Читать книгу "Шаг во тьму"

– Ага, к чаю… Знаем мы ваш чай. Нет, чтоб хоть раз в год просто так старика навестить. Куда там!

Он раздраженно хлопнул правой рукой и протезом левой по колесам кресла, от души дернул ободы. Развернул кресло и покатил по коридору обратно. Пробурчал, не оглядываясь:

– Ты так совсем мою девочку ухайдокаешь, Крамер… Который уже раз за месяц?

Я ничего не ответил. Просто прикрыл дверь и пошел следом.

Нам сегодня предстоит серьезный разговор – но не сейчас. Старик может брюзжать, может злиться, но он человек дела. И поэтому сейчас…

– Продукты пока разгрузи, – скомандовал Старик и повернул влево.

Туда, где когда-то была другая квартира, пока Старик не объединил весь первый этаж в одну. Он покатил в дальний конец дома, а я прошел на кухню и стал разгружать пакеты.

Потом пошел в гостиную, но не удержался, заглянул в кабинет. Как всегда, здесь пахло книгами, а на столе – огромном, как бильярдный, письменном столе в четверть комнаты – кавардак из исписанных листов бумаги, раскрытых книг, вверх и вниз разворотами, чтобы не перелистывались и не захлопывались, томов побольше и огроменных томищ.

Поверх всего – одна из их книг. Издали разворот, если не всматриваться, похож на обрывки жирной паучьей сети. Ближе к краю стола разложен еще какой-то старинный фолиант…

Здесь вообще много книг.

И современных – самых разных, от медицинских словарей до лингвистических пособий, – и старых. Три стены в книжных полках, и все забиты книгами. Самые старые собраны в углу слева от окна – там, где их никогда не настигнет прямой солнечный свет.

Здесь у Старика есть все, о чем только может мечтать библиофил-старьевщик – и даже больше. Больше всего трактатов по черной магии, в основном пражских изданий. Впрочем, не уверен, что от этих пыльных старинных фолиантов так уж много пользы.

Но есть и стоящие вещи. На средних полках, куда старику удобнее всего дотягиваться, сидя на кресле-каталке. Здесь – настоящие черные псалтыри. Всего на двух полках. Не так много, как мне хотелось бы… Каждый черный псалтырь, вставший на эти полки, это теплое напоминание о том, что еще одна из этих чертовых сук – из действительно опасных чертовых сук! – больше никогда не будет приносить жертв под винторогой мордой.

Были и вовсе уникальные – вроде «Malleus Maleficarum».

То есть оба. И та подделка, которая выдается за «Malleus Maleficarum», этих «Молотов» даже несколько, разных изданий – на верхних полках, среди прочей старинной макулатуры, от которой почти никакой пользы.

Но у Старика есть и другой «Malleus Maleficarum» – настоящий. Написанный теми, кто вправду знал, что из себя представляют эти чертовы суки, чем они действительно опасны, а главное – как их бить. Потому что они на самом деле дрались с чертовыми суками…

Дрались до тех пор, пока чаща весов не склонилась в другую сторону. Пока эти чертовы суки не подмяли под себя сначала церковных иерархов, их руками раскурочили инквизицию изнутри, а потом сами стали невидимыми хозяевами всей Европы… а теперь, похоже, и всего мира.

Теперь охотников почти нет. Архивы инквизиции сожгли, вместо них распространили странные якобы пособия для инквизиторов, полные чепухи и бреда, вроде того подложного «Молота». Чтобы даже те немногие, кто соприкоснулся с этими чертовыми суками – но каким-то чудом вырвался, уцелел, что-то понял и решил бороться, – все равно оказался беспомощен, как слепой котенок. Попытаешься разобраться, что к чему, как с этими чертовыми суками можно бороться, попытаешься найти хоть какие-то крупицы знания, – а получишь записки сумасшедших женоненавистников, которые в лучшем случае собьют с толка, а в худшем – запутают так, что сразу же и попадешься…

Я оглядывал все эти ин-фолио и ин-кварто с «живыми» обложками, узоры на которых плывут в глазах. Особенно те, на которых узор не просто выгравирован, а набран из разных металлов, как мозаика. Эти сделаны искуснее, и эффект сильнее.

Я пытался отыскать такой же, как видел ночью – но ничего подобного не было.

Разве что… В самом углу, возле крошечного томика «Молота» на старославянском – перевода того исходного, первого «Молота», – стояла большая книга в металлическом переплете, и она…

Я прищурился, приглядываясь. Рисунок похож, те же спирали из шестеренок, и ощутимо плывут в глазах, – но вовсе не с той сводящей с ума силой, что была у книжки в алтаре. Хотя… Может быть, если развернуть переплет лицом…

Я вцепился в холодный переплет, чтобы вытянуть с полки тяжелый том.

За спиной скрипнули колеса.

– Поставь книжку, Крамер. Сколько раз повторять: руки надо мыть, прежде чем трогать такие вещи! Мыть руки надо! Сколько раз говорить?

Я смутился и задвинул книжку обратно на полку. Мыть… Мыть руки надо после того, как потрогал эту дрянь.

– Дед Юр, я все хотел спросить…

– Ну?

– Сколько лет было той, с сорока двумя?

Старик подозрительно разглядывал меня.

– А с чего это такой интерес?

– Ну так… Вдруг сообразил, что не знаю. А надо бы. Если хочу стать когда-нибудь таким, как ты.

Я улыбнулся – но Старика на телячьих нежностях не проведешь. Он поднял указательный палец и прицелился в меня:

– Ты мне это брось, Крамер! Таким, как я… Ты что, всю жизнь собираешься только этим и заниматься?

– Тонкое искусство охоты требует постоянного совершенствования, вплоть до самоотреченья, – процитировал я из «Молота».

Старик хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Охоты! На кого – охоты? Мы вычистили и город, и все вокруг. Здесь их больше нет. А если какая-то случайно и забредет к нам, в нашу глухомань, то это будет мелочь. Тебе с лихвой хватит того, что ты уже можешь. И… – он осекся. Внимательно поглядел на меня. – Или ты опять кого-то из другой области собираешься, засранец?!

– Ну почему сразу из другой области… Можно же и просто учиться. На всякий случай. Кто-то ведь должен…

– Ты жить должен! Жить! Вот чему тебе надо учиться!

– Но деда Юра, я же…

– Ты на остальных наших посмотри, – перебил меня Старик. – У Гошки вон, уж вторая девчушка родилась. Серебряков тоже времени даром не теряет, кобелина, уж полгорода девок перепортил, наверно… А ты?

– Что – я?

– А то, что ты уже не живешь! Ты уже фанатиком стал. Это уже болезнь. Ну сколько тебе можно объяснять, что охота – она ради жизни. Чтобы убрать то, что мешает – и спокойно жить дальше. Жить! Охота ради жизни, а не жизнь ради охоты! Понимаешь?

Я прикрыл глаза, прислушиваясь к себе:

– Пора, кажется…

– Ты меня не слушаешь! – Старик врезал кулаком по подлокотнику.

Но тоже замер. Поморщился, нехотя кивнул.

– Да, пора… Но учти, Крамер. Это последний раз вне расписания. Две недели я тебя к ней больше близко не подпущу! Понял?

Я кивнул, слушая уже не Старика – а то, что творилось во мне.

Глубоко в голове родился холодный ветерок.

Эти холодные мазки по вискам изнутри – лишь на первый взгляд схожи. Если знать, на что обращать внимание, легко заметить, что каждый налетает по-своему. Все разные, – как и лица их хозяек.

Эти ледяные пальчики – холодящие не как лед, а как душистый бергамот, – принадлежали той же, что касалась меня на дороге перед домом. Только на этот раз касание было не заискивающим, а чуть удивленным. Озабоченным.

Все еще по-доброму. Пока еще так, как вы удивляетесь, когда хороший знакомый вдруг взял и сделал вам какую-то гадость. Сделал – но вы все еще отказываетесь поверить в это. Не хотите…

III. РУЧНАЯ ДЬЯВОЛИЦА

Она все еще была красива.

Несмотря на то, что было ей уже за сорок, и лицо ее – крупные, правильные черты, породистое немецкое лицо, – сейчас застыло. Угрюмое, жесткое, тесаное из камня.

Несмотря на полное отсутствие макияжа и простую, грубоватую одежду – дешевенькое синее платье прямоугольного покроя, едва прикрывшее колени, на щиколотках пятна зеленки, голые ноги.

Несмотря на два шрама на лбу, справа и слева у самого основания волос. Округлые бляшки, от которых раскинулись лучиками во все стороны маленькие шрамы, – звезды исковерканной кожи.

И все равно она была красива. Очень.

Она лежала на широком дубовом столе, прикрученном к полу. Поверх запястий, щиколоток, шеи и лбу – кожаные ленты-захваты, прижимая ее к столешнице.

Над левой рукой капельница. По пластиковой трубке медленно струится физраствор, а вместе с ним что-то зеленоватое. И по мере того, как это втекало в ее вену, в комнате становилось тяжелее и тяжелее. Холодный ветерок в моей голове превратился в два ледяных обруча, стиснувших виски.

Можно начинать.

Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Вытаскивая из памяти все те приемы, которым научился здесь же, в этой самой комнате…

Здесь пахло женским телом, которое можно было бы мыть и чаще. Был в воздухе привкус хлорки, оставшийся после уборки. Но куда сильнее всего этого – аромат кокоса.

И еще – непрестанная возня справа от стула. Там вдоль стены протянулся ряд маленьких клеток. Четыре из них были заняты.

Не открывая глаз, я провел рукой по верхушке клеток, по холодным стальным спицам. Щелк, щелк, щелк – следом за моими пальцами. Крысиные резцы хватали воздух, где только что был мой палец, клацали по стальным прутьям клетки, – но едва ли чувствовали боль.

Слишком голодны, чтобы обращать на нее внимание. Третий день без еды. И теперь этот запах кокосового масла. Он сводил их с ума…

Та, что лежала на столе, посмотрела на меня.

Теперь ее лицо не было бесчувственной маской манекена. Теперь там были чувства. Даже слишком много.

Ее глаза… Ярость… Ярость…

Я почувствовал, как ее внимание сосредоточилось на мне. Ярость, что душила ее и не находила выхода, и усиливалась оттого, что она вдруг обнаружила, что не может двигаться, – теперь нашла выход.

Порыв холода в висках – и ледяной волной меня обдал ужас, беспричинный, но ему и не требовалось причин, так жутко мне стало, – рефлекторно я замер, затаил дыхание, внутренности сжались в комок…

Всего на миг. Я был готов к этой ледяной волне, и тут же вынырнул из нее.

Прошлой ночью, возле дома той чертовой суки, я был раскрыт. Чтобы она не заметила, а если заметила, то не поняла. Чтобы посчитала лесной зверюшкой, тварью бессловесной, не понимающей, что откуда берется…

Но сейчас я не старался прятаться – сейчас я принимал бой. Сейчас я не отступал, а закрылся. Вытеснил ее вторжение, выдавил из себя то, что она пихала в меня.

И следил за своими эмоциями, чувствами, мыслями. Я неплохо выучил механику моей души – по крайней мере, то, что плавает по поверхности. Это я знаю не хуже, чем мышцы своего тела. И сейчас я следил за малейшими изменениями, которые она пыталась вызвать, – я тут же гасил их.

И так же, как в качалке, на тренировках тела я слежу за ритмом дыхания, за тем, чтобы движение шло правильно, – так сейчас я поддерживал в себе нужный букет эмоций, помогавших мне держать в узде мой ум.

Она чувствовала это. Для нее моя голова – прозрачный аквариум, где вместо рыбок мечутся обрывки мыслей и эмоций, а на дне колышутся водоросли памяти и ассоциаций. Для нее, когда-то пользовавшейся людьми, как вещами, было очевидно, что я сопротивляюсь ее попыткам влезть в меня. Яснее ясного. Обычный человек никогда не бывает в таком состоянии, в котором сейчас находился я. Пытался удержаться. Балансировал…

Она чувствовала, что я сознательно задушил приступ паники. Чувствовала, что мне далось это без труда. Чувствовала и то, что я не собираюсь впускать ее, не собираюсь подчиняться. И вся ярость, занесенная в ее вены той зеленоватой дрянью – обратилась на меня.

Ярость и все то, что у нее еще осталось, – после того, как ей пробили лобные доли.

А умела она многое. До того, как попала на этот стол, она прекрасно научилась копаться в головах людей. Заставлять других чувствовать то, что хотела она. Направлять их делать то, что угодно ей… Желать того же, чего хотела она…

И ярость. Ярость душила ее сейчас, подстегивая, наполняя силой, требуя выхода. Точки приложения…

Невозможно было поверить, что всего четверть часа назад это же существо касалось меня – легко, так легко, что я едва заметил! Призрачный ветерок в голове был легким и дружелюбным, тактично убирался прочь, едва чувствовал, что его встречают без радости. То была заискивающая улыбка, не встретившая ответа…

Сейчас в моей голове вращались ледяные жернова. Тяжелые, яростные, неумолимые.

Перемалывая все, до чего дотягивались.

Выдергивая из моей защиты то одну эмоцию, то другую, – и изничтожая.

Огонь, который я так старательно раздувал в себе – давай, сука! попробуй! тебе не сломать меня! не испугать! – вдруг стал прозрачным, наигранным, неуверенным. У меня уже не было этого злого куража – я лишь цеплялся за него, за память о нем. Цеплялся из последних сил, и уже не за что было цепляться, лишь тень…

Уверенность в том, что я куда сильнее этих человеческих остатков, разложенных на столе – выдохлась, растворилась, пропала…

Знание, что я владею множеством приемов, как противостоять этим чертовым сукам – сменилось растерянностью. На самом деле, я же ничего не умею, совсем ничего…

Накатило ощущение, что меня предали, будто я потерял что-то, что-то очень важное… Ну разве не смехотворно: я, дурак, надеялся, что смогу противостоять ей. Ей, которая сейчас шутя пробивала все мои щиты, раскидывала заслоны, а я-то так настраивался, так выверял нужные эмоции, так раздувал их, – все то время, пока зеленоватая отрава струилась в ее кровь и начинала действовать…

Только я знал, что это – шло не из глубины меня, а просачивалось снаружи. Ее жернова почти смололи мою защиту, вот что это такое.

Блеснула злость – как же легко я ломаюсь! – и я встряхнулся, зацепился за эту злость, раздул ее. Пусть злость на себя самого, но главное – что это злость. Яркая, колкая злость – спасительное чувство! Не столь хорошо, как уверенность в себе, но хоть что-то. Выставить ее впереди, щитом!

Я еще могу сопротивляться! А ты, сука, все еще не можешь делать со мной все, что тебе хочется…

Жернова давили все тяжелее, но я еще выдерживал ее удары, не давал ей разорвать мою волю на сотни бессмысленных обрывков. Я еще держался…

Зеленоватая дрянь, разбавленная физраствором, все струилась в ее вены. Лицо становилось все жестче. С каждым вздохом – злым коротким всхлипом – резко поднималась грудь, натягивая платье. Жилы на шее натянулись, она вздрагивала всем телом, вырываясь из кожаных захватов. И скрежет…

Ее пальцы сжимались и разжимались – единственное движение, доступное ей – и длинные ногти скребли стол, царапали дерево.

Злоба и ярость – её ярость! – я кожей чувствовал их. Жернова в моей голове стали невыносимо тяжелы, разрослись, расползлись во все стороны, подминая мои чувства и мысли, – мне уже не хватало сил выталкивать ее. Я не успевал выправлять все те вмятины, все сбои в моей душевной механике, которые она вызывала. Все равно что пытаться молоточком выправлять вмятины на машине – когда вокруг носится амбал с кувалдой и крушит, крушит, крушит…

Я уже был выжат до предела. Руки дрожали, глаза заливал пот. Я еле дышал. А она…

Зеленоватая отрава и мое противодействие только сильнее раззадоривали ее. Уже не два жернова, не пять, не дюжина – они были со всех сторон, оглушительный шторм ледяных глыб. И еще несколько минут будет только хуже. Это еще не пик ее ярости, далеко не пик…

Пора. Пора, иначе будет слишком поздно!

Моя правая рука лежала на рычаге, соединенном с дверцей клетки. Я нажал на него.

Несколько секунд, мне нужно выдержать всего лишь пару секунд…

Скрежет петель, пока поднимается дверца. Звон тонких длинных цепочек, разматывающихся с бешено вращающихся барабанов, и еще быстрее стук маленьких лапок…

Серые тельца одно за другим вылетали из клетки, проносились через комнату к столу – и вспрыгивали на него. К обнаженным ногам, смазанным кокосовым маслом.

Она взвизгнула, когда первая крыса приземлилась прямо на ногу, вонзив в кожу коготки, пытаясь вонзить и клыки, – и тяжесть свалилась с меня.

Ледяные жернова в моей голове рассыпались, пропали, словно их и не было. Сука переключилась на крыс.

Я получил передышку, чтобы восстановить свою защиту. Собрать перемолотые ею ощущения, мысли, эмоции – этих трусливо разбежавшихся с поля боя солдат – и вновь выстроить их в нечто боеспособное. Залатать все бреши. И сделать это быстро, очень быстро. Передышка вот-вот кончится.

Крысы вспрыгивали на стол, к ее ногам – и одна за другой заходились в визге, больше похожем на крик. Пулей слетали со стола и неслись прочь, забиться в угол подальше, но поводки рвали их назад, к клетке.

Издали я чувствовал накаты страха, – шлепки, которыми она потчевала голодных крыс. Но если я знал, что это наносное, мог этому сопротивляться, не пускать в себя, – глупые твари не могли. Укол паникой – и они неслись прочь, забыв обо всем.

И тяжелые жернова вгрызлись в мою голову…

Скрип ногтей по столу, ее ярость – этой ярости было все больше и больше. Цепная дьяволица переплавляла ее в тяжесть ударов, которые обрушивались в меня, в труху перемалывали все мои попытки противостоять…

Моя защита трещала по швам – и тут давление ослабло.

Крысы. Серые твари опять штурмовали стол. Голод, пахнущие кокосом ноги женщины… А теперь еще из ранок от их коготков – выступили капли крови. После трех дней голода эти запахи сводили их с ума.

Она колола их ударами паники, крысы визжали и слетали со стола, прочь от ее ног – но через секунду снова лезли на стол. Голод вытеснял страх.

Они лезли, она отгоняла, они опять лезли, она опять отгоняла…

Но теперь жернова в моей голове не пропадали. Она уже приноровилась отталкивать крыс, едва обращая на них внимание – примитивные животные душонки, предсказуемые, легко управляемые. А вот я… Ее бесило, что она не могла подмять меня. И еще она чувствовала, что это я привел этих маленьких кусачих тварей, вывалил их на нее.

Отмахиваясь от них, она пыталась сосредоточиться на мне…

+++

…время иногда становится другим.

Я знаю, что прошло около четверти часа – но кажется, что все это длится вечность.

Женщина на столе, скребущая дерево ногтями. Я, замерший на стуле, взмокший от напряжения. Крысы, неутомимо штурмующие стол.

Теперь, правда, не четыре – всего лишь две. Двух других я затащил обратно в клетку.

Ярость по-прежнему душила ее, – и казалось, что она никогда не устанет. Жернова были все такими же тяжелыми, все такими же быстрыми…

Но уже не такими опасными. Выдержав её первый натиск, второй, потянув время с крысами, я дал памяти пробудиться окончательно, дал рефлексам развернуть свои боевые порядки. Теперь я не вспоминал ее ухватки, а чувствовал их. Видел, куда будет следующий укол. Знал ее следующий шаг. Угадывал, как еще она попытается влезть в меня вот сейчас… Приноровился. Успевал выправлять то, что она меняла во мне, – успевал быстрее, чем мололи ее жернова.

Сначала с четырьмя крысами, на которых ей приходилось отвлекаться.

Потом с тремя.

Теперь…

Я положил руку на клетку, нащупал ручку маленького барабана и стал вращать. Наматывая стальную цепочку, что тянулась к ошейнику крысы.

Сначала шла легко, потом натянулась… Крысе дел не было до моих желаний. Она рвалась к столу, к ногам женщины.

Жернова стали чуть проворнее. Теперь ей приходилось отгонять от себя всего одну крысу.

Вторая, чей поводок я вытягивал, яростно пищала и рвалась к столу, пытаясь перетянуть. Ехала когтями по паркету, цепляясь, не желая удаляться от стола, и визжала, визжала, визжала…

Потом метнулась к клетке, дав поводку провиснуть, вцепилась в него зубами. Зазвенел металл. Она молотила зубами стальную цепочку.

А я стискивал пальцами барабанчик, тянул ее к клетке – и сбрасывал ледяные щупальца, лезшие в меня.

Они чуть ослабевали, когда оставшаяся крыса бросалась на ноги, но крыса с визгом слетала со стола, металась по полу, – и жернова наваливались, наваливались, наваливались… А крыса уже неслась обратно к столу, к кокосовым ногам… Снова и снова…

Но за всем этим, за всей ее яростью – я чувствовал и ее удивление.

Обычно я не выдерживал долго с одной свободной крысой. Обычно я лишь чуть оттягивал вторую, а потом опять отпускал. Чтобы опять бежала к столу, чтобы дьяволицу отвлекали две крысы.

Но сегодня я выдерживал и с одной. Все еще выдерживал…

То ли наконец-то сказалось то, что таких схваток я провел не один десяток, выучиваясь управлять своими эмоциями. А может, из-за того, что случилось прошлой ночью. Да, мне вчера досталось – но ведь не сломало же! И сон, опять этот чертов сон… И теперь на донышке души теплилась, никуда не пропадая, злость на ту чертову суку. Злость и знание, что я выдержал ее удар страхом, переборол его. Может быть, в этом все дело. Ведь то, что нас не убивает, делает нас сильнее…