Текст книги "Две недели в другом городе. Вечер в Византии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dve-nedeli-v-drugom-gorode-vecher-v-vizantii-176145.jpg)
Автор книги: Ирвин Шоу
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– О боже, – непроизвольно вырвалось у Джека.
– Вот именно, «о боже».
– Извините, – произнес Джек.
– Вам не за что просить прощения. Когда мне было двадцать лет, я ограбил владельца скобяной лавки, забрал из кассы сто восемьдесят долларов и в дверях натолкнулся на полицейского. Он хотел в свободное от службы время купить молоток и фунт гвоздей, но вместо этого схватил меня. Я и раньше проворачивал такие дела, – тихо признался Холт. – В моем послужном списке уже значилась пара зарегистрированных проступков; полиции было известно далеко не все. Так вот, – ожившим голосом продолжил он, – сейчас я пытаюсь усыновить маленького мальчика в Легхорне. Дома все говорили мне, что сделать это несложно. – Он горестно усмехнулся. – Вы, наверно, тоже так полагаете, да? Перенаселенность, дома, разрушенные в годы войны, разговоры о лишних пяти миллионах, о вынужденной эмиграции.
Он покачал головой, удивляясь своей былой наивности.
– Вы бы ужаснулись – я не преувеличиваю, именно ужаснулись, – если бы узнали, на какие унижения приходится идти ради того, чтобы поместить несчастного голодающего маленького итальянца в дом с бассейном и семью слугами, а впоследствии отправить парня в Гарвард.
Холт остановился, обвел настороженным взглядом вокруг, словно заблудился в спящем городе.
– Пожалуй, мне пора возвращаться. Берта будет волноваться.
– Если я могу вам чем-то помочь, – начал Джек.
– Я не хочу отнимать ваше время. Мне известно, что у вас тут важная работа, вы – занятой человек. Но если вы случайно окажетесь в посольстве и встретите там друга, у которого хорошие отношения с итальянскими властями… – Он посмотрел на часы. – Уже поздно. Может, на этой неделе мы пообедаем втроем – вы, я и Берта, и тогда я расскажу вам, у кого я уже был, какие шаги предпринял…
– Обязательно, – сказал Джек.
– Вы славный человек, Джек. Я рад, что этот разговор состоялся. Признаюсь, поначалу вы мне не слишком понравились. Но сейчас я знаю, что вы мне очень нравитесь, – искренне сказал он. – Очень.
Повернувшись, он зашагал по улице в сторону клуба – уголовник-миллионер, отсидевший шесть лет в Джолиете, штат Иллинойс, воспитавший в себе терпимое отношение к итальянцам, администраторам детских приютов, католикам, евреям, протестантам, старьевщикам, владелец ковбойской шляпы и нефтяных скважин, живущий в скромном римском palazzo. Честный и беспомощный, он шел мимо мрачной, запертой церкви к своей жене, которую, будь она мужчиной, следовало бы назвать алкоголиком и которую (по мнению Холта) способны оторвать от бутылки лишь детские пальчики.
Джек смотрел на рослого, плечистого мужчину в широкополой шляпе, вынужденного скрывать свои доходы и прибегать к искусственному осеменению; американец шагал, освещенный уличными фонарями, вдоль реки, которую он, по его словам, мог переплыть, вопреки свидетельствам литературных источников, даже в доспехах.
«Дома, в Париже, – с усмешкой сказал про себя Джек, – мне приходится думать лишь о пустяках – например, сбросят русские бомбу до конца года или нет».
Провожая взглядом Холта, который вскоре превратился в безликую точку, затерявшуюся среди камня, фонарных столбов и мертвых деревьев, Джек понял, почему Делани счел необходимым познакомить его с американцем. Делани в чем-то зависел от Холта – возможно, контракт на три картины был способен восстановить его престиж и финансовое положение на ближайшие десять лет. В свою очередь, Делани был готов оказать Холту любую ответную услугу. Если посредничество Делани приведет к тому, что Джек окажет содействие Холтам в их борьбе с италоамериканской бюрократией и усыновлении вожделенного легхорнского сироты, режиссер сможет рассчитывать на благодарность нефтедобытчика. Джек усмехнулся. «Знакомый прием. Деспьер и его статья. Делани никогда не остановится. Его мозг работает круглосуточно. Наверно, мне следует потребовать прибавки к жалованью. Эндрюс, актер на любые роли, обращаться в случае неприятностей – деловых, творческих, связанных с алкоголизмом».
И вдруг улыбка сползла с его лица. Делани хитрил всегда, это правда, но играл он по-крупному; ставки были значительными. В молодости он не опускался до мелкого обмена услугами. Какую бы самоуверенность ни источал сегодня Делани, на карту была поставлена его жизнь, и он, зная об этом, использовал в борьбе любые подручные средства, способные спасти его. «И если он считает, – подумал Джек, – что в моих силах помочь ему выплыть, я сделаю все от меня зависящее как сейчас, так и в дальнейшем».
Понимая это, Джек сознавал, что не только просьба Делани привела его в этот город, не ради одного Мориса он находился тут. Джек прибыл сюда и ради себя самого. Морис был частью времени, которое Джек считал лучшим в своей жизни, частью тех незабываемых предвоенных лет, когда он любил Делани так, как сын может любить отца, брат – брата, солдат – солдата, воюющего на его стороне; судьба каждого из них зависела от силы, мужества и таланта партнера. Выручая Делани, он спасал чистейшие воспоминания своей молодости. Если Делани потерпит крах, он, Джек, тоже испытает горечь поражения. «Я спасу Мориса, – подумал он, – любой ценой. Еще не знаю как, но спасу».
Эти две недели, похоже, будут насыщенными, сказал себе Джек, возвращаясь в отель мимо закрытых окон, запертых церквей, фонтанов, бьющих посреди безлюдных площадей, разрушенных храмов и обломков стен, укрывавших две тысячи лет назад горожан от врагов.
«Желаю хорошо провести время, cheri», – вспомнил он слова, произнесенные женой в аэропорту.
Возле отеля он замер в нерешительности. Двое полицейских шагали по тротуару мимо входа в здание. Глядя на них, Джек подумал, как будет по-итальянски: «Друзья, несколько часов назад один молодой человек угрожал убить меня. Пожалуйста, поднимитесь в мой номер и проверьте, не прячется ли он под кроватью?»
Полицейские удалились. «Не переночевать ли в другом месте, где мне удастся поспать без помех, без риска снова увидеть Брезача?» – мелькнула мысль в голове Джека. А утром он решит, как избавиться от парня раз и навсегда.
Идея была соблазнительной. Но Джек возмущенно покачал головой, сердясь на себя за трусость. Он вошел в отель и взял ключ. Записки не было.
Джек без колебания вошел в свой номер. Уходя, он не погасил свет.
В гостиной никого не было. Он заглянул в спальню и ванную. Вернувшись в гостиную, запер дверь, выключил лампы; снова переступил порог спальни, начал раздеваться. Лег в постель. Она оказалась ледяной, Джек поежился. «Если бы Делани не позвонил, где бы я был сейчас?» – подумал он.
Джек согревался, лежа под одеялом на порванной простыне.
– О Гимен, Гименей, – тихо произнес он в темноте, потом закрыл глаза и стал ждать, когда придет сон.
Глава 10
Утро не сулило ничего хорошего. Джек проснулся поздно; голова болела, вчерашняя выпивка не прошла бесследно. Боясь опоздать в студию, он наспех принял душ. Внизу он не обнаружил в своей ячейке послания от Вероники; когда Джек садился в автомобиль, ему показалось, что он заметил Брезача, застывшего у стены магазина, расположенного напротив отеля; юноша, похоже, следил за входом в здание. Во всяком случае, там определенно стоял человек в пальто с капюшоном; он явно кого-то поджидал с настороженным, агрессивным видом.
Делани и секретарша режиссера встретили Джека в проекционном зале; невыспавшийся Морис нервничал, глаза у него были красными.
– Господи, Джек, – произнес Делани, когда Эндрюс перешагнул порог комнаты, – у нас нет в запасе десяти лет.
Джек взглянул на часы.
– Я опоздал лишь на пять минут.
– Пять минут, – проворчал Делани, – пять минут. Приступим к работе.
Он дал сигнал, комната погрузилась в темноту, и на экране возник бормочущий Стайлз.
– Я вернулся, – произнес актер. – У меня не хватило сил. Без тебя я не могу быть счастлив.
Джек вздохнул.
– Воздержись от критических замечаний, – сказал Делани. – Лучше подумай, как произнести эти слова, чтобы они не звучали глупо.
Его голос был резким, раздраженным. «Хорошо, – подумал Джек, – что вчера интуиция не подвела меня и я не был слишком откровенен, говоря с Делани о картине. Надо дождаться удобного момента для искренности. Наступит ли он когда-нибудь?»
Они в течение часа работали над одной сценой, репетируя и ничего не записывая. Даже сам Джек слышал, что его голос звучит неубедительно, фальшиво. Делани не пытался ему помочь, не давал советов; он лишь недовольно сопел и периодически просил киномеханика прокрутить эпизод снова, говоря Джеку: «Попробуем еще раз».
Через час произносимый текст потерял всякий смысл для Джека; слова, повторяемые им, казалось, не могли иметь отношения к происходящему на экране. Внезапно Делани сказал:
– Ладно, теперь запишем на пленку. Ради бога, Джек, попытайся думать о том, что говоришь. Это важное признание, признание в любви, он мечтал об этой девушке десять лет и наконец случайно встретил ее. Его голос не может звучать так, словно он произносит: «Я хочу на обед суп с лапшой».
– Постой, Морис. Вероятно, ничего не выйдет. Похоже, прошло слишком много лет, и я утратил дар. Если он у меня когда-либо был.
– Был, был, – нетерпеливо сказал Делани.
– И вообще, – продолжил Джек, – если у тебя есть подходящая замена, я немедленно откланяюсь. Ты сбережешь свое время, а я – свое. Дневным рейсом улечу в Париж; кажется, такой вариант обрадует многих.
– Не торопись сдаваться в конце первого часа. Что с тобой? В какое положение ты меня ставишь?
– Я не хочу, чтобы ты считал себя обязанным работать со мной, если необходимость в этом отпала.
– Послушай, Джек. – На лице Мориса появилась добрая, обезоруживающая улыбка. – Ты что, обиделся на меня? Господи, ты – единственный актер, с которым я мог дружить, потому что ты был мужчиной, а не жалким…
Он замолчал, посмотрев на свою секретаршу, сидевшую на ряд дальше от экрана.
– Извините меня, Хильда, – сказал Делани. – Я чуть было не произнес грубое слово. Уж-жжасно оскорбительное для женщин, – добавил он с утрированной эмоциональностью. – Им во все времена называли излишне чувствительных, легкоранимых актеров.
Он дружески похлопал Джека по плечу.
– Все не так трагично, Джек. Вот увидишь, дело пойдет на лад.
– Надеюсь. Но так ли уж это важно? В конце концов, это не самая главная роль…
Джек замолчал. Время откровенности еще не пришло, и он не стал говорить о том, что, познакомившись со сценарием и уже готовым материалом, заметил много неудачных сцен, которые следовало переснять или выбросить; по мнению Джека, сделать это было важнее, чем отдублировать голос Стайлза, какой бы удачной ни оказалась замена.
– Это не какая-нибудь эпизодическая роль, – возразил Делани, – это краеугольный камень всей картины. И даже если бы речь шла о второстепенном персонаже, такой брак все равно способен превратить произведение искусства в жалкую подделку. Ты знаешь не хуже моего – тут не существует мелочей.
Фанатизм, звучавший в голосе Делани, питался его убежденностью.
– Один кадр, одна строка, одно движение, совершенное в критический момент, могут погубить двухчасовую картину. Или превратить ее в шедевр. Такова природа кинематографа, Джек. Почему, ты думаешь, я так бьюсь над каждой деталью?..
– Я знаю, что теоретически это так. – Неудивительно, что он выглядит столь молодо, подумал Джек. Одержимые люди не стареют. – Но здесь…
– И здесь, и везде, дружище, – тоном, не допускающим возражений, заявил Делани. – Начнем все сначала.
Они поработали еще полчаса; Джек добросовестно и безуспешно пытался вдохнуть жизнь в реплики. В середине одной фразы Делани поднял руку, и зажегся свет.
– На сегодня хватит.
– Плохо, – произнес Джек.
– Так себе. – Делани добродушно улыбнулся. Потом он внимательно посмотрел на Джека. – Ты о чем думаешь?
В душе Джека происходила борьба.
– Ни о чем я не думаю, – выдавил он из себя.
– Счастливый человек, – заметил Делани. – Пообедаем?
Джек снова заколебался:
– Я должен сначала позвонить в отель. У меня назначено свидание.
Джек набрал номер. Портье сообщил ему, что синьорина Ренци собирается перекусить в ресторане «У Эрнесто», на площади Святейших Апостолов. Она будет рада, если синьор Эндрюс составит ей компанию в час дня.
– Спасибо. – Джек опустил трубку. – Я занят, – обратился он к Делани.
Морис пристально глядел на Джека. «Любопытно, – подумал Эндрюс, – что прочитал он на моем лице, когда я говорил по телефону – страх, сладостное ожидание, радость?»
Делани хмыкнул, собрал бумаги, и они вышли на улицу, под моросящий дождь, к автомобилям, оставленным у подъезда.
– Джек, Холт вчера говорил с тобой?
– Да, – ответил Джек.
– Ты в силах ему помочь?
– Побеседую кое с кем.
Делани удовлетворенно кивнул.
– Он славный человек, этот Холт, – произнес режиссер. – Было бы хорошо, если бы мы сумели помочь бедняге.
– Я постараюсь. – Джек не стал упоминать контракт на три картины.
– Спасибо. Ты ему здорово понравился. Вчера вечером, вернувшись в клуб, он сказал мне, что у тебя доброе сердце.
– Это точно. Я – человек с добрым сердцем.
– Сегодня Холты устраивают у себя коктейль. Они очень хотят, чтобы ты пришел.
– Хорошо.
– И не сиди, забившись в угол, как вчера вечером.
– Ладно. – Джек подумал: «Надеюсь, вчерашний вечер не повторится».
– Гвидо знает адрес.
Делани сел в машину и уехал вместе с Хильдой.
Гвидо повез Джека на площадь Святейших Апостолов. Оказалось, что итальянец, как и Джек, говорит по-французски. Они отметили это открытие, выкурив по сигарете. Потом обменялись первыми суховатыми фразами. Гвидо пояснил, что овладел французским в итальянской армии; его часть во время войны стояла под Тулоном. Джек сообщил, что уличное движение в Париже еще ужаснее, чем в Риме, а пасмурных дней в году больше. Теперь в зеленом «фиате» установилась более теплая атмосфера; Джек заметил, что, разговаривая, Гвидо ездил медленнее и реже подвергал их обоих опасности. «Может оказаться, – подумал Джек, – что знание французского спасет мне жизнь».
Вероника сидела у белой стены напротив двери. На девушке была та же одежда, что и вчера. Она без стеснения разглядывала компанию из трех мужчин, расположившихся в другом углу зала. Когда Джек направился к ней, она не сразу повернула голову в его сторону, и он успел подумать – где бы она ни была, чем бы ни занималась, она постоянно находится в контакте с мужским полом. Вероника улыбнулась Джеку, и его смутила нескрываемая животная радость, мелькнувшая на ее лице. Чувствуя, что трое мужчин смотрят на него, Джек испытал ту неловкость, что охватывала его в юности, когда он появлялся на людях с девушкой, которая была слишком накрашена, или вызывающе одета, или имела чересчур пышные формы. В таких случаях ему казалось: все окружающие догадываются, что их связывает.
Он опустился в кресло возле Вероники, коснулся ее руки и сказал:
– Я без ума от одной девушки, которая исчезла, не оставив ни адреса, ни телефона. Ты не знаешь, где ее можно найти?
Они закончили есть и принялись за кофе. Остальные посетители уже покинули ресторан. Джек произнес:
– Вчера ты куда-то перебралась. Не скажешь, куда именно?
– Что? – удивленно отозвалась Вероника.
– Вчера вечером, – неторопливо пояснил Джек, – когда я спал в отеле, ты вернулась туда, где живешь, собрала вещи и ушла. Куда ты направилась?
Вероника растерянно посмотрела на него.
– Откуда это тебе известно?
И тогда он рассказал о визите Брезача, не упуская деталей, упомянув дождь, слезы, сцену в спальне. Лицо Вероники постепенно каменело, становилось все более безжалостным, полным презрения.
– Il cafone, – сказала она.
– Что это значит?
Она пожала плечами:
– Многое. Ничего хорошего. Дурак, подлец…
– Как он узнал обо мне?
– Я ему сказала, – заявила Вероника. – Ты недоволен?
– Ну, – начал Джек, – сейчас мне это безразлично. Но когда он размахивал ножом, несколько секунд я…
– Если хочешь знать… – Она обиженно поджала губы. – Иначе он не выпустил бы меня из дома. Устроил бы грандиозную сцену, пошел бы за мной следом. Он пообещал, что, если я назову ему фамилию мужчины, он перестанет меня задерживать. И заверил меня, что не будет беспокоить этого человека, кем бы он ни оказался.
– Возможно, он не считает, что воткнуть человеку нож между ребер – значит побеспокоить его.
– Не шути так. Он на это способен. – Она негромко рассмеялась. – А я-то решила, что с ним, американцем, я буду наконец избавлена от безумной итальянской ревности.
– Кто он? – спросил Джек. – Что делает в Риме? Что вас объединяет?
Вероника открыла рот и тут же закрыла его, не вымолвив ни слова. Она посмотрела на свои руки. На ее хорошеньком кукольном лице появилось хитрое, лукавое выражение, она словно раздумывала, стоит ей говорить правду или нет.
– Почему ты хочешь это знать? – Вероника стремилась выиграть время.
– Если бы кто-то попытался убить тебя, разве ты не захотела бы узнать об этом человеке как можно больше?
– Он живет в Риме уже почти два года. Американская армия платит ему небольшую пенсию. Говорит, что его семья очень богата, но, похоже, родные не высылают ему значительных сумм. Сюда приехал изучать кино. Он помешан на итальянском кинематографе. Хочет стать режиссером или продюсером. Фильм с твоим участием я посмотрела благодаря ему. – Она озорно улыбнулась. – Он говорил, что я непременно должна познакомиться с твоей игрой. Я это сделала, верно?
– О господи.
– Он переводит с итальянского на английский, – продолжала Вероника. – Ради денег.
– Он талантлив? – с любопытством спросил Джек.
– По его мнению, да. Он считает себя самым талантливым человеком в Риме.
– А кто-нибудь еще разделяет его мнение?
– Он вращается в среде полуголодных, никому не известных молодых актеров и литераторов; они твердят ему, что он – гений. – Вероника презрительно рассмеялась. – Они ненавидят всех, кто не принадлежит к их кругу. Он написал сценарий, но не может никому его продать, хотя друзья говорят о его опусе так, словно это «Божественная комедия».
– А что думаешь о нем ты?
– Если все гении такие, как он, то пусть ищут себе других женщин.
– Давно вы познакомились?
– Примерно год назад.
– Как долго живете вместе?
Вероника снова заколебалась, выбирая между правдой и ложью.
– Всего три месяца. Он не давал мне проходу. Он очень красив, – сказала она, как бы оправдываясь.
– Да, верно, – подтвердил Джек.
– Я говорила, что не люблю его, – жалобным тоном продолжала Вероника; ее глаза бегали смущенно и лживо, словно сейчас она не беседовала с Джеком, а оправдывалась перед брошенным ею любовником, обвиняя его. – Я сразу сказала ему, что считаю себя свободной и буду встречаться с другими мужчинами, когда пожелаю. Он сначала согласился, но, добившись своего… – Она пожала плечами. – Словом, он стал вести себя как настоящий итальянец. Если я здоровалась с кем-то на улице, для него это была трагедия. Неудивительно, что он любит Рим. В душе он – итальянец. И теперь эта выходка с ножом… – Она презрительно фыркнула. – Я бы хотела потолковать с ним. Чего он добивается – чтобы я спала с ним, признавшись, что влюблена в другого? А я-то думала, у американцев есть гордость.
– Ты сказала ему, что влюблена в меня? – недоверчиво спросил Джек.
– Конечно.
Длинные нежные пальчики Вероники играли замочком сумки.
– И как он отреагировал на твои слова? – поинтересовался Джек.
– В очередной раз назвал меня шлюхой. Его следовало бы сделать почетным гражданином Италии.
– Тебе он тоже угрожал?
– Нет. Пока нет, – легкомысленным тоном ответила она. – Это еще впереди.
– Что ты собираешься делать? – спросил Джек.
Перед его мысленным взором возникла Вероника, лежащая в луже крови, заголовки газет, заседание суда. «Жаль, я не могу сказать ей, что люблю ее. Хотя бы немного. Она заслужила такое признание».
– Что я собираюсь делать? – Вероника снова пожала плечами. – Ничего. Я не скажу ему, где буду жить. Он меня не найдет.
– Он отправится к тебе на работу, – сказал Джек.
– Он уже там был. Сегодня утром. Мне позвонила подруга. Я возьму двухнедельный отпуск. – Вероника нежно улыбнулась Джеку. – Посвящу это время тебе. И вообще, мне надо отдохнуть. Было бы замечательно, – она опустила ладонь на руку Джека и ласково погладила ее, – если бы мы смогли на эти две недели куда-нибудь уехать.
– Верно, это было бы чудесно, – сказал Джек, кривя душой; его не вдохновляла перспектива провести в ее обществе две недели. – Только я сейчас занят и должен быть в Риме. Он знает, где я остановился. Если я сменю отель, он найдет меня за десять минут.
– Думаю, тебе следует обратиться в полицию. Скажи, что он угрожал тебе ножом. Его поместят на пару недель в камеру, и он перестанет преследовать нас.
Джек убрал свою руку:
– Как ваша фамилия, леди? Де Медичи? Борджиа?
– Что? – недоумевающе произнесла Вероника. – Что ты сказал?
– Пока обойдемся без полиции.
– Мое предложение вполне разумно, – обиженно сказала Вероника.
– Позволь кое-что у тебя спросить. Что ты собираешься делать, когда эти две недели кончатся и я уеду?
– Это я решу потом, – простодушно ответила Вероника.
Джек вздохнул. Будь проклят Деспьер, подумал он. Вчера на виа Венето француз здоровался едва ли не с каждым, кто проходил мимо их столика.
– Есть другой выход, – сказал Джек. Проглотив слюну, он добавил тихим голосом: – Мы можем расстаться.
Сейчас она показалась ему обиженным ребенком.
– Ты этого хочешь?
Джек задумался. Любой ответ не был бы абсолютно правдивым.
– Нет, – произнес он.
Вероника улыбнулась, облизнула край рта. «Когда-нибудь, – сказал себе Джек, – если я познакомлюсь с ней ближе, я отучу ее от этой привычки».
– Я в этом не сомневаюсь. А, ладно, – она резким движением стряхнула крошки с юбки, – я напишу ему письмо. Очень сухое. Посоветую вести себя прилично. Оно остудит его пыл.
– Возможно, – с сомнением в голосе произнес Джек.
Внезапно, теперь, когда решение было принято, он страстно захотел ее. Сидя здесь, держа ее за руку, любуясь гладкой оливковой шеей, поднимавшейся из V-образного разреза свитера, он почувствовал, что поток воспоминаний о вчерашнем дне обрушился на него со всей силой.
– Пойдем ко мне в гостиницу, – произнес он.
Вероника покачала головой.
О господи, теперь она будет кокетничать. Это уже чересчур.
– Нет, – сказала она. – Он наверняка крутится где-то возле твоего отеля, караулит нас. Вот свинья.
– Тогда поедем к тебе, – предложил он.
Она снова покачала головой.
– Нельзя. Я живу в маленькой семейной гостинице. Тебя ко мне не пустят. Там полно священников из Германии, помешанных на вопросах морали.
– Тогда что же мы будем делать? Дождемся темноты и поищем укромный уголок в саду Борджезе?
– Завтра, – сказала Вероника, – я переберусь к подруге. Она весь день на работе; в квартире, кроме меня, никого не будет.
– А как нам быть сегодня?
Вероника усмехнулась:
– Ты не можешь дождаться завтрашнего дня?
– Нет.
– И я тоже. – Она взглянула на часы. – Я буду занята еще два часа. В пять приду к тебе.
– Ты же считаешь, что он может появиться возле отеля, – напомнил Джек.
– Только не в пять часов.
– Почему ты так думаешь?
– Ежедневно в пять часов, – Вероника, собрав свои вещи, встала, – он посещает психоаналитика. При любых обстоятельствах. Не беспокойся. Он не придет сюда.
Она нагнулась и поцеловала его.
– Я выйду первой. Обожди пять минут. На всякий случай.
Он проводил ее взглядом. Длинные темные волосы ниспадали на плечи девушки; бедра Вероники покачивались чуть заметнее, чем обычно, – она знала, что Джек и два официанта смотрят ей вслед; высокие каблуки итальянских туфель кокетливо простучали по мозаичному полу.
«Господи, – подумал Джек, когда дверь закрылась за девушкой и он откинулся на спинку кресла, – в какую историю я ввязался? Стоит ли игра свеч?»
Покинув ресторан, Джек попросил Гвидо отвезти его в посольство и добавил, что потом машина не понадобится ему до восьми вечера. Из любопытства Джек поинтересовался у Гвидо, как итальянец распорядится свободным временем.
– Поеду домой, – серьезно ответил Гвидо, – и буду играть с тремя моими малышами.
– У меня тоже трое детей, – сказал Джек.
– В них – смысл жизни, – заметил Гвидо и неторопливо отъехал от тротуара.
У подъезда посольства стоял молодой, рослый морской пехотинец. Часовой напомнил Джеку о той поре, когда Эндрюс заканчивал учебу в школе. На груди розовощекого парня висели медали, полученные за участие в боевых действиях на Тихом океане и в Корее, а также Серебряная звезда и Пурпурное сердце. Он приветливо, открыто улыбнулся Джеку; солдат выглядел слишком молодо для ветерана любой из войн и не походил на человека, перенесшего ранение. Глядя на высокого, румяного пехотинца, Джек вспомнил о Брезаче. «Какие личные драмы пережил этот часовой? – подумал Джек, заходя в здание. – Чьи двери охраняет он в свободное от службы время? Когда посещает психоаналитика?»
Джек представился девушке, сидящей в приемной, сказал, кого хочет увидеть, и через пару минут уже сидел в пресс-бюро, среди грохота пишущих машинок, напротив Хэнсона Мосса, молодого человека, до перевода в Рим несколько лет прослужившего в Париже.
Мосс располнел на итальянской пище; уютно устроившийся в комфортабельном кресле у стола, заваленного газетами, он казался человеком, лишенным честолюбивых амбиций. Первые пять минут занял вежливый обмен информацией о семьях; Джек объяснил, что взял отпуск на пару недель. Мосс посетовал на то, что итальянская пресса критикует американскую политику не менее яростно, чем французская, а тон статей еще хуже. Наконец Джек назвал причину своего визита.
– У меня есть один знакомый, его фамилия Холт. Он из Оклахомы. Владеет несколькими нефтедобывающими компаниями.
– Госдепартамент, – серьезно произнес Мосс, – расшибется в лепешку ради нефтедобывающей компании. Это известно каждому итальянцу. Какие сложности у мистера Холта? Его поймали на черном рынке, когда он разменивал пятидолларовую купюру?
– Он хочет взять ребенка на воспитание, – пояснил Джек.
– Зачем это ему понадобилось? Хочет увезти из Италии сувенир на память о путешествии?
Джек вкратце обрисовал некоторые из проблем Холтов. Упоминать шестилетнее заключение он не счел нужным.
– Здесь, наверно, есть специалисты по таким делам, – сказал Джек. – Я решил, что вы можете посоветовать, к кому обратиться.
Мосс почесал затылок:
– Я думаю, вам нужен Керн из консульства. Вы его знаете?
– Нет, – ответил Джек.
Мосс поднял трубку и набрал номер:
– Мистер Керн, это Мосс из пресс-бюро. У меня тут один мой друг. У него проблема. Мистер Эндрюс из парижской штаб-квартиры НАТО. Он приехал ненадолго. Вы не могли бы принять его прямо сейчас? Спасибо.
Он опустил трубку.
– Колеса смазаны. Передайте вашему приятелю – если у него есть старая заброшенная скважина, которую он не использует, пусть пригласит меня. Я буду с радостью присматривать за ней.
– Непременно. – Джек встал.
– Погодите-ка. – Мосс отыскал на столе среди бумаг визитную карточку. – Сэмюэл Холт. Это он?
– Да.
– Сегодня я приглашен к нему на коктейль. – Мосс уставился на карточку. – Палаццо Павини. Недурно, а? Вы там будете?
– Да, – ответил Джек.
– Прекрасно. Тогда до встречи. Будьте осторожны с Керном. Он гомосексуалист.
Керн оказался крупным печальным мужчиной с лысеющей головой, большим носом и землистым лицом. На нем был строгий черный костюм и рубашка с накрахмаленным воротничком. На столе у Керна царил идеальный порядок, в пластиковых пеналах для входящих и исходящих документов лежали аккуратные стопки бумаг. Угрюмый, подозрительный, он производил впечатление человека, наводящего страх на своих подчиненных и выдающего визы на въезд в Соединенные Штаты крайне неохотно. Джеку, повидавшему за годы службы в НАТО немало чиновников государственных учреждений, уже попадались подобные лица. Их обладатели смотрели на всех иностранцев как на реальных или потенциальных врагов Америки. «Уж я-то знаю цену союзническим обязательствам», – как бы говорил Керн. Он слышал скрытые грозные ноты в кротких голосах претендентов на получение визы, видел фальшь и корысть, поселившиеся в их душах.
– А какой у вас тут интерес, мистер Эндрюс? – спросил Керн, когда Джек рассказал о Холтах и их желании взять ребенка на воспитание.
Сам вопрос и тон, которым он был задан, содержали намек на то, что Джеком, несомненно, руководит какой-то неблаговидный мотив.
– Никакого, – ответил Джек. – Просто мистер Холт – мой друг…
– А, – протянул Керн, – друг. Давно вы его знаете?
– Нет. – Джек не мог сказать Керну, что познакомился с Холтом вчера вечером. – Я подумал, что мое личное участие может немного ускорить процедуру…
– Личное участие. – Керн произнес эти слова так, словно речь шла о взятке. – Понимаю. У нас нет твердой политики в таких вопросах, но вообще-то подобные акции нами не поощряются. Дети, различие в вероисповедании…
Керн медленно развел руками; жест этот не предвещал ничего хорошего.
– Всегда есть опасность нежелательных осложнений. И все же, поскольку он ваш друг, а вы друг Хэнсона Мосса… Я поговорю с итальянской стороной.
– Я буду вам крайне признателен. – Джек обрадовался, что визит подходит к концу.
Керн пристально посмотрел через стол на Джека:
– Вы готовы поручиться за вашего протеже?
Одолев сомнения, Джек произнес:
– Конечно.
– Это может способствовать благоприятному исходу дела, – торжественно провозгласил Керн; выдвинув ящик стола, он извлек оттуда папку и положил ее перед собой. – Оно уже попало ко мне. Предварительные материалы. – Раскрыв папку, он уткнулся в документы. – Человек, желающий взять ребенка, должен удовлетворять некоторым требованиям. Прежде всего медицинским.
– Я уверен, они оба совершенно здоровы, – поспешно сказал Джек.
– Итальянское правительство ставит следующие условия. – Керн посмотрел на лежащие перед ним бумаги. – Глава семьи, желающей взять ребенка, должен быть не моложе пятидесяти лет; он также обязан представить справку от итальянского врача, удостоверяющую его неспособность иметь собственных детей, то есть стопроцентную стерильность. – На лице Керна появилась гнусная улыбка. – Ваш друг может принести такую справку?
Джек поднялся:
– Если не возражаете, мистер Керн, я предложу мистеру Холту зайти к вам и ответить на ваши вопросы.
Ради Мориса Делани Джек был готов совершить многое, но он не мог поручиться за стопроцентную стерильность миллионера. Это выходило за пределы обязательств, налагаемых долгом дружбы.
– Очень хорошо. – Керн тоже встал. – Я с вами свяжусь.
Шагая в сторону отеля, Джек испытывал облегчение оттого, что визит к Керну завершился и он покинул его кабинет. «Кабинет чиновника, – с отвращением подумал он, вспоминая собственный офис. – Вот наилучшая питательная среда для бунтарских и анархических настроений».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?