючей мазью, от которой защипало так, что я дернулся.

Я хотел сказать «нет», как говорил всегда, потому что за сто лет привык всегда отвечать «нет», чтобы не доставлять им удовольствия видеть мою слабость. Но с ней почему-то не хотелось врать.

– Немного, – признался я.

Она усмехнулась, и этот звук отозвался во мне странным трепетом, от которого сжималось сердце и расслаблялись мышцы, которые я всегда держу в напряжении.

– Ты был... страшен, – сказала она тихо, промокая рану на моей щеке, и я чувствовал ее дыхание на своей коже.

– Испугалась?

– Нет. – Она подняла глаза, и в этом зеленом свете, в этих крапинках, которые я разглядел только сейчас, золотистых, как расплавленный мед, не было страха. – Я никогда не видела, чтобы кто-то так защищал. Меня.

– Их послала императрица, – перебил я.

Лидия замерла. Смотрела на меня, переваривая информацию.

– Она проверяла, – продолжил я. – Хотела увидеть, буду ли я тебя защищать. Хотела знать, насколько ты для меня важна.

– И что она теперь поймет?

– Что я буду защищать, – сказал я тихо.

Она промолчала.

– Иллирион, – сказала она наконец. – Ты не должен рисковать жизнью.

Я не выдержал. Схватил ее за запястье, притянул к себе. Она вскрикнула, уперлась свободной рукой мне в грудь, чувствуя, как под ладонью бешено колотится сердце.

– Лидия, – выдохнул я, и в этом выдохе было все: адреналин, не прошедший до конца, страх за нее, злость на себя за то, что не убил тех ублюдков, и желание, дикое, первобытное, от которого темнело в глазах. – Ты должна уйти. Сейчас. Потому что, если ты останешься, я не смогу остановиться. Я не умею быть нежным. Я умею только брать. Я сделаю больно.

Она посмотрела мне в глаза.

– А если я хочу, чтобы ты брал? – спросила она. – Если я не хочу нежности? Если я хочу тебя – настоящего, со всей твоей болью, со всем, что ты копил столько лет?

Я смотрел на нее и не верил. Не мог поверить, что такое бывает. Что кто-то может хотеть меня такого – опасного, полубезумного от ненависти.

– Ты не понимаешь, – сказал я хрипло. – Я могу сделать очень больно. Я не знаю, как иначе.

– Мне все равно, – произнесла она.

Это было последнее, что я слышал перед тем, как мой рот нашел ее губы. Я целовал ее жадно, грубо, голодно, вкладывая в этот поцелуй всю ту нежность, о существовании которой я даже не подозревал. Она отвечала – прижимаясь всем телом, плавясь в моих руках, как воск.

Я рванул ее платье. Ткань треснула, обнажая грудь. Наклонился, впился губами в шею, чувствуя, как пульсирует под языком жилка. Мои руки скользнули по ее телу.

Я подхватил ее на руки и понес в спальню. В мою спальню. Потому что она была рядом. Опустил ее на постель и навис сверху, чувствуя, как дрожит каждая клетка тела. Она смотрела на меня снизу вверх, раскинув рыжие волосы по подушке, в разорванном платье, с раскрасневшимися губами и глазами, в которых горел огонь.

– Лидия, – прошептал я. – Если будет больно, скажи. Я остановлюсь.

– Не надо останавливаться, – ответила она. – Ни за что.

Моя ладонь скользнула между ее ног и ощутила влажные складки, раскрытые для ласк. Нащупал набухший бугорок и нажал на него, вызывая ее стоны. Ее плоть трепетала вокруг моих пальцев, и я не мог больше удерживать свою возбужденную плоть. Я вошел в нее резко, одним толчком, и она вскрикнула. Замер на мгновение, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг меня. Потом начал двигаться. Медленно, глубоко. Я наблюдал, как моя плоть входит в нее, выходит, входит снова, и от этого зрелища у меня темнело в глазах. Я чувствовал каждый миллиметр этого невероятного, невозможного соединения. Ее внутренние мышцы пульсировали вокруг меня, подталкивая, требуя большего.

– Быстрее, – выдохнула она.

Толчки стали глубже, резче, быстрее. Я вбивался в нее с силой, от которой кровать ходила ходуном, она вскрикивала при каждом движении, царапая кожу на спине ногтями. Я был в ней и чувствовал каждое сокращение мышц.

– Да, – выдыхала она в ритм толчкам. – еще...

Я наклонился и поцеловал ее – жадно, грубо, кусая губы, шею, соски, заявляя права на каждую клетку ее тела. Мои руки сжали ее бедра, поднимая выше, меняя угол, чтобы входить еще глубже. Я ласкал ее грудь, ягодицы, везде, до куда мог дотянуться, будто хотел впитать ее всю, без остатка, будто боялся, что она исчезнет, если хоть на миг перестану касаться.

Я чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как приближается разрядка, как тело начинает жить своей жизнью, подчиняясь только ритму, только глубине проникновений. Каждый толчок посылал волны удовольствия по всему телу, от паха до макушки, от кончиков пальцев на ногах до корней волос, стирая мысли, оставляя только ощущения.

Она закричала, и ее внутренние мышцы сжались вокруг меня в ритмичных спазмах, выбивая из меня последний здравый смысл. Это было слишком. Я кончил со стоном, вжимаясь в нее так глубоко, как только мог, чувствуя, как горячая волна разливается по телу, заполняя пустоты, о существовании которых я даже не подозревал.

– Иллирион, – прошептала она. – Ты как?

Я поднял голову.

– Я не знаю, – ответил я честно. – Я никогда... никто не спрашивал меня, как я.

Я помолчал, собирая мысли, которые разбегались, как тараканы.

– Я чувствую... – я запнулся, подбирая слова. – Я чувствую, что жив. По-настоящему жив.

Она улыбнулась, провела пальцем по моей щеке, стирая пот, который я сам не заметил.

– Это хорошо.

– Ты... – я сглотнул. – Тебе было хорошо? Правда? Я не сделал больно?

– Было больно, – призналась она. – Сначала. Когда ты вошел. Но потом... потом было так хорошо, что я чуть не умерла.

– Прости.

– Не смей извиняться. – Она прижалась ко мне, уткнулась носом в грудь. – Я сама этого хотела. И я хочу еще.

– Когда?

– Не сейчас. – Она зевнула. – Сейчас я хочу спать. С тобой.

– Я не умею спать с кем-то, – признался я. – Я всегда один.

– Сегодня будешь со мной, – ответила она, уже засыпая. – И никуда не денешься.

Я смотрел на нее, на разметавшиеся рыжие волосы, и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, я могу научиться быть нежным. Может быть, с ней я смогу все. А еще я думал об императрице. О том, что она теперь знает – Лидия для меня не просто хозяйка. Я прижал ее крепче, закрыл глаза и поклялся себе, что никогда, никому не позволю причинить ей боль. Даже если для этого придется убивать снова и снова.

Утром я проснулся от того, что в комнату кто-то вошел. Мгновенно напрягся, готовый к атаке, но тут же расслабился – это был Кай. Он стоял в дверях, держа поднос с завтраком, и смотрел на нас. На меня. На Лидию, спящую в моих объятиях. На разбросанную одежду. На метки, которые я оставил на ее шее. На его лице мелькнуло что-то – боль? зависть? – но он тут же спрятал это за улыбкой.

– Доброе утро, – сказал он тихо, чтобы не разбудить ее. – Я принес завтрак. Подумал, что вы... что вы проголодаетесь.

Я кивнул. Он поставил поднос на стул и вышел так же тихо, как вошел. Я посмотрел на Лидию. Она спала. Это был первый день моей новой жизни. Я не знал, что он принесет. Но знал одно: я буду драться за нее. До последней капли крови. До последнего вздоха. Потому что теперь она была моей. А я никому не отдаю свое. Никогда.

Глава 7

Кай

Я слышал их ночью. Не специально, стены в этом старом доме были тонкими, а эльфийский слух – слишком острым. Я слышал ее стоны, его рычание, скрип кровати. Я лежал и сжимал кулаки, и говорил себе, что это не имеет значения. Что я привык. Что я всегда был вторым. Что мое дело – угождать, улыбаться, делать свою работу, а не чувствовать. Но чувства были. Они разъедали изнутри, как кислота, оставляя после себя пустоту и боль, которых я не знал даже в самые страшные годы в питомнике.

Утром я встал раньше обычного, приготовил завтрак – кашу, булочки, чай, все как учили, – и понес наверх. Я знал, что увижу. Знал, что она будет в его комнате. Знал, что увижу следы их ночи. Но надеялся, что справлюсь, что улыбка не дрогнет, что голос не выдаст. Я ошибся. Когда я вошел и увидел их – ее, спящую в его объятиях, разметавшиеся рыжие волосы по его груди, метки на ее шее, которые он оставил, – у меня внутри что-то оборвалось. Я поставил поднос, улыбнулся, сказал какие-то правильные слова и вышел. А в коридоре прислонился к стене и замер, пытаясь вспомнить, как дышать.

Она дала мне задание – разобрать мастерскую, привести в порядок инструменты, сделать новую раму для портрета. Работа. Хорошо. Работа помогала не думать.

Я спустился в мастерскую и замер на пороге. Это было царство хаоса. Старые рамы, ящики с красками, рулоны холстов, инструменты, разбросанные в беспорядке, кисти, засохшие до состояния камня, банки с растворителями, пахнущими так, что голова кружилась. Но среди всего этого мусора, в углу, прикрытое тряпкой, стояло что-то большое. Я подошел ближе. Откинул тряпку. И у меня перехватило дыхание. Арфа. Настоящая эльфийская арфа. Старая, очень старая, покрытая пылью и паутиной, с потрескавшимся лаком и лопнувшими струнами. Но я узнал бы ее среди тысячи. Это была работа моего отца.

Я упал на колени перед арфой и протянул руку, чтобы коснуться дерева. Оно было мертвым, но под пальцами я чувствовал то, что не мог объяснить словами – душу. Душу, которая ждала, когда ее вернут к жизни.

– Папа, – прошептал я, и голос мой дрогнул. – Ты здесь. Ты все еще здесь.

Я не знаю, сколько времени просидел так, глядя на арфу, вспоминая. Отца – с его вечно испачканными лаком руками и доброй улыбкой. Мать – которая пела, аккомпанируя себе на арфе, и смеялась так звонко, что птицы замолкали, чтобы послушать. Сестру – маленькую, тоненькую, с косичками до пояса, которая пыталась учиться играть, но вечно путала струны и злилась, топала ногами, а потом забиралась ко мне на колени и просила: «Кай, покажи еще раз, ну покажи...»

Я не заметил, как по щекам потекли слезы. Я не плакал сто лет. Эльфы из питомников не плачут – их учат улыбаться, а слезы забирают силу, забирают красоту, забирают товарный вид. Но здесь, в этой пыльной мастерской, перед арфой моего отца, я позволил себе плакать. Впервые за сто лет.

– Кай?

Я вздрогнул, быстро вытер лицо, обернулся. В дверях стояла Лидия. Смотрела на меня, и в ее глазах не было жалости – было понимание.

– Госпожа, – сказал я, вскакивая, натягивая улыбку. – Простите, я не слышал, как вы вошли. Я уже начал разбирать, тут много работы, но я справлюсь, обещаю...

– Кай, – перебила она мягко. – Перестань.

– Что, госпожа?

– Улыбаться. Перестань улыбаться. Я же вижу, что ты плакал.

Улыбка сползла с моего лица. Я стоял перед ней, беспомощный, открытый, не знающий, что делать, когда не нужно играть роль.

– Это... это арфа моего отца, – сказал я тихо. – Я узнал ее. Он делал такие. Лучшие в Эйрионе.

Лидия подошла ближе. Остановилась рядом со мной, глядя на арфу.

– Она красивая, – сказала она. – Даже сейчас, старая и сломанная, она красивая.

– Ее можно отреставрировать, – вырвалось у меня. – Я могу. Я помню, как он это делал. Я могу вернуть ей жизнь.

Я говорил и сам не верил, что говорю это. Прошу разрешения. Прошу возможности. Прошу хоть что-то, что будет моим, настоящим, не купленным и не проданным. Лидия посмотрела на меня.

– Ты хочешь этим заняться?

– Да, госпожа. Очень хочу.

– Тогда займись. – Она улыбнулась – той улыбкой, от которой у меня сердце пропускало удар. – Это теперь твоя мастерская. Делай что хочешь.

Я смотрел на нее и не верил. Моя мастерская. Моя работа. Мое.

– Спасибо, госпожа, – прошептал я. – Спасибо.

Она кивнула и вышла. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, о чем я давно забыл. Благодарность? Надежда? Любовь? Я не знал. Повернулся к арфе. Провел пальцами по дереву, по трещинам, по остаткам резьбы. И начал работать.

Первые несколько часов я просто разбирал завалы, освобождая место. Выкидывал старые, никому не нужные вещи, сортировал инструменты, раскладывал их по полкам. Работа помогала успокоиться, войти в ритм, перестать думать о том, что происходит наверху.

Потом я приступил к арфе. Осторожно, боясь повредить, снял остатки старых струн. Осмотрел корпус – трещины были неглубокими, дерево не рассохлось, значит, можно было спасти. Резьба на деке – листья и цветы, эльфийские узоры, которые я помнил с детства, – местами стерлась, но основные линии сохранились.

Я работал и вспоминал. Как отец учил меня чувствовать дерево. «Оно живое, Кай, – говорил он. – Оно дышит. Твоя задача – не сломать его дыхание, а помочь ему звучать». Как мать смеялась, когда я в первый раз сам сделал маленькую арфу и она зазвучала – фальшиво, но зазвучала. Как сестра крутилась рядом и мешала, требуя, чтобы я научил ее тоже.

Я работал и плакал. Снова. Но теперь это были не слезы боли – это были слезы памяти. Слезы по тем, кого я потерял. Слезы благодарности за то, что хоть что-то от них осталось.

– Ты долго здесь.

Голос раздался от двери, и я вздрогнул. Обернулся. В дверях стоял Иллирион, прислонившись плечом к косяку. Смотрел на меня, на арфу, на мои руки, перепачканные пылью и лаком.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Ничего. – Он вошел, остановился рядом, глядя на арфу. – Просто пришел посмотреть. Ты правда умеешь это делать?

– Умел когда-то. Сто лет назад.

– А сейчас?

– Не знаю. Пытаюсь вспомнить.

Он помолчал. Потом спросил:

– Тяжело?

– Что?

– Вспоминать.

Я посмотрел на него. На его лицо, на котором застыла маска равнодушия, но в глазах было что-то живое. Понимание.

– Тяжело, – признался я. – Но хорошо. Понимаешь? Хорошо – помнить.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:

– Я тоже пытаюсь вспомнить. Своих. Лес. Как пахло утром. Как мать звала завтракать. – Он усмехнулся горько. – Не получается. Только ненависть помню.

– Ненависть – тоже память, – ответил я. – Просто другая.

Мы стояли рядом, два эльфа, два таких разных, и между нами впервые не было напряжения.

– Она хорошая, – сказал вдруг Иллирион. – Лидия. Я не хотел, чтобы так вышло. Не хотел, чтобы ты страдал.

Я посмотрел на него. Усмехнулся.

– Ты думаешь, я страдаю из-за тебя? Нет, брат. Я страдаю из-за себя. Из-за того, что не умею быть первым. Из-за того, что привык быть вторым. Это не твоя вина.

Он нахмурился.

– Ты не второй.

– А кто? – спросил я. – Ты был с ней ночью. Я – нет. Ты ей нужен как мужчина. Я – как... я не знаю, как кто. Как улыбка. Как развлечение. Как мастер по арфам.

– Ты ей нужен, – сказал Иллирион твердо. – Я видел, как она на тебя смотрит.

– Как?

– Как на... – он запнулся, подбирая слова. – Как на того, кого тоже хочет. По-своему.

Я покачал головой, возвращаясь к арфе.

– Не важно. У меня есть работа. Это сейчас главное.

Иллирион помолчал. Потом произнес.

– Если что – я не против.

– Чего не против?

– Тебя. Рядом с ней. Если она захочет.

Я замер. Повернулся к нему.

– Ты серьезно?

– Я не умею делиться, – ответил он честно. – Но я умею видеть. Она не будет счастлива, если ты будешь страдать. А я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если для этого придется... привыкать.

Я смотрел на него и не верил. Иллирион – дикий, ненавидящий всех, убивший трех хозяек – предлагал мне... что? Мир? Братство? Возможность?

– Ты странный, – сказал я.

– Она так и говорит. – Он усмехнулся. – Мы оба странные. Потому и здесь.

Он развернулся и вышел, оставив меня одного с арфой и мыслями, которые кружились в голове, как листья на ветру.

Я работал до вечера. Не заметил, как пролетело время. Очистил корпус, зашлифовал трещины, подобрал дерево для заплат. Арфа оживала под моими руками, и вместе с ней оживал я.

Когда стемнело, я услышал шаги. Легкие, быстрые – ее.

– Кай? – Лидия заглянула в мастерскую. – Ты еще здесь? Уже поздно.

– Да, госпожа. Работаю.

Она подошла, встала рядом, глядя на арфу.

– Прогресс есть?

– Есть. – Я показал ей очищенный корпус. – Видите? Она будет как новая.

– Ты молодец. – Она коснулась моего плеча, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. – Правда молодец.

Я замер. Не смел пошевелиться, боясь спугнуть момент. Она стояла рядом, и я чувствовал ее запах, ее тепло, ее присутствие.

– Кай, – сказала она тихо. – Ты голоден? Я принесла ужин.

Только тогда я заметил корзинку в ее руке.

– Госпожа, не стоило...

– Стоило. – Она поставила корзинку на стол, достала хлеб, сыр, фрукты. – Ты работал весь день. Заслужил.

Мы сели на пол, прямо там, в мастерской, и ели, глядя на арфу. Молчали, но молчание было уютным, не напряженным.

– Расскажи мне о ней, – попросила Лидия. – Об арфе. О том, как ты ее делал.

И я рассказал. О питомнике не рассказывал – об отце, о матери, о сестре. О том, как пахло деревом в мастерской. О том, как звучала первая струна, натянутая правильно. О том, как отец гордился мной, когда я сделал свою первую арфу.

Она слушала. Не перебивала. Смотрела на меня, и в ее глазах было столько тепла, что у меня сердце сжималось.

– Ты был счастлив, – сказала она, когда я закончил.

– Был.

– Будешь снова. Я обещаю.

Я посмотрел на нее. На ее рыжие волосы, освещенные магическим светильником. На губы, которые она кусала, когда думала.

– Госпожа, – прошептал я. – Можно вас спросить?

– Спрашивай.

– Почему вы это делаете? Почему вы так с нами? Мы же рабы. Мы вещи. Нас покупают и продают. А вы... вы разговариваете. Слушаете. Кормите ужином. Зачем?

Она помолчала. Потом ответила:

– Потому что в моем мире нет рабов. Потому что я не могу смотреть на человека – на эльфа – и видеть вещь. Потому что вы оба... вы живые. Вы чувствуете. Вы страдаете. Вы заслуживаете большего, чем быть чьей-то игрушкой.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри тает лед.

– Вы опасны, госпожа, – сказал я тихо. – Вы заставляете верить.

– Это не опасно, Кай. Поверь.

Она протянула руку и коснулась моего лица.

– Ты устал, – сказала она. – Иди спать. Завтра будет новый день.

– А вы?

– Я посижу еще немного. Подумаю.

Я кивнул, встал. На пороге обернулся.

– Госпожа. Спасибо. За все.

Она улыбнулась – той самой улыбкой, ради которой хотелось жить.

– Иди уже, мастер.

Я вышел, чувствуя, как внутри пульсирует что-то новое, сильное, светлое. Надежда. Впервые за сто лет – надежда.